Часть II: СЭН

ГЛАВА 7

Время потеряло свою текучесть и превратилось в густой, липкий сироп. Двадцать три часа и сорок пять минут. До моего двадцатилетия и официального завершения пакта оставалось ровно четверть часа. Я всё так же сидела на татами, закрыв лицо руками, слушая, как опустевшая пластинка Телониуса Монка издает монотонный, ритмичный треск на финальной дорожке. Ших... Ших... Ших... Этот звук походил на работу аппарата искусственного дыхания, который качает воздух в уже мертвое тело. И вдруг город за окном взорвался. Это не был обычный летний дождь. На Токио обрушился яростный, оглушительный ливень, словно небо над префектурой Канто окончательно не выдержало собственной тяжести и рухнуло вниз. Потоки воды с грохотом ударили по жестяному козырьку балкона, мгновенно заглушив шипение проигрывателя. Ветер с силой рванул неплотно прикрытые оконные рамы, и в комнату ворвался резкий, холодный вихрь, пахнущий мокрым асфальтом, прибитой пылью и озоном. Лопасти зеленого вентилятора слабо покачнулись от этого сквозняка. Я медленно опустила руки от лица. Глаза долго привыкали к темноте. За окном расстилалась сплошная, дрожащая стена воды, разрезаемая далекими, мертвенно-белыми вспышками молний. Поезда на насыпи, должно быть, встали — в такую погоду старая пригородная ветка всегда замирала. Я собиралась подняться, чтобы закрыть окно и вернуть комнате её стерильный, завершенный порядок, как вдруг снаружи раздался странный звук. Это не был шум грозы. И не треск веток старого дерева во дворе. Это был глухой, тяжелый шлепок, словно на цементный пол моего крошечного балкона с огромной высоты упал мешок с сырым песком. А следом за ним раздался короткий, хриплый звук, похожий на то, как кто-то пытается разорвать мокрую картонную коробку. Мяу. Звук был настолько слабым и надрывным, что я сначала подумала, будто это Монк сыграл какую-то фальшивую, неучтенную ноту в моей голове. Но звук повторился. Более отчетливый. Пронзительный в своей безнадежности. Я нахмурилась, поднялась с татами и подошла к окну. Шагнув к раме, я толкнула её в сторону. Холодные, колючие брызги тут же ударили мне в лицо, мгновенно промочив застиранную майку на бретельках. Там, прямо на скользком подоконнике, под безжалостными, тяжелыми струями воды, лежал комок. Я присела на корточки, прикрывая глаза ладонью от ветра. Это был кот. Крупный, с худым, вытянутым телом типичного пригородного бродяги. Но он мало походил на тех пушистых животных, которых показывают в рекламе корма. Его шерсть, когда-то, возможно, бывшая белой, теперь превратилась в грязное, пепельно-серое месиво, покрытое мазутом, уличной пылью и бурыми пятнами запекшейся крови. Одно его ухо было глубоко разорвано — старый, рваный шрам делил его надвое, делая морду кота похожей на лицо уставшего, разбитого боксера. Но хуже всего была рана на левом боку. Длинный, глубокий порез сочил темную, густую кровь, которую безжалостно смывал лед июльского ливня. Кот тяжело, прерывисто дышал. Его ребра ходили ходуном с сухим, пугающим стуком, словно внутри него ломались крошечные деревянные спички. Когда моя тень упала на него, он медленно приоткрыл один глаз. Это был мутный, янтарно-желтый осколок выцветшего стекла. Кот посмотрел на меня. В его взгляде не было страха, не было мольбы о помощи. Там было лишь бездонное, экзистенциальное равнодушие. Точно такое же, какое я видела каждое утро в зеркале своей прихожей. Он пришел сюда не для того, чтобы его спасли. Он просто нашел темный, уединенный угол на втором этаже старого деревянного дома, чтобы спокойно и без свидетелей перестать быть. — Эй, — тихо сказала я, и мой голос утонул в грохоте грозы. — Ты чего удумал? Здесь нельзя. У меня тут всё убрано. Кот не пошевелился. Он лишь едва заметно дернул порванным ухом, словно просил меня закрыть окно, не шуметь и дать ему закончить то, ради чего он преодолел эту скользкую внешнюю лестницу. В этот самый момент где-то в глубине квартала, за пеленой ливня, глухо и мерно завели свой бой старые часы на башне закрытого вокзала. Один. Два. Три... Звук долетал до моей комнаты сквозь толщу воды, тяжелый и неотвратимый. Наступила полночь. Семнадцатое июля официально закончилось. Стрелки сошлись на двенадцати. Мне только что исполнилось двадцать лет. Мой двухлетний пакт был выполнен до последней секунды. Мой поезд в один конец до Оку-Тама ждал меня на платформе через пять часов. Пустота внутри моего замерзшего колодца расправила плечи, готовая окончательно поглотить остатки моей оболочки. Всё шло строго по плану. Геометрия финала была безупречна. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Часы умолкли. Последний аналоговый июль завершился. Я посмотрела на свои руки. На бледные пальцы, пропахшие табачным дымом. Посмотрела на кота, который теперь лежал неподвижно, уткнувшись носом в грязный подоконник. На свежей газете «Асахи Симбун», которую я подложила под раму, медленно расплывалось большое бурое пятно. Этот умирающий бродяга ломал всё. Он был абсолютным хаосом, ворвавшимся в мое стерильное, идеально вычищенное одиночество. Он притащил с собой запах настоящей, грязной, предсмертной боли туда, где я так долго выстраивала свою красивую, тихую автономию. «Оставь его, — шепнул холодный, трезвый голос на дне сознания. — Тебе осталось всего пять часов. Какая разница? Смерть — это просто отсутствие процесса. Ему скоро станет легко. Тебе тоже. Не вмешивайся в чужую судьбу, когда твоя собственная уже сдана в архив». Я закрыла глаза. И вдруг, сквозь шум ливня и треск пустой пластинки, в моей голове с пугающей четкостью прозвучал голос бабушки: «Когда вода в колодце замерзает, Мидори, становится очень холодно. Но колодец не виноват, что в него перестали смотреть. Самое главное — удержать тепло, пока лед не тронется» Я открыла глаза. Кот сделал один короткий, судорожный вздох, и его янтарный глаз начал медленно закатываться. — Чертов эгоист, — сквозь зубы выругалась я. Это было грязно и зло, но это были первые живые слова, которые я произнесла за последние несколько месяцев. Вместо того чтобы закрыть окно и вернуться к своему безупречному плану, я шагнула прямо вперед, под ледяные, яростные струи токийского ливня. Плевать на мокрую одежду. Плевать на идеальный порядок в комнате. Я протянула руки и осторожно, стараясь не задеть глубокий порез на боку, подхватила тяжелое, грязное и удивительно горячее тело животного. Он был похож на кусок угля, который вытащили из костра: снаружи покрыт пеплом и грязью, но внутри всё еще тлел какой-то отчаянный, сумасшедший огонь. Кот даже не попытался царапаться или укусить меня. У него просто не осталось на это сил. Он лишь глухо, утробно зарычал, когда я внесла его в комнату и прижала к своей мокрой груди. Я резко развернулась и, забыв обо всем на свете, бросилась в ванную за самым большим и мягким полотенцем, которое у меня было. Мой идеальный план на двадцатилетие разлетелся вдребезги, похороненный под шумом дождя и хриплым дыханием грязного уличного кота.