ГЛАВА 9

Утро восемнадцатого июля просочилось в комнату незаметно. Оно не принесло с собой яркого солнца или праздничного неона, а просто окрасило мокрые стены в ровный, бледно-серый цвет асфальта. Ливень, бушевавший всю ночь, наконец утих, превратившись в мелкую, почти невесомую водяную изморозь. Город за окном казался выстиранным и выцветшим, словно старая джинсовая куртка. Я открыла глаза. Всё тело затекло от долгого сидения на полу. Затылок ломило от жесткой стены, к которой я прижималась всю ночь, но я не шевелилась. На моих коленях, свернувшись плотным серым клубком, всё так же неподвижно спал Сэн. На часах было ровно пять часов сорок минут утра. Прямо в эту самую секунду от первой платформы вокзала Синдзюку должен был отойти пригородный поезд до станции Оку-Тама. Состав, лениво вздыхая гидравликой, тронулся бы с места, увозя в полупустом вагоне вельветовые коричневые сиденья, сочную зелень за окнами и один неиспользованный картонный прямоугольник, фиолетовые чернила на котором уже начали подсыхать. Пассажир, который должен был сидеть в самом конце поезда, прислонившись лбом к прохладному стеклу, остался здесь. В маленькой конуре на шесть татами, опутанной проводами токийских окраин. Мой праздник, которого не случилось, официально наступил. Мне исполнилось двадцать лет и один день. Я осторожно, стараясь не разбудить кота, протянула руку и достала из рюкзака тот самый билет в один конец. На жестком картоне отчетливо читались цифры: 18.07. Токио — Оку-Тама. Я подержала его на ладони. Он больше не казался мне пропуском в теплую пустоту или надежным выходом из игры. Теперь это был просто клочок макулатуры, глупый типографский артефакт из прошлой жизни, которая закончилась ровно в 23:45 с первым хриплым мяуканьем на моем балконе. Я медленно согнула картонку пополам. Затем еще раз. Жесткие края неохотно поддавались пальцам, но через минуту билет превратился в крошечный, изломанный комок. Я бросила его в пустую банку из-под кофе, где уже покоился вчерашний окурок Seven Stars. С тихим сухим щелчком картон коснулся жестяного дна. Всё. Пути назад не было. Мой безупречный, выверенный до миллиметра план рассыпался, как карточный домик от легкого сквозняка. Сэн едва заметно вздрогнул во сне и поглубже уткнулся носом в складки моих джинсов. Его дыхание по-прежнему было горячим и прерывистым, а из-под белой косой повязки на боку проступило крошечное, размером с монетку в десять иен, бурое пятнышко свежей крови. Но его сердце билось. Я чувствовала этот ритм своими бедрами — частый, упрямый, похожий на стук колес далекого товарного поезда. Я опустила взгляд на столик, где в дребезжащем холодильнике всё еще ждал своего часа маленький бенто-торт с тремя клубничинами. Дорогой, праздничный торт для никого. Мне не хотелось его есть. Мысль о сладком креме вызывала лишь легкую тошноту. Но этот торт, как и этот раненый кот на моих коленях, был свидетелем того, что я всё еще здесь. Что моя оболочка продолжает занимать место в пространстве. — Ну что, философ, — тихо, едва слышно прошептала я, касаясь кончиками пальцев его порванного уха. — Поезд ушел без нас. Похоже, нам придется задержаться в этой повести еще на какой-то тираж. Кот не открыл глаз, но его хвост слабо дернулся, оставив на татами едва заметный серый след. Я смотрела на него — грязного, покалеченного, пахнущего мазутом и перекисью водорода, — и внутри меня, на самом дне промерзшего колодца, вдруг отчетливо раздался треск. Это не было мгновенным исцелением. Туман депрессии не рассеялся, а лед не превратился в цветущий сад. Но сквозь толщу этого льда впервые за два года пробилась крошечная, едва заметная струйка тепла. Я не знала, что будет завтра. У меня не было денег, не было работы, а в кармане джинсов лежала лишь пустая пачка сигарет и мертвый мобильный телефон. Но, глядя на спящего Сэна, я дала себе и ему одно простое, абсолютно аналоговое обещание. — Пока ты слаб, я никуда не уйду. Слышишь? Мы побудем здесь еще немного. Пока твои раны не заживут, а шерсть снова не станет белой. А там... там посмотрим, с какой платформы пойдет наш следующий поезд. За окном, пробиваясь сквозь серую дымку, где-то в кустах у насыпи надрывно и одиноко закричала первая утренняя цикада. Город просыпался, возвращаясь к своей привычной рутине. Поезда снова пошли по расписанию, сотрясая стены моей комнаты. Но в этом утреннем гуле больше не было прежней леденящей безысходности. Мы с Сэном сидели в самом центре нашей маленькой вселенной, согревая друг друга, и это было единственным, что имело значение в первый день моей новой, незапланированной жизни.