ЧАСТЬ III: СМЫСЛ, ПАХНУЩИЙ ДОЖДЕМ

ГЛАВА 14

Август пришел в Токио с первыми предвестниками осенних ветров со стороны океана. Накапливавшаяся неделями удушливая, монолитная жара наконец дала трещину. Белое, выжигающее глаза марево сменилось высоким, пронзительно-синим небом, по которому лениво плыли редкие, похожие на клочья чесаной шерсти облака. По вечерам воздух больше не напоминал застоявшийся цементный раствор — он стал легким, подвижным и пах близкой большой водой и сухой травой с пригородных пустырей.

Моя жизнь в этот последний летний месяц окончательно потеряла черты трагической повести и превратилась в нечто очень простое, будничное и осязаемое. Каждый вечер я послушно уходила на смену в ночную закусочную Танака-сана. Я по-прежнему мыла горы тяжелых фаянсовых чашек в холодной воде, резала капусту под грохот жаровни и слушала, как над головой с яростным ревом проносятся пригородные поезда. Мои ладони стали грубыми, на пальцах появились аккуратные мозоли от кухонного ножа, а застиранная майка на бретельках теперь окончательно и насквозь пропиталась запахом кунжутного фритюра. Но эта физическая тяжесть больше не давила на меня. Напротив, она служила своего рода заземлением. Каждая заработанная иена, которую Танака-сан в конце смены отсчитывал своей широкой ладонью, имела под собой абсолютный, неопровержимый смысл. Сэн шел на поправку с той удивительной, пугающей скоростью, какая бывает только у существ, однажды уже заглянувших за край и решивших вернуться. Белый бинт, который доктор Накамура наложил на его бок, мы сняли еще в первых числах месяца. Рана затянулась плотным, чистым розовым шрамом, который теперь скрывала новая шерсть. Сэн больше не походил на того грязного, покрытого мазутом уличного призрака, который рухнул на мой подоконник в грозовую полночь моего двадцатилетия. Он много ел, исправно уничтожая консервированного тунца, и часами вылизывал себя, сидя на низком деревянном столике под мерный стук напольного вентилятора. Его шерсть, когда-то пепельно-серая от дорожной пыли, очистилась, стала гладкой, густой и мягкой на ощупь. Только порванное ухо, разделенное старым рваным шрамом надвое, да легкая, едва заметная хромота на левое бедро напоминали о том, с какой именно высоты ему пришлось упасть, чтобы оказаться в этой комнате. В один из таких августовских дней я сидела на полу у окна, лениво перелистывая пожелтевшие страницы томика Акутагавы, купленного когда-то в букинистической лавке за ржавые медные монеты. На проигрывателе Columbia крутился сольный альбом Билла Эванса «Alone». Тихие, меланхоличные аккорды фортепиано мягко ложились на ровный гул вентилятора. Сэн, как обычно, устроился прямо на теплой деревянной крышке аппарата, свернувшись плотным клубком. Его тело мерно вибрировало, попадая точно в такт музыке. Я перевернула страницу, прочитала несколько строчек и вдруг поймала себя на странном, оглушительном ощущении. Я замерла, опустив книгу на татами, и прислушалась к тишине внутри собственной головы. Там было пусто. Но это была не та мертвая, леденящая пустота промерзшего колодца, которая два года вытесняла из меня кислород и заставляла каждую минуту думать о финальной точке. Это была чистая, спокойная тишина обычного летнего полдня. Я вдруг осознала, что больше не считаю часы. Не высчитываю в уме, сколько дней осталось до конца недели, не планирую маршруты поездов в один конец и не проверяю мертвый экран своей серебряной раскладушки в ожидании звонка из небытия. Мысль о смерти, которая раньше ворочалась на дне моего сознания, как сытый, довольный хищник, контролировавший каждое мое движение, куда-то исчезла. Она просто растаяла, как грязный мартовский снег под теплыми струями августовского дождя. Я посмотрела на свои руки. На мозоли от ножа, на мелкие царапины. Они больше не казались мне чужими, управляемыми с помощью невидимых нитей с обратной стороны Луны. Они были моими. Они пахли мылом, табачным дымом Seven Stars и кошачьей шерстью. «Я ведь просто живу, — подумала я, и внутри меня, где-то в самом центре груди, разлилось удивительное, почти физическое тепло. — Самой обычной, глупой и бессмысленной жизнью ночного помощника повара в обшарпанной раменной у путей. Я пересчитываю мелочь, курю дешевые сигареты, слушаю джаз и лечу хромого кота. В этом нет никакой великой драмы, никакого литературного пафоса Дадзая. Но это — настоящее». Сэн словно почувствовал изменение моего настроения. Он медленно открыл свой янтарный глаз, лениво потянулся, вытягивая вперед передние лапы, и издал короткий, хриплый звук. Затем он соскочил с проигрывателя, подошел ко мне, прихрамывая, и уткнулся своей тяжелой, гладкой головой прямо в мою ладонь. Я улыбнулась. По-настоящему, не пряча лицо в ладонях и не пытаясь казаться кем-то другим. За окном на насыпи с привычным грохотом пронесся пригородный поезд, заставив стекла в комнате тихо зазвенеть. Но этот звук больше не пугал меня. Это был просто ритм города, в котором мы с Сэном нашли свое собственное, пускай и немного побитое жизнью, но абсолютно надежное тепло. Медленно, дюйм за дюймом, вода в моем колодце поднималась к самому краю, чистая, прозрачная и пахнущая свежим августовским дождем.