ГЛАВА 3

Дождь застал меня на полпути к дому. Он не обрушился внезапно, а пошел ровно и тяжело, мгновенно превратив сухие сумерки в сплошную серую стену. Покупатели у вокзала торопливо раскрывали прозрачные пластиковые зонты, похожие на огромных медуз, застрявших в воздухе. Я же шла с непокрытой головой, чувствуя, как холодные струи стекают по шее, пропитывают застиранную майку и тяжелыми каплями падают с коротких прядей волос прямо на ключицы. Книга Акутагавы в рюкзаке была надежно спрятана между пластинками, и это было единственным, что меня по-настоящему заботило. Сама я была привычна к сырости. В конце концов, когда внутри тебя раскинулось целое ледяное море, несколько литров токийской дождевой воды снаружи уже ничего не способны изменить. Взбежав по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж своего дома, я провернула ключ в замке. В прихожей по-прежнему пахло старой обувью и сыростью. Лампа над головой привычно мигнула, заливая крошечный коридор своим мертвенным, гудящим светом, я сбросила мокрые кеды, прошла в комнату и, не зажигая верхнего света, опустилась на татами прямо у окна. Вентилятор с зелеными лопастями был выключен. В тишине, нарушаемой лишь мерными ударами капель о жестяной козырек и далеким, приглушенным гулом уходящей электрички, комната казалась склепом. Я вытащила из кармана джинсов пачку Seven Stars, но пальцы так сильно дрожали от сырости, что зажигалка сработала только с четвертого раза. Желтый огонек на мгновение выхватил из темноты мои бледные колени. Я сделала затяжку, закрыла глаза и откинула голову назад, прислонившись к прохладной стене. Дым заполнил легкие, и вместе с ним в темноте моей памяти, словно проявившийся снимок полароид, начало проступать то самое лето. Два года назад. Октябрьская поляна в пригороде Киото, куда мы с бабушкой поехали, когда врачи в первый раз сказали, что надежды почти нет. Депрессия не приходит с грохотом или театральным пафосом. Она не похожа на шторм, который сносит крыши домов. Скорее, она напоминает густой осенний туман, который подбирается к твоему крыльцу на цыпочках, бесшумно, дюйм за дюймом, пока в один прекрасный день ты не обнаруживаешь, что мир вокруг потерял все свои цвета, контуры и запахи. Ты протягиваешь руку, чтобы коснуться чего-то привычного, например, теплой бабушкиной ладони, но твои пальцы натыкаются лишь на холодную, вязкую пустоту. Сначала я перестала чувствовать вкус еды. Лапша в школьной столовой стала казаться мне теплой мокрой бумагой, а зеленый чай, безвкусной подогретой водой. Затем из моей жизни ушли звуки. Голоса одноклассниц, обсуждавших новые J-pop группы и грядущие каникулы, доносились до меня словно из-под толщи воды. Я видела, как шевелятся их накрашенные губы, видела, как они смеются, демонстрируя свои безупречные зубы, но до моего сознания долетал лишь невнятный, белый шум. Они были живыми. Их колодцы были доверху наполнены чистой, бурлящей водой. Мой же колодец стремительно промерзал до самого дна. Помню, как в один из тех серых дней я сидела на уроке литературы. Учитель, монотонно бубня, разбирал какое-то стихотворение эпохи Мэйдзи. Я посмотрела на свои руки, лежащие на деревянной парте. Они казались мне чужими. Словно я управляла этим телом с помощью невидимых, бесконечно длинных нитей, находясь при этом где-то очень далеко. Возможно, на обратной стороне Луны. Я взяла канцелярский нож, которым мы затачивали карандаши, и медленно, без всякой злости или обиды, провела острием по подушечке указательного пальца. Выступила густая, темная капля крови. Я смотрела на неё около минуты с глухим, тупым любопытством. Боли не было. Совсем. Именно тогда я поняла: то, что составляло суть меня, Мидори, уже умерло. Осталась лишь оболочка, которая по какому-то нелепому недоразумению все еще продолжает дышать, ходить на работу и пересчитывать медные монеты в букинистических лавках. Когда бабушка умерла, этот туман окончательно победил. Он заполнил всю мою квартиру в шесть татами, вытеснив из неё кислород. Я открыла глаза. Окурок сигареты обжег мне пальцы. Я бросила его