ГЛАВА 8

Я ворвалась в ванную, сорвала с крючка старое махровое полотенце и бросилась обратно в комнату. Мой безупречный, вымытый до блеска пол в шесть татами теперь был безнадежно испорчен. Повсюду тянулись грязные следы от моих мокрых кед, а там, где я опустила кота на разложенные газеты, быстро увеличивалось бурое, липкое пятно. Но, как ни странно, этот хаос больше не вызывал во мне прежнего ступора. Внутри словно щелкнул какой-то тумблер, дремавший последние два года. Я опустилась на колени прямо в грязную лужу и бережно завернула кота в полотенце, оставляя снаружи только его израненную голову. Животное снова издало этот хриплый, утробный рык, но даже на него у него ушло слишком много сил — его веки дрогнули и тяжело сомкнулись. — Потерпи, слышишь? Только не вздумай сдохнуть прямо здесь, — быстро зашептала я, вытаскивая из-под низкого столика пластиковую аптечку. Это была старая коробка, оставшаяся еще со времен болезни бабушки. В ней не было ничего особенного: пара пожелтевших бинтов, флакон перекиси водорода, медицинский спирт и старый тюбик с мазью против воспалений. Я вытряхнула всё это прямо на татами. Пальцы до сих пор мелко дрожали от холода и адреналина, зажигалка и сигареты валялись где-то в углу, но мне было не до них. Я щедро ливнула перекись прямо на рваный порез на боку кота. Жидкость мгновенно зашипела, запенилась, окрашиваясь в грязно-розовый цвет. Кот резко дернулся, его когти на мгновение пропороли махровую ткань полотенца, а из пасти вырвался по-настоящему жуткий, дикий вой. Он попытался извернуться и укусить меня за запястье, но я крепче прижала его к полу. — Знаю, знаю, что больно, — бормотала я, чувствуя, как по моим собственным щекам стекают капли — то ли дождевая вода с волос, то ли слезы, которых я не чувствовала уже два года. — Но если я это не сделаю, ты сгниешь заживо еще до рассвета. А у нас с тобой слишком мало времени на такие глупости. Сантиметр за сантиметром я очищала его раны от уличной грязи, мелких осколков гравия и мазута. Порез на боку оказался глубоким, но, к счастью, кровь уже начинала запекаться под воздействием лекарства. Я аккуратно обработала его разорванное ухо, которое из-за старого шрама теперь навсегда останется разделенным надвое. Каждый раз, когда ватный тампон касался его ободранной кожи, кот вздрагивал всем телом, но больше не выл — лишь тихо, обреченно хрипел, уткнувшись носом в мои мокрые джинсы. Битва с грязью и кровью заняла почти час. Когда я закончила накладывать косую, неуклюжую повязку из чистого бинта вокруг его худого торса, за окном уже вовсю бушевал первый час ночи. Ливень не утихал, он монотонно молотил по крыше, создавая ощущение, что наша маленькая комната — это одинокий батискаф, опустившийся на самое дно океана. Кот лежал на боку, завернутый в сухое полотенце. Его дыхание стало чуть более ровным, но он всё еще оставался пугающе слабым. Его нос был сухим и горячим. Я поднялась на ноги. Колени хрустнули от долгого сидения в одной позе. Прошла на крошечную кухню и открыла дверцу дребезжащего холодильника. Мой взгляд упал на маленькую картонную коробку, перевязанную розовой лентой — мой дорогой бенто-торт с клубникой, купленный для моего собственного неудавшегося финала. Торт выглядел безупречно и празднично, но сейчас он казался мне декорацией из совершенно другого, чужого спектакля. Рядом с тортом на полке стояла забытая жестяная банка консервированного тунца — моя заначка на случай, если закончатся деньги на лапшу. Я достала её, с трудом вскрыла старым консервным ножом и вернулась в комнату. — Эй, бродяга, — позвала я тихо, присаживаясь рядом. — Посмотри на меня. Я зачерпнула пальцем немного пахучего розового мяса и поднесла к его морде. Кот сначала не отреагировал. Но через пару секунд его порванный нос едва заметно дернулся. Он медленно открыл свой единственный янтарный глаз, посмотрел на мой палец, а затем сделал то, от чего у меня внутри что-то окончательно оборвалось: он протянул шершавый, горячий язык и аккуратно слизнул тунца с моей кожи. Я принялась кормить его прямо с рук, кусочек за кусочком. Кот ел медленно, с трудом сглатывая, но в каждом его движении читалось такое яростное, упрямое нежелание сдаваться, какого я никогда не видела у людей. Этот грязный, покалеченный кусок плоти цеплялся за жизнь всеми своими четырьмя лапами, несмотря на глубокие раны и ледяной токийский ливень. Когда банка опустела, кот тяжело вздохнул и перебрался с газет прямо на мои колени. Он покрутился пару раз, устраиваясь поудобнее, и уложил свою тяжелую, серую от грязи голову на мои бедра. Его повязанный бинтом бок мерно поднимался и опускался. И именно в этот момент, в тишине ночной комнаты, под аккомпанемент непрекращающегося дождя, я почувствовала это. Тепло. Оно не было метафорой. Это было абсолютно реальное, физическое тепло его горячего, лихорадочного тела, которое начало просачиваться сквозь плотную ткань моих джинсов прямо к моей коже. Два года. Ровно два года я существовала в абсолютном, космическом холоде своего промерзшего колодца. Ни горячая лапша в закусочной Сато-сана, ни дешевое пиво из автоматов, ни сигаретный дым не могли согреть меня изнутри. Я была куском льда, который двигался по расписанию пригородных электричек. А теперь этот грязный, умирающий уличный кот сидел на моих коленях и просто своим дыханием плавил этот лед дюйм за дюймом. Вода внутри моего колодца трещала, крошилась и приходила в движение. Я медленно опустила ладонь на его голову, аккуратно обходя порванное ухо, и принялась осторожно гладить его жесткую, неухоженную шерсть. Кот замер, а затем из его груди вырвался глубокий, вибрирующий звук. Он замурлыкал. Это мурлыканье было похоже на работу старого, барахлящего мотора, но в нем было столько жизни, что стены моей шести татами, казалось, раздвинулись, впуская внутрь настоящий, теплый воздух. Я посмотрела на стопку пластинок у стены, на мертвый экран мобильного телефона и на рюкзак, где лежал билет до Оку-Тама в один конец. Поезд должен был уйти через четыре часа. Но прямо сейчас я понимала, что никуда не поеду. Я не могу оставить эту комнату, пока на моих татами лежит существо, которое доверило мне свою последнюю битву. — Раз уж мы решили задержаться здесь еще на какое-то время, — тихо прошептала я, глядя на его порванное ухо, — тебе нужно имя. Я вспомнила ржавые монеты в сто иен, которые отдала за пиво и книги. Слово «Сэн» означало тысячу, но для меня оно звучало как что-то очень древнее, простое и прочное. Медяк, который прошел через тысячи чужих рук, прежде чем оказаться у меня. — Будешь Сэном, — сказала я, и кот в ответ на мое имя едва заметно дернул хвостом, не открывая глаз. Я продолжала сидеть в темноте, слушая его мерное мурлыканье и шум токийского ливня за окном. Мой идеальный план рухнул, но впервые за два года мне не было страшно. На моих коленях спал Сэн, и его тепло было единственным, что имело значение в эту первую ночь моего двадцатилетия.