ГЛАВА 13

К концу июля жара окончательно въелась в деревянные стены моего дома, но по вечерам, когда Токио накрывала огромная грозовая туча, воздух становился чистым и прозрачным, как отполированное стекло виниловой пластинки. Наша рутина с Сэном устоялась с точностью пригородного расписания. Днем он спал, подставив свой забинтованный бок под ленивые зеленые лопасти вентилятора, а ближе к полуночи, когда я возвращалась со смены у Танака-сана, пахнущая гарью, луком и мокрым асфальтом, у нас начиналось время разговоров. Сэн, конечно, не разговаривал человеческим голосом. В нем не было ничего от сказочных существ или персонажей из дешевых мистических романов. Он не произносил пророчеств, не комментировал мои музыкальные вкусы и не цитировал Осаму Дадзая. Он оставался стопроцентным, аналоговым уличным котом — тяжелым, слегка эгоистичным и пахнущим мазутом пригородных путей. Но у него был взгляд. Когда в комнате крутился очередной диск Телониуса Монка, Сэн забирался на низкий столик, садился прямо напротив меня, подогнув под себя раненую лапу, и смотрел. Его единственный янтарно-желтый глаз в полумраке шести татами светился ровным, глубоким светом, похожим на индикатор старого лампового усилителя. В этом взгляде не было привычной животной преданности или глупой собачьей покорности. Там было нечто иное — абсолютное, концентрированное понимание природы вещей. Он смотрел на меня так, словно давно прочитал всю мою унылую повесть от первой до последней страницы, включая тот измятый билет до Оку-Тама, который теперь гнил на дне мусорного ведра. — Знаешь, философ, — тихо говорила я, пуская струю дыма Seven Stars в сторону приоткрытого окна. — Люди напрасно тратят так много слов. Сато-сан в лапшичной каждое утро ворчит про налоги и цены на свинину, хотя на самом деле ему просто страшно умирать в одиночестве в своей пустой квартире над кухней. Одноклассницы в школе часами обсуждали цвет своих телефонов, будто правильный оттенок пластика способен заполнить дыру у них внутри. Они строят стены из слов, Сэн. Пытаются забаррикадироваться ими от темноты снаружи. Кот медленно, почти синхронно с аккордами фортепиано, опускал и поднимал веко своего янтарного глаза. Он не мяукал в ответ. Он лишь едва заметно дергал порванным ухом, и в этом движении было больше смысла, чем во всех речах учителей литературы, которые я слышала за девятнадцать лет своей жизни. Его молчание было плотным и осязаемым. Оно не разделяло нас, а наоборот — сшивало наши одиночества в одну общую, надежную ткань. Я протягивала руку и аккуратно, стараясь не задеть свежую повязку, чесала его за ухом. Сэн довольно зажмуривался, и его грудная клетка начинала выдавать ту самую глубокую контрабасовую вибрацию. — Моя бабушка говорила, что у каждого человека внутри есть колодец, — продолжала я свой монолог, глядя, как сизый табачный дым закручивается в спирали под потолком. — И если долго не смотреть туда, вода замерзает. Мой колодец промерз до самого дна, Сэн. Я была уверена, что лед там толщиной с бетонный забор у автострады. А потом пришел ты. Грязный, побитый, упавший с третьего этажа. И просто улегся на мои колени. Какая нелепость, правда? Кусок льда и кусок уличной грязи пытаются согреть друг друга под старый джаз. Сэн открывал глаз, переводил взгляд с моего лица на крутящуюся пластинку, а затем аккуратно протягивал свою тяжелую серую лапу и касался моих пальцев, лежащих на татами. Его подушечки были шершавыми и теплыми. В этом жесте не было фальшивого утешения. Кот просто констатировал факт: «Да, Мидори. Мир устроен странно, в нем мало справедливости, а наши колодцы полны льда. Но прямо сейчас мы оба здесь. Мы дышим. И колеса поездов за окном бьются в том же ритме, что и наши сердца». Я закрывала глаза, прислонившись головой к стопке букинистических книг, и слушала это двойное звучание — шипение виниловой иглы и мерное, ровное мурлыканье Сэна. Мне больше не нужно было никому ничего доказывать. Не нужно было искать сложные причины, чтобы проснуться завтра в семь утра под гул первой электрички. Мой двухлетний пакт с пустотой был аннулирован не потому, что я нашла какой-то великий смысл жизни, а потому, что этот смысл сейчас сидел на моем столике, пах тунцом и требовал свежей порции антибиотиков. Мы разговаривали с ним на языке абсолютного, аналогового молчания, и этот разговор в тональности соль-минор был самым честным, что случалось со мной за все двадцать лет моей затянувшейся повести. Окно было открыто, за ним шумел ночной пригородный Токио, а внутри нашей маленькой вселенной в шесть татами медленно, но необратимо наступало настоящее, осязаемое тепло.