в пустую банку из-под кофе и поднялась с пола. На часах было начало десятого вечера. Ливень за окном усилился, превратившись в сплошной, оглушительный гул. — Ну же, Мидори, — тихо произнесла я в пустоту комнаты. Мой голос прозвучал на удивление ровно. — Должна же быть хотя бы одна причина. Одна-единственная чертова причина, чтобы передумать. Я подошла к низкому столику и принялась перебирать свои вещи, словно надеялась найти среди них утерянный ключ от запертой двери. Вот старая кассета с записями группы The Smiths, которую мне когда-то подарил мальчик из параллельного класса. Я даже не помнила его лица, только бледные пальцы в чернилах и дурацкую куртку. Имеет ли эта кассета значение? Нет. Это просто кусок магнитной ленты в пластиковом корпусе. Вот серебряная раскладушка. Я открыла её, зашла в телефонную книгу. Там было всего три контакта: Сато-сан, круглосуточная аптека у станции и номер бабушки, который давно был заблокирован оператором связи. Кому мне позвонить? Что сказать? «Здравствуйте, мне девятнадцать лет, у меня внутри вымерзла вся вода, и через несколько дней я собираюсь исчезнуть»? Смешно. Люди на том конце провода лишь вежливо извинятся и повесят трубку. У каждого из них есть своя лапша, свои недокуренные сигареты и свои поезда, на которые нельзя опоздать. Пустота внутри меня оказалась сильнее. Она не была врагом, она была осязаемым, монолитным пространством, в котором не действовали законы земного притяжения. Она была надежной, как бетонные заборы в пригороде, вдоль которых я бродила часами. Я вздохнула и принялась за работу. Наводить порядок, это лучшее, что можно делать, когда у тебя не осталось причин жить. В идеальной чистоте есть своя, высшая справедливость. Человек должен уходить так, словно его здесь никогда и не было. Не оставляя после себя хаоса, невымытых чашек или разбросанных вещей, которые чужим людям придется брезгливо складывать в мусорные пакеты. Я включила тусклую люминесцентную лампу и принялась за уборку. Сначала я собрала все пустые жестяные банки из-под кофе и коробки от лапши быстрого приготовления, аккуратно сложив их в большой пластиковый пакет для сжигаемого мусора. Затем я взяла влажную тряпку и тщательно, сантиметр за сантиметром, вымыла низкий деревянный стол. Мои движения были выверенными и четкими, словно я выполняла сложный, древний ритуал. Я вытерла пыль с винилового проигрывателя Columbia, аккуратно выровняла стопки пластинок по году их выпуска. Телониус Монк лег к Телониусу Монку, Майлз Дэвис — к Майлзу Дэвису. Потрепанные конверты теперь стояли идеально ровно, как солдаты на параде. Затем наступила очередь книг. Я перенесла стопки букинистических томов к стене и выстроила их по росту. Пожелтевший томик Акутагавы, который я только что купила у старика за ржавые десятки, занял свое место рядом с «Исповедью "неполноценного" человека» Дадзая. Я провела ладонью по их корешкам. Они были чистыми. Без единой пылинки. Я вымыла пол в комнате. Затем перешла на кухню, где до блеска оттерла потемневшую раковину и аккуратно расставила на полке тяжелые фаянсовые чашки, которые забрала из лапшичной Сато-сана, когда тот решил их выбросить. Вся квартира теперь сияла той особой, стерильной чистотой, какая бывает в операционных или залах ожидания перед самым закрытием. Никаких лишних деталей. Никаких следов жизнедеятельности. Только геометрия шести татами, вентилятор с зелеными лопастями и я бледный силуэт в зеркале прихожей. Я выключила верхний свет и снова опустилась на чистый пол у окна. Ливень на улице не прекращался, а поезда на насыпи продолжали свой бесконечный, ритмичный бег, заставляя стаканы на вымытой полке тихо и слаженно звенеть. Моя комната была полностью готова к финалу. План был безупречен, декорации расставлены с точностью до миллиметра. До роковой даты оставалось совсем немного времени, и пустота во мне окончательно успокоилась, растянувшись на татами, словно сытый, довольный хищник. Я закрыла глаза, слушая треск дождя, и приготовилась ждать. Я была абсолютно уверена, что этот порядок уже ничто не способно нарушить.