ГЛАВА 5

Шестнадцатое июля умирало медленно, оставляя после себя душные, липкие сумерки, которые так и не принесли городу долгожданной прохлады. Токио затих, но это не была тишина покоя. Это было гнетущее, чуткое молчание огромного уставшего зверя, затаившегося в темноте перед очередной грозой. Около полуночи я поймала себя на том, что стены моих шести татами стали давить на меня физически, словно комната медленно сжималась, превращаясь в картонную коробку. Я натянула свои старые, так и не просохшие до конца кеды, взяла рюкзак и вышла на улицу. Мне нужна была эта последняя ночь. Мой прощальный обход кварталов, которые за два года стали для меня одновременно и тюрьмой, и единственным убежищем. Город в этот час выглядел совершенно безлюдным. Я шла по узким, лабиринтным улочкам окраины, где асфальт был зажат между глухими стенами двухэтажных домов и ржавыми металлическими заборами. Неоновые вывески закрытых пачинко-салонов и парикмахерских тускло отражались в редких лужах, оставшихся после дневного ливня, окрашивая мокрую дорогу в ядовито-зеленые и бледно-розовые тона. Здесь не было машин. Не было случайных прохожих. Только звук моих собственных шагов — глухой, мерный стук подошв о влажную землю — сопровождал меня в этой пустоте. Я свернула в глухой переулок, где у самого подножия бетонной стены притаился старый, давно заброшенный бар. Его деревянная дверь, покрытая слоями облупившейся темной краски, была туго стянута тяжелой ржавой цепью с массивным навесным замком. Вывеска над входом давно погасла, и лишь одинокий уличный фонарь, закрепленный на покосившемся деревянном столбе чуть выше, заливал это место мертвенным, холодным люминесцентным светом. Я подошла ближе, сбросила тяжелый рюкзак на асфальт и опустилась прямо на скользкие бетонные ступени, ведущие к закрытым дверям. Бетон под моими бедрами был холодным и шершавым. Вытащив из кармана пачку Seven Stars, я чиркнула зажигалкой. Огонек на мгновение осветил мои бледные пальцы, а затем растворился в сизом дыму. Я откинула голову назад, прижавшись затылком к холодному металлу цепи на двери, и посмотрела вверх, на лампу фонаря. Вокруг неё, обезумев от искусственного тепла, бесшумно бились крупные ночные бабочки. Они бились о раскаленное стекло снова и снова, обжигая крылья и падая вниз, на асфальт, чтобы через секунду подняться и повторить свой бессмысленный ритуал. «Мы с вами похожи, — подумала я, выпуская изо рта ровную струю горького дыма. — Вы тоже тратите свои последние секунды на то, что не имеет никакого смысла. Вы летите на свет, который вас убивает. А я просто сижу на этих ступенях и жду, когда мой поезд увезет меня туда, где больше не нужно будет искать этот чертов свет». В этой мысли не было прежней боли. Лед в моем колодце стал настолько толстым, что сквозь него уже невозможно было разглядеть дно. Я чувствовала себя зрителем в пустом кинотеатре, где на экране крутят старую, черно-белую пленку без звука. Это была моя жизнь, но я больше не принимала в ней участия. Я была просто бледным силуэтом под холодным фонарем, временным объектом, который исчезнет через тридцать шесть часов, не оставив после себя даже тени на этом бетоне. Когда сигарета обожгла мне пальцы, я поднялась, подхватила рюкзак и пошла дальше. Горло пересохло от табачного дыма, а внутри ворочалась странная, глухая жажда, которую невозможно было утолить обычной водой. На углу следующего переулка, прямо под раскидистыми ветками старого дерева, одиноко светился круглосуточный торговый автомат с напитками. Его яркий, бело-синий свет казался чужеродным пятном в этом полумраке ночного Токио. Автомат тихо, монотонно гудел, словно убаюкивал сам себя посреди пустой улицы. Я подошла ближе и заглянула в стеклянную витрину. Мой взгляд упал на нижний ряд, где в полумраке стояли жестяные баночки с пивом Asahi. На них блестели искусственные капли бутафорской влаги. Я вытащила из кармана последнюю медную мелочь — те самые ржавые десятки с изображением зала Феникса, которые остались у меня после покупки торта и пластинок. Монеты с глухим, металлическим стуком посыпались в приемник автомата. Один щелчок. Второй. Я нажала на синюю пластиковую кнопку. Внутренности автомата тяжело загрохотали, и в нижний лоток с глухим ударом вывалились две холодные жестяные банки. Я забрала их. Металл мгновенно обжег мои замерзшие пальцы приятным, ледяным холодом. Сорвав жестяное кольцо с первой банки, я услышала громкий, резкий хлопок выпускаемого газа, который показался мне оглушительным в этой ночной тишине. Я сделала несколько крупных, жадных глотков прямо там, стоив у автомата. Горькая, ледяная жидкость обожгла горло, заставив меня слегка зажмуриться. Пиво было невкусным, но его холод помогал мне чувствовать себя живой еще на какое-то мгновение. Держа в руках вторую, еще закрытую баночку, я медленно побрела обратно в сторону своего дома. Город продолжал спать, укрывшись тяжелым одеялом из душного июльского воздуха. Поезда на насыпи уже не ходили — наступил тот короткий двухчасовой перерыв, когда даже железные гусеницы Токио получали право на передышку. Я шла одна по безлюдным улочкам, согревая холодную жесть в своих ладонях, и знала, что следующая ночь станет для меня последней. И это знание было самым честным и надежным из всего, что я когда-либо имела в этой жизни.