ГЛАВА 11

Чтобы спасти уличного призрака, мне пришлось совершить то, от чего я осознанно бежала последние два года, — вернуться в мир живых людей. Мой стерильный затворнический кокон, выстроенный в границах шести татами, треснул и осыпался под ноги мелкой известковой пылью. Стерильность больше не имела значения, когда на весах лежала жизнь Сэна, а в кармане джинсов сиротливо позвякивали последние полторы тысячи иен. Вечер восемнадцатого июля навалился на Токио удушливой, мазутной прохладой. Город зажигал свои огни, и этот неоновый свет казался мне непривычно ярким, почти болезненным для глаз. Я шла по узким переулкам торгового квартала у станции, судорожно вглядываясь в витрины и двери заведений. Мне нужна была работа. Любая. Срочно. Желательно такая, где платят наличными в конце смены и не задают лишних вопросов о моем девятнадцатилетнем прошлом и незапланированном двадцатилетнем будущем. Я обошла пять или шесть мест. В сетевых минимаркетах требовали заполнить длинные анкеты и ждали аккуратных студентов в чистой форме. В приличных ресторанах менеджеры вежливо улыбались, но оглядывали мою застиранную майку на бретельках, и старые, видавшие виды кеды с таким выражением, словно я принесла с собой бродячую чуму. Каждая вежливая улыбка была как аккуратный толчок обратно, в сторону моего замерзшего колодца. Пустота внутри тихо ликовала: «Видишь, Мидори? Ты здесь чужая. Твой поезд ушел утром. Тебе нечего тут делать». Но стоило мне вспомнить горячий, лихорадочный бок Сэна и его разорванное ухо, как лед снова трещал. Я упрямо шла дальше. У самого подножия железнодорожной насыпи, где поезда проносились над головой с таким грохотом, что закладывало уши, пряталась узкая, невзрачная улочка. Здесь, зажатая между глухой бетонной стеной и ржавым электрическим щитком, тускло горела вывеска круглосуточной закусочной. Это была типичная «дыра в стене» — обшарпанная раменная, где воздух был настолько пропитан гарью, старым фритюрным маслом и соевым соусом, что его можно было осязать кожей. Над входом висел потемневший от копоти матерчатый занавес-норэн, а сквозь мутное стекло пластиковой двери виднелся длинный деревянный прилавок, за которым сидели трое работяг в грязных комбинезонах, молча поглощавших свою позднюю лапшу. На полу у входа стоял пластиковый ящик из-под пива, забитый пустыми бутылками, а рядом на стене красовался клочок пожелтевшей бумаги, приклеенный скотчем: «Требуется ночной помощник на кухню. Оплата посуточно». Это был мой шанс. Мой единственный чертов билет, который я обязана была выкупить. Я толкнула дверь. Раздался резкий, дребезжащий звон старого колокольчика. Из-за ширмы, отделяющей зал от кухни, показался хозяин — грузный, широкоплечий мужчина лет пятидесяти с суровым лицом, изрезанным глубокими морщинами, и повязанным на лбу серым полотенцем. Его звали Танака-сан. На его фартуке красовались свежие пятна жира, а в руке он держал огромный железный половник. — Чего надо? — буркнул он, окинув меня тяжелым, недружелюбным взглядом. — Свободных мест за прилавком полно, садись. — Я по поводу объявления, — я указала пальцем на дверь, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально твердо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Мне нужна работа. Ночная смена. Танака-сан замер. Он медленно опустил половник на край огромной кастрюли, из которой валил густой, пахнущий свиными костями пар, и подошел ближе к стойке. Он разглядывал меня около минуты. Мою короткую, небрежную стрижку, бледное лицо с темными кругами под глазами от бессонной ночи, мои руки с обломанными ногтями. — Девчонка, ты хоть понимаешь, что это за место? — его голос прозвучал как скрежет тормозов товарного поезда. — Это тебе не глянцевое кафе в Сибуе. Здесь приходят ночные рабочие, портовые грузчики и пьяные клерки, которые не доползли до последней электрички. Тут нужно вкалывать до пяти утра. Таскать тяжелые баки с бульоном, мыть горы жирной посуды в ледяной воде и терпеть вонь фритюра. Ты сломаешься через два часа. — Не сломаюсь, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. В моем взгляде не было заносчивости — только то самое тупое, упрямое равнодушие, которое я переняла у Сэна. — Мне нужны деньги. Очень. Прямо завтра утром. Я