ГЛАВА 15

Август перевалил за вторую половину, принеся с собой долгие, прозрачные сумерки, которые окрашивали небо над пригородными путями в цвет спелой сливы. В ночной раменной Танака-сана время после двух часов ночи всегда текло по своим особым, сомнамбулическим законам. Грохот жаровни стихал, поезда над головой ходили реже, а воздух, пропитанный гарью и старым кунжутным маслом, становился неподвижным, точно вода в заброшенном бассейне. В такие часы к нам заходили самые странные обитатели токийского дна. Люди без определенного возраста и четких маршрутов, которые садились в самом углу деревянного прилавка, заказывали самую дешевую порцию лапши и подолгу смотрели в свои тарелки, словно пытались прочесть на дне узор собственной судьбы. Он появился в четверг, ровно в четверть третьего ночи. Это был сухопарый, неестественно прямой старик в старомодном пиджаке мышиного цвета, который, несмотря на ушедшую жару, казался слишком плотным. На голове у него красовалась потертая фетровая шляпа, а в руках он держал длинный зонт-трость с деревянной ручкой в виде утиной головы, хотя на улице третьи сутки не было ни капли дождя. Старик сел на крайний табурет у самого окна, аккуратно прислонил свой зонт к стойке и положил на деревянную поверхность узкие, бледные ладони с тонкими, почти прозрачными пальцами. — Одну порцию сио-рамена, — произнес он. Голос его прозвучал на удивление глухо и ровно, словно он говорил внутри пустой цистерны. — И, если можно, бульон послабее. Мой желудок давно не понимает излишеств. Танака-сан в это время спал на пластиковом стуле в подсобке, так что у плиты стояла я. На мне был всё тот же грубый рабочий фартук, а волосы были небрежно заколоты сзади пластиковой прищепкой. Я молча кивнула, бросила в кипящую воду порцию свежей лапши и через пять минут поставила перед ним дымящуюся фаянсовую чашку. Старик достал из кармана пиджака аккуратно сложенный носовой платок, вытер палочки для еды и, прежде чем сделать первