ГЛАВА 10

Около одиннадцати утра серое токийское небо окончательно истончилось, превратившись в душное, белесое марево. Изморозь прекратилась, но асфальт продолжал исходить тяжелым, влажным паром. Я аккуратно переложила Сэна в свой рюкзак, предварительно убрав оттуда пластинки и стопки книг Дадзая. Кот был настолько слаб, что даже не сопротивлялся — лишь безразлично уткнулся носом в старое махровое полотенце на самом дне. Круглосуточная ветеринарная клиника находилась на соседней станции, в трех километрах от моего дома. Денег на электричку у меня не оставалось, поэтому я пошла пешком. Тяжелый рюкзак привычно давил на плечи, но теперь внутри него билось чужое, лихорадочное сердце. Каждый раз, когда за моей спиной с грохотом проносился очередной пригородный поезд, я невольно вздрагивала, боясь, что этот гул напугает Сэна. Но он молчал. В клинике пахло резкими антисептиками, палеными медикаментами и шерстью. За белой пластиковой стойкой дремала молодая медсестра, а в углу ожидания на пластиковом стуле сидел пожилой мужчина, бережно прижимавший к груди клетку с крошечной, испуганно пищащей птицей. Врач — невысокий, плотный японец лет сорока в безупречно чистом зеленом халате и круглых очках — принял нас без лишних вопросов. Его звали доктор Накамура. Когда я бережно достала Сэна из рюкзака и опустила его грязное, окровавленное тело на холодный металлический стол для осмотра, доктор лишь на секунду нахмурился. — Ну и ну, — тихо пробормотал он, поправляя очки. — Настоящий уличный призрак. Где ты его нашла, девочка? — Он сам пришел. На мой балкон. Вчера ночью, во время ливня, — тихо ответила я, глядя, как Сэн безжизненно распластался на блестящей стали. Доктор Накамура аккуратно, профессиональными движениями срезал мою неуклюжую повязку из пожелтевшего бинта. Перекись, которую я залила ночью, сработала неплохо, но рана на боку всё еще выглядела жутко — края пореза опухли и потемнели. Врач бережно прощупал лапы кота, его ребра, осторожно повернул голову с разорванным ухом, а затем долго слушал его сердце статоскопом. Сэн лишь один раз слабо зарычал, но даже не открыл глаз. Закончив осмотр, доктор Накамура отошел к раковине, тщательно вымыл руки и повернулся ко мне. На его лице читалось странное, глубокое недоумение. — Твоему другу невероятно повезло, — сказал он, вытирая пальцы бумажным полотенцем. — Порез на боку — это ерунда, просто зацепился за ржавое железо или заборную сетку. Но вот внутренние повреждения... У него сильный ушиб легких, трещина в бедренной кости и легкое сотрясение мозга. Такой букет не получают в уличных драках с другими котами. — А как его получили? — спросила я, чувствуя, как внутри ворочается холодное предчувствие. — Он упал, — доктор посмотрел на меня прямо сквозь свои круглые линзы. — Причем падение было с огромной высоты. Судя по характеру травм, это третий, а то и четвертый этаж. Обычное животное после такого удара о токийский асфальт просто превращается в фарш. У него должны были отказать почки, разорваться селезенка... Но он выжил. Понимаешь? Физиологически он должен был умереть еще там, внизу, у подножия стены. Но вместо этого он упрямо поднялся на свои три целые лапы, нашел в себе силы залезть по внешней лестнице на твой второй этаж и постучаться в окно. Слова доктора Накамуры ударили меня под дых с такой силой, словно я сама только что сорвалась с крыши своего двухэтажного дома. Выжил после падения с огромной высоты. Эта фраза эхом заметалась под сводами моего промерзшего колодца. Я посмотрела на Сэна. Этот грязный, пепельный ком шерсти, который сейчас казался воплощением абсолютной слабости, на самом деле совершил то, на что у меня самой не хватило духу за последние