ГЛАВА 2

Утро понедельника пахло мокрым асфальтом и дешевым стиральным порошком. Я стояла на платформе, зажав между пальцами недокуренную сигарету, и смотрела на то, как солнце пытается пробиться сквозь плотную пелену серо-молочных облаков. Воздух был таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом для рамена. Моя рутина мало чем отличалась от движения пригородных поездов. Она была лишена всякого внутреннего смысла, но обладала пугающей, механической точностью. В семь утра я просыпалась под гул первой электрички, выпивала стакан водопроводной воды, чтобы заглушить тупую боль в желудке, и отправлялась в лапшичную. В четыре часа дня моя смена заканчивалась, Сато-сан молча протягивал мне конверт с дневным расчетом, и я оказывалась предоставлена самой себе. Точнее, той пустоте, что ждала меня за пределами кухни. Вместо того чтобы возвращаться в душные шесть татами, я уходила бродить. У моих прогулок не было конечной точки. Я просто выбирала направление и шла до тех пор, пока ноги не начинали наливаться свинцовой усталостью. Больше всего меня тянуло в пригород — туда, где Токио окончательно терял свой глянцевый, неоновый блеск и превращался в бесконечные ряды серых бетонных заборов, опутанных ржавой колючей проволокой. Я могла часами идти вдоль бесконечной разделительной полосы шоссе, мимо заброшенных пустырей, заросших жесткой сорной травой, и унылых складских помещений. На этих пустырях вечно валялся какой-то хлам: разбитые пластиковые ящики из-под пива, старые автомобильные покрышки, в которых застаивалась дождевая вода, и выцветшие вывески несуществующих контор. В этих индустриальных, полумертвых пейзажах было своего рода меланхоличное изящество. Бетон не пытался казаться чем-то большим, чем он есть. Он был честным в своем уродстве. Иногда я доходила до старых железнодорожных насыпей на окраине. Там, между рельсами и глухими стенами заводов, тянулись узкие тропинки, засыпанные мелкой серой галькой. Я шла по ним, балансируя на ржавых рельсах, и слушала, как где-то вдалеке, за пеленой смога, шумит автострада. Мир вокруг казался огромным аналоговым механизмом, который продолжает работать просто по инерции, хотя главный заводной ключ давно потерян. По пути мне часто встречались сверстники. Группки студентов или старшеклассников, у которых только что закончились дополнительные занятия. Они шли шумными стайками, толпились у ярких витрин круглосуточных минимаркетов Lawson, смеялись над какими-то своими, понятными только им шутками. У каждого в руках был телефон — новенькие, блестящие раскладушки кислотных цветов с привязанными к ним цепочками брелоков. Они без конца щелкали крышками, отправляли почту, фотографировали друг друга на встроенные пиксельные камеры и казались мне существами с совершенно другой планеты. Я смотрела на них сквозь стекло автобусных остановок или из-за спин прохожих, чувствуя, как между мной и ними разрастается невидимая, но абсолютно непроницаемая стена. Это не была обида или зависть. Скорее, легкое недоумение. Как можно так искренне радоваться покупке нового диска или планировать поездку на море в следующем месяце? Как они ухитряются не замечать, что весь этот мир — лишь тонкая фанера, за которой копошится абсолютная, ледяная тьма? Их голоса долетали до меня словно сквозь слой ваты. Я была для них невидимкой — бледная девушка с небрежной короткой стрижкой, в застиранной майке и старых кедах, от которой слегка пахло табачным дымом и соевым соусом. Мы существовали в разных временных потоках. Их время стремительно неслось вперед, в технологичное и яркое будущее нового века. Мое время закольцевалось и медленно вытекало через крошечную трещину на дне колодца. Когда небо над пригородом окончательно приобрело цвет мокрого асфальта, я повернула назад, к старым торговым рядам у станции. Здесь, в лабиринте узких улочек, где крыши домов почти сходились над головой, прятался крошечный букинистический магазинчик. Его вывеска давно выцвела, а деревянная дверь скрипела так протяжно, словно умоляла, чтобы её наконец оставили в покое. Внутри пахло старой бумагой, сухим клеем и кошачьим кормом, хотя никакого кота я там никогда не видела. Хозяин лавки — сгорбленный старик в толстых роговых очках — сидел за конторкой под тусклой желтой лампой и читал какую-то пожелтелую газету. Он даже не поднял головы, когда зазвонил дверной колокольчик. Он знал меня. Я была той странной девицей, которая часами перебирала коробки с уцененными книгами у самого пола. Я прошла в самый дальний угол, где на деревянных стеллажах, прогнувшихся под тяжестью макулатуры, пылилась художественная литература. Мои пальцы медленно скользили по корешкам. Книги здесь стоили копейки — те, от которых приличные люди избавлялись во время генеральной уборки. Сегодня мне повезло. В самом низу, зажатый между потрепанным кулинарным справочником и чьим-то старым альбомом по садоводству, лежал невзрачный томик. Ранние рассказы Рюноскэ Акутагавы. Обложка была слегка подмочена с угла, а страницы пожелтели от времени и стали шероховатыми, как сухие осенние листья. Я открыла книгу наугад. «Человеческая жизнь — штука куда более короткая, чем порядочные четки...» — прочитала я про себя. Строчка легла на мое настроение идеально, словно деталь пазла. Я закрыла книгу и подошла к кассе. Вытащила из кармана джинсов горсть монет — всё, что осталось после покупки пачки сигарет и проездного. Пальцы у меня слегка замерзли, и мелочь с тихим звоном посыпалась на деревянную стойку. Сто иен. Пятьдесят иен. Несколько ржавых десятииеновых монеток. Я принялась медленно, одну за другой, пересчитывать их, пододвигая к старику. На лицевой стороне десятииеновых монет был изображен зал Феникса в храме Бёдо-ин. Я смотрела на эти крошечные рельефные крыши старого храма и думала о том, сколько чужих рук держали эти кусочки бронзы до меня. Сколько людей пытались выменять их на еду, сигареты или право доехать до дома. Теперь эти монеты купят мне несколько часов чужого одиночества, аккуратно напечатанного на типографской бумаге. Старик молча сгреб мелочь своей сморщенной, похожей на древесную кору ладонью и пододвинул книгу ко мне. Он не стал заворачивать её в бумажный пакет — знал, что я сразу спрячу её в свой рюкзак. — Хороший выбор, — тихо прохрипел он, когда я уже взялась за ручку двери. Это были первые слова, которые он произнес за все те месяцы, что я к нему заходила. Я обернулась, но он уже снова уткнулся в свою газету, словно и не уходил из своего личного, герметичного мира. Выйдя наружу, я почувствовала, как на лицо упали первые холодные капли. Начинался вечер. Поезда на насыпи загрохотали с удвоенной силой — час пик. Я поправила лямку рюкзака, в котором теперь лежала книга Акутагавы, и пошла к своей станции. Мой день был завершен. Рутина послушно поглотила еще четырнадцать часов моей жизни, приблизив меня к заветной дате еще на один шаг. И в этой предсказуемости была своя, пускай и глубоко извращенная, но очень надежная умиротворенность.