ГЛАВА 6

Семнадцатое июля подползало к своему исходу бесшумно, точно вор, пробирающийся по чужому дому. К девяти часам вечера Токио снова накрыла та самая душная, осязаемая темнота, которая предшествует настоящей катастрофе. За окном, в лабиринте старых переулков, не было слышно ни единого всплеска жизни. Лишь пригородные поезда на насыпи продолжали свой механический, неумолимый бег, сотрясая стены моей чисто вымытой комнаты и заставляя пустые стаканы на полке издавать ровный, жалобный звон. Я сидела в самом центре своих шести татами, скрестив ноги. Вся квартира была погружена в полумрак. Я намеренно не включала тусклую люминесцентную лампу в прихожей, мне не хотелось видеть геометрию этого безупречного порядка, который я навела здесь пару дней назад. Единственным источником света был крошечный индикатор на панели проигрывателя Columbia, горевший тусклым, янтарным глазком. На часах было четверть десятого. До полуночи — до момента, когда стрелки сойдутся на цифре двенадцать и мне официально исполнится двадцать лет — оставалось меньше трех часов. Мой дедлайн, мой пакт, заключенный в больничном коридоре два года назад, стоял на пороге. Я протянула руку и опустила иглу на дорожку пластинки. В углу комнаты раздался тот самый знакомый, сухой треск, похожий на шаги по осеннему хворосту, а затем из динамиков полились рваные, угловатые аккорды Телониуса Монка. Его фортепиано звучало так, словно музыкант намеренно пропускал нужные ноты, оставляя вместо них пустые, звенящие паузы. Монк не пытался казаться красивым или правильным. Он играл само одиночество — угловатое, шероховатое, лишенное фальшивого лоска. Эта музыка идеально заполняла пустоту внутри моего промерзшего колодца. Она не грела, но она давала этой пустоте имя и форму. Я вытащила из пачки Seven Stars последнюю сигарету. Пачка была пуста, я смяла её в кулаке и бросила на пол — единственный кусочек хаоса в этой стерильной комнате. Щелкнула зажигалка. Сизый дым медленно поплыл к потолку, закручиваясь в спирали под неподвижными зелеными лопастями вентилятора. Я сделала глубокую затяжку, чувствуя, как горький вкус оседает на языке, смешиваясь со старым, металлическим привкусом вчерашнего пива. Вдруг на меня накатила такая тяжелая, свинцовая усталость, что удерживать голову прямо стало физически трудно. Я опустила локти на колени и медленно закрыла лицо ладонями. Мои пальцы пахли дешевым табаком, мылом и сыростью. В этой темноте, которую я сама себе устроила, прижав ладони к глазам, мир сузился до размеров моей собственной черепной коробки. Перед мысленным взором с пугающей четкостью поплыли картины последних дней. Выцветшие торговые автоматы под первыми каплями дождя, серые бетонные заборы пригорода, вдоль которых я бродила до изнеможения, и холодный картонный прямоугольник билета до станции Оку-Тама, лежащий в моем рюкзаке. Рейс в пять сорок утра. В один конец. Я нажала пальцами на глазные яблоки, и в темноте поплыли фосфоресцирующие, ломаные круги, похожие на пиксельные цифры на экране моей старой серебряной раскладушки. Телефон лежал рядом на татами, абсолютно мертвый и беззвучный. Никто не искал меня. Никто не собирался спасать девятнадцатилетнюю девушку, которая решила выйти из игры на самой середине повести. «Вот и всё, Мидори, — тихо прошептал тот самый холодный голос где-то на дне моего сознания. — Ты справилась. Ты закрыла все счета, вымыла чашки, расставила книги по росту. Ты не оставишь после себя никакого грязного следа. Через несколько часов ты просто превратишься в одну из тех пропущенных нот, которые Телониус Монк оставляет между своими безумными аккордами. Это честно. Это правильно». Слезы не текли. Лед внутри меня был слишком толстым, чтобы растаять от жалости к самой себе. Я просто сидела, уткнувшись лицом в ладони, и слушала, как игла проигрывателя медленно приближается к центру пластинки. Каждый удар сердца казался мне тяжелым, чугунным маятником, который отсчитывал последние секунды моего затянувшегося аналогового июля. Время шло. Монк доиграл свою партию, и в комнате воцарилась абсолютная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь мерным, шипящим звуком иглы, бегущей по пустой финальной дорожке. Ших... Ших... Ших... — повторял проигрыватель, словно пытался сказать мне что-то важное на своем мертвеющем языке. Я не убирала рук от лица. Я ждала полночи. Я ждала момента, когда эта затянувшаяся пьеса наконец-то подойдет к своему логическому концу. До дедлайна оставались считанные минуты, и город за окном, казалось, полностью растворился в этой душной, липкой темноте, оставив меня один на один с моей безупречной, ледяной пустотой.