ГЛАВА 12

Деньги, заработанные в ночной раменной Танака-сана, пахли пережаренным кунжутным маслом и гарью, но доктор Накамура принял их без лишних слов. Уже к полудню девятнадцатого июля Сэн получил свой первый укол сильного антибиотика и порцию укрепляющей капельницы. Его рану на боку ветеринар обработал заново, наложив чистый, белоснежный бинт, который на фоне его серой уличной шерсти выглядел как новенький хирургический воротник. Когда мы вернулись домой, город снова начал плавиться от дневного зноя. Я бережно выпустила кота из рюкзака прямо на татами. Первые несколько часов Сэн просто лежал без движения у напольного вентилятора, подставив свою морду с разорванным ухом под ленивые, полупрозрачные зеленые лопасти. Он тяжело дышал, но его нос уже не был таким пугающе сухим и горячим, как прошлой ночью. Лекарства начинали действовать. А ближе к вечеру в нашей квартире на шесть татами зародился наш первый настоящий, осознанный ритуал. Я сидела на полу, прислонившись спиной к стопке букинистических книг, и лениво наблюдала за тем, как Сэн делает первые попытки освоить новое пространство. Лекарства, видимо, притупили острую боль, и в нем проснулось извечное кошачье упрямство. Он медленно поднялся на лапы. Его левое бедро, где доктор обнаружил трещину в кости, заметно дрожало, а задняя лапа забавно волочилась по полу. Сэн сделал шаг. Остановился. Глухо, недовольно рыкнул — этот звук уже стал его визитной карточкой — и сделал еще шаг. Он хромал по комнате с таким важным и сосредоточенным видом, словно инспектировал старый заброшенный склад, а не крошечную конуру девятнадцатилетней девчонки. Сантиметр за сантиметром он обходил геометрию моих вымытых татами. Понюхал ножку низкого столика, задерживаясь у пустой банки из-под кофе, куда я выбросила сломанный билет до Оку-Тама. Затем подошел к зеркалу в прихожей под тусклой люминесцентной лампой, равнодушно взглянул на свое отражение и повернул обратно. В его хромоте не было жалости к себе. Была лишь чистая, аналоговая механика выживания. Он приспосабливался к своему поврежденному телу точно так же, как я все эти дни приспосабливалась к своей замерзшей, онемевшей душе. В конце своего обхода Сэн остановился прямо перед моим громоздким проигрывателем Columbia. Он долго смотрел на темный лакированный корпус, словно оценивая высоту, а затем, изловчившись и издав короткий хриплый выдох, прыгнул. Из-за больной лапы прыжок вышел неуклюжим — кот едва не снес стопку пластинок Билла Эванса, но все же удержался на верхней крышке аппарата. Я не стала его прогонять. Вместо этого я подошла, аккуратно обогнула его тяжелое серое тело и опустила иглу на дорожку новой пластинки трио Исао Suzuki, которую купила пятнадцатого июля на последние бумажные деньги. Раздался знакомый, глубокий треск старого винила. А затем комнату заполнили густые, обволакивающие звуки контрабаса. Музыка была тягучей, медленной и невероятно теплой — она пахла ночным Токио, согретым асфальтом и долгими разговорами в барах, которые никогда не закрываются. Сэн замер. Его разорванное ухо смешно дернулось в такт первому вступлению тарелок. Он обнюхал крутящийся черный диск, осторожно потрогал лапой край деревянной панели, а затем сделал то, что окончательно закрепило его статус хозяина этого угла: он улегся прямо на теплую деревянную крышку проигрывателя, прямо над работающим мотором, свернувшись плотным, серым клубком. Сквозь его жесткую шерсть и белоснежный бинт начали пробиваться первые вибрации джаза. Кот прикрыл свой янтарный глаз и глубоко, утробно зарычал-замурлыкал, попадая точно в тональность низких нот контрабаса. «Джазовый кот, — подумала я, возвращаясь на свое место у стены. — Ему подходит эта музыка. Такая же угловатая, побитая жизнью и честная, как он сам». И именно в этот момент, пока Сэн спал под звуки Исао Suzuki, а вентилятор гонял по комнате теплый воздух, я поймала себя на странном, почти забытом физическом ощущении. Внутри моего желудка, где последние два года ворочался лишь холодный, тяжелый лед одиночества, вдруг возникла легкая, тянущая пустота. Но это не была экзистенциальная пустота депрессии. Это был самый обычный, банальный человеческий голод. Мое тело, измочаленное ночной сменой во фритюре у Танака-сана и долгой пешей прогулкой до клиники, внезапно потребовало ресурсов. Оно вспомнило, что оно живое. Я поднялась, подошла к холодильнику и открыла дверцу. Мой взгляд снова упал на маленькую картонную коробку с розовой лентой — праздничный бенто-торт с тремя клубничинами, мой неслучившийся прощальный ужин. Я достала коробку, развязала ленту и села прямо на пол, недалеко от спящего на проигрывателе Сэна. Взяла маленькую пластиковую вилочку и отломила кусочек белоснежного крема вместе с половинкой спелой глянцевой ягоды. Когда крем коснулся моего языка, у меня внутри словно взорвалась маленькая сверхновая. Два года еда была для меня мокрой серой бумагой. А сейчас... торт был невероятно, пронзительно сладким. Клубника отозвалась сочной, легкой кислинкой, а бисквит оказался мягким и нежным, пахнущим настоящей ванилью и домашним теплом. Я проглотила первый кусочек и тут же, почти жадно, потянулась за вторым. Я ела свой праздничный торт на девятнадцатый день рождения плюс один, и с каждым новым кусочком лед в моем колодце трещал всё громче, превращаясь в чистую, прозрачную воду. Я возвращала себе вкусы этого мира. Сэн на крышке Columbia едва слышно причмокнул во сне, не переставая вибрировать в такт затихающему контрабасу. За окном, на насыпи, с грохотом пронесся очередной пригородный поезд, но его гул больше не казался мне отсчетом оставшихся часов. Это был просто звук города, в котором мы с моим хромым джазовым котом упрямо решили остаться еще на один неопределенный, но теперь уже точно настоящий тираж.