ГЛАВА 4

Пятнадцатого июля Токио окончательно перестал дышать. Сезон дождей взял короткую, изнуряющую паузу, и на город обрушилась такая жара, словно кто-то распахнул дверцу гигантской литейной печи. Асфальт под ногами стал мягким и вязким, от него поднималось тяжелое дрожащее марево, искажающее контуры домов и торговых автоматов. Воздух был неподвижен. Даже вечные провода, опутавшие пригородные переулки, казалось, провисли еще ниже, расплавившись от этого безжалостного белого солнца. Я шла по разделительной полосе вдоль пустынной автострады на окраине. На мне была все та же застиранная майка на тонких бретельках , но теперь ткань мгновенно липла к спине. Короткие волосы на затылке взмокли. Город плавился, превращаясь в липкую бетонную жижу, а редкие прохожие передвигались вдоль стен зданий медленно, точно сонные мухи, прячась в узких полосках серой тени. У меня в кармане лежал плотный конверт из крафтовой бумаги. В нем были все мои оставшиеся деньги. Сато-сан выплатил мне остаток за месяц, округлив сумму в большую сторону, и молча кивнул на прощание. Я знала, что больше не вернусь в лапшичную. До моего двадцатилетия оставалось ровно три дня, и пришло время сделать последние, самые важные покупки. Сначала я направилась к железнодорожному вокзалу. На станции пахло раскаленным металлом, мазутом и дешевым освежителем воздуха из туалетов. Из-за жары пассажиров почти не было. Автоматы по продаже билетов тихо гудели в прохладном полумраке вестибюля, выплевывая картонные прямоугольники с тихим металлическим лязгом. Я подошла к кассе для дальних направлений. За стеклом сидел молодой парень в безупречно отутюженной синей форме железнодорожника, на его лбу блестели мелкие капли пота. — Один билет до станции Оку-Тама, — тихо сказала я, прижав пальцы к прохладному стеклу. — В один конец. На восемнадцатое июля. Самый ранний утренний рейс. Кассир удивленно поднял на меня глаза. Оку-Тама — это глухая тупиковая станция далеко в горах, на самом краю префектуры, окруженная густыми хвойными лесами и глубокими ущельями. Туда ездили либо редкие туристы-одиночки, либо те, кто хотел навсегда затеряться среди деревьев, где мобильная связь переставала ловить окончательно. — В один конец? — переспросил он, словно сомневаясь, правильно ли расслышал мой негромкий голос. — Да. В один конец, — повторила я и пододвинула к нему ровную стопку тысячеиеновых купюр. Он ничего больше не спросил. Японская вежливость — удобная штука: она позволяет людям не вмешиваться в чужую катастрофу, даже если та разворачивается прямо у них перед глазами. Затрещал старый матричный принтер. Через тридцать секунд на пластиковый лоток упал маленький, жесткий картонный прямоугольник. Я взяла его в руки. Билет был теплым. На нем фиолетовыми чернилами было отпечатано: «18 июля. Токио — Оку-Тама. В один конец». Мой пропуск в пустоту. Я аккуратно спрятала его в самый дальний карман рюкзака, рядом с томиком Акутагавы. Теперь у моей смерти была официальная дата, точное время отправления и номер платформы. От этого знания внутри меня разлилось странное, почти физическое облегчение, похожее на глоток ледяной воды в этот невыносимый полдень. Выйдя с вокзала, я направилась в сторону торговых рядов. Жара продолжала давить на темя, но у меня оставалось еще два дела. Я зашла в кондитерскую лавку на углу. Там было прохладно, пахло ванилью, взбитыми сливками и свежим бисквитом. За витриной, среди огромных праздничных тортов, стоял один маленький. Это был идеальный бенто-торт, рассчитанный ровно на одного человека. Белоснежный крем, аккуратные волны глазури и три крупные, глянцевые ягоды клубники сверху, похожие на капли свежей крови на чистом снегу. Он стоил невероятно дорого для своих размеров — почти столько же, сколько три мои пачки сигарет или полноценный обед в лапшичной. Для человека, который два года считал каждую иену, такая покупка была абсолютным безумием. Но мне было всё равно. — Пожалуйста, вот этот, с клубникой, — указала я пальцем на стекло. Пожилая женщина-продавец улыбнулась мне теплой, материнской улыбкой: — Празднуете что-то? День рождения? — Да, — солгала я, не моргая. — День рождения. Она бережно упаковала торт в маленькую картонную коробочку, перевязав её тонкой розовой лентой, и прикрепила сбоку крошечную пластиковую вилочку. «Мой праздничный торт для никого, — подумала я, принимая коробку. — Я съем его ночью семнадцатого июля, прямо перед тем, как стрелка часов перешагнет через цифру двенадцать. Мой последний ужин в этом мире должен быть сладким». Последней остановкой был музыкальный магазинчик у подножия железнодорожной насыпи. Там, в полумраке среди сотен виниловых дисков, я провела около часа. Я перебирала конверты, чувствуя, как шершавый картон приятно холодит подушечки пальцев. В итоге я выбрала две пластинки. Первая — сольный альбом Билла Эванса «Alone». На обложке не было ничего, кроме его лица в густой тени и клавиш фортепиано. Вторая — старая запись трио Исао Suzuki. Эти пластинки поглотили последние бумажные купюры из моего конверта. В кармане осталась лишь горсть тяжелой медной мелочи, которая тихо звенела при каждом шаге, точно крошечные поминальные колокольчики. Домой я возвращалась, когда солнце уже начало садиться, окрашивая расплавленный Токио в тяжелые, багрово-ржавые тона. Город медленно остывал, отдавая накопленное за день тепло бетонных стен обратно в душный воздух. Поезда на насыпи грохотали с каким-то особым, изнуренным надрывом, заставляя стекла в моей вымытой комнате мелко дрожать. Я поставила коробку с клубничным тортом в старый, дребезжащий холодильник, а новые пластинки аккуратно положила поверх ровной стопки у стены. Затем я подошла к окну и раздвинула рамы. Жара снаружи по-прежнему стояла плотной стеной, смешанная с запахом гари и выхлопных газов от далекого шоссе. Я достала сигарету, щелкнула зажигалкой и затянулась, глядя на то, как блеклое июльское небо медленно затягивают тяжелые, сизые тучи. Надвигалась новая гроза. Всё было готово. Билет лежал в рюкзаке, торт ждал своего часа в холодильнике, а Билл Эванс на полу готов был сыграть свое одиночество специально для меня. Город продолжал плавиться и шуметь за окном, но я уже не имела к этому шуму никакого отношения. Я была полностью готова к своему утреннему поезду в один конец.