буду делать всё, что скажете. Напишите любой объем работы. Мужчина хмыкнул, и в его суровых глазах мелькнуло что-то похожее на мимолетное уважение. Люди с таким взглядом, как у меня, редко приходят просить ради развлечения. Они приходят, когда у них за спиной горит их собственный дом. — Ладно, — процедил он, поворачиваясь обратно к плите. — Снимай свой рюкзак. Фартук на гвозде у раковины. Твоя смена начинается прямо сейчас. Если к утру не сбежишь и вымоешь всю гору посуды после закрытия — получишь свои иены. Нет — выле its на улицу без единой монеты. Договорились? — Договорились, — тихо сказала я. Я сбросила рюкзак на шаткий стул в углу, завязала на талии тяжелый, грубый фартук, который пах чужим потом и старой рыбой, и шагнула за прилавок, прямо в самое пекло ночного Токио. Следующие восемь часов превратились в сплошной, непрекращающийся ад из звуков, запахов и боли. Танака-сан не врал — работа была грязной и изнурительной. Каждые пятнадцать минут над головой с яростным ревом проносились пригородные поезда, заставляя стены закусочной мелко дрожать, а подвешенные к потолку бумажные фонарики — раскачиваться из стороны в сторону. Окна кухни были покрыты плотным слоем липкого жира, вентиляция не справлялась, и воздух внутри напоминал густой, раскаленный суп. Я мыла чашки для рамена. Тяжелые, фаянсовые, покрытые слоем застывшего свиного жира, который неохотно поддавался даже едкому моющему средству. Вода в кране была ледяной — Танака-сан экономил на подогреве для кухонных нужд. Через два часа мои пальцы полностью потеряли чувствительность, кожа на ладонях покраснела и покрылась мелкими трещинами, а спину ломило так, словно меня заставили таскать те самые шпалы с железнодорожной насыпи. — Эй, Мидори! Шевелись! Три порции гёдза на вынос! Нарежь капусту! — без конца орал Танака-сан сквозь грохот жаровни. Я резала. Я мыла. Я убирала грязные липкие столы после пьяных посетителей, которые оставляли после себя горы окурков, пролитое пиво и сальные шуточки. Два года назад я бы просто развернулась и ушла, запершись в своей раковине одиночества. Но сейчас у меня перед глазами стоял белый листок ветеринарного рецепта, лежащий в кармане моих джинсов. Каждая вымытая чашка, каждый порез от острого ножа на капустных листах приближали меня к заветной сумме. Каждая секунда этой адской ночной рутины была моим личным выкупом за жизнь Сэна. Когда стрелка часов перевалила за четыре утра, последние посетители наконец разошлись. Танака-сан с грохотом опустил металлические жалюзи на окна, отсекая закусочную от серого, начинающего светлеть токийского утра. Я стояла у раковины, тяжело дыша, и смотрела на свои дрожащие, покрытые мыльной пеной руки. На мне не было живого места — майка насквозь пропиталась запахом жареного лука и фритюра, ноги гудели, а в голове шумело от усталости и постоянного стука поездов. Но внутри, на самом дне моего колодца, больше не было того смертельного, монолитного холода. Там была чистая, яростная усталость живого человека, который только что отработал свою первую настоящую смену. Танака-сан подошел ко мне, вытирая лицо краем полотенца. Он молча достал из кармана толстый кожаный кошелек и отсчитал несколько чистых, хрустящих купюр. — Держи, — буркнул он, протягивая мне деньги. — Для девчонки ты на удивление упрямая. Не ожидал. Придешь сегодня вечером? Нам такие рабочие нужны. Я взяла купюры. Пальцы едва слушались меня, но это были самые важные деньги в моей жизни. Их было ровно столько, сколько требовалось доктору Накамуре за первую партию импортных антибиотиков и капельницу для Сэна. — Приду, — тихо, но абсолютно твердо ответила я, пряча деньги в карман джинсов. — Я обязательно приду. Выйдя наружу, я сорвала с головы душный фартук и сделала глубокий вдох. Утренний Токио встретил меня прохладным, свежим ветром, который пах дождем и близкой железной дорогой. Город только просыпался, а я уже победила свою первую ночь. Мой затворнический замок рухнул, но взамен я держала в руках реальную, осязаемую возможность вернуть к жизни своего пепельного призрака. И эта мысль заставила меня впервые за два года слегка улыбнуться, глядя на то, как первые лучи солнца окрашивают ржавые провода над моей головой в нежно-золотой цвет.