два года. Он упал с самого края. Его мир перевернулся, его кости треснули, а тело разрывалось от боли. Но он не остался лежать на асфальте, покорно ожидая, пока смерть заберет его. Он встал. Грязный, окровавленный, с разорванным ухом — он упрямо пополз вверх, цепляясь когтями за мокрое дерево лестницы, просто потому, что его внутренний компас отказывался признавать поражение. «У каждого существа есть своя высота, — подумала я, и к горлу подступил горький комок. — Я ведь тоже падала. Все эти два года после смерти бабушки я летела вниз, в эту стерильную, безопасную пустоту шести татами. И мой билет до Оку-Тама был лишь попыткой окончательно разбиться о дно ущелья, чтобы больше ничего не чувствовалось. Но этот кот... он упал по-настоящему. И он выбрал жить». — Эй, девочка, ты меня слышишь? — голос доктора Накамуры вернул меня в реальность клиники. — Да, — хрипло ответила я, с трудом сглотнув. — Я слышу. Он будет жить? Врач тяжело вздохнул и достал из кармана халата блокнот, быстро набрасывая на листке несколько названий иероглифами. — Шансы хорошие. Сердце у него как у быка, а воля к жизни — еще сильнее. Но сам по себе он не выкарабкается. Нужен курс сильных антибиотиков, чтобы не началось заражение крови, специальные обезболивающие и восстанавливающие капельницы для легких. Вот, держи рецепт. Я взяла узкий листок бумаги. Строчки слегка расплывались перед глазами. — Сколько это будет стоить? — тихо спросила я, уже зная ответ. Доктор Накамура назвал сумму. Цифра прозвучала мягко, но для меня она была астрономической. Это равнялось стоимости примерно двух месяцев аренды моей квартиры или сотне пачек сигарет Seven Stars. У меня в кармане джинсов после покупки торта, билета и пластинок оставалось от силы полторы тысячи иен мелкой медной монетой. Мой финансовый горизонт, как и жизненный, был рассчитан ровно до восемнадцатого июля. Я просто не предполагала, что после этой даты мне понадобятся деньги. Тем более — деньги на спасение чужой жизни. — Это... дорого, — выдохнула я, прижимая листок к груди. — Знаю, — доктор понимающе кивнул, и в его взгляде мелькнула искренняя жалость. — Лекарства импортные. Без них рана на боку начнет гноиться через два дня, и тогда мы его потеряем. Я могу сделать скидку на сам осмотр, но за медикаменты клиника отчитывается перед поставщиками. Мне жаль, девочка. Если найдешь деньги до вечера — приходи, мы начнем терапию. Если нет... ну, постарайся хотя бы держать его в тепле и сытости. Хотя шансов без уколов у него немного. Я бережно уложила Сэна обратно на дно рюкзака. Он показался мне теперь удивительно тяжелым — словно я несла за спиной монолитный кусок той самой бетонной стены, о которую он разбился. Выйдя из клиники, я остановилась у раскидистого дерева на углу переулка. Белесое солнце слепило глаза, а город вокруг продолжал жить своей обычной, шумной и равнодушной жизнью. Поезда на насыпи грохотали, увозя людей в их гарантированное «завтра». Я опустила руку в карман, нащупав ржавые десятки. Мой идеальный затворнический мир, моя красивая автономия одиночества, выстраиваемая два года, окончательно рухнула. Стерильная чистота шести татами больше не имела значения. Чтобы Сэн — этот выживший после падения призрак — продолжал дышать на моих коленях, мне нужно было сделать то, чего я боялась больше всего на свете. Мне нужно было вернуться к людям. Сломать свой затворнический кокон, найти работу и заработать эти чертовы иены. Я поправила лямку рюкзака, чувствуя, как Сэн слабо шевельнулся за моей спиной, и решительным шагом пошла в сторону торговых рядов. Начинался второй день моей новой жизни, и теперь у меня появилась первая, абсолютно осязаемая причина бороться за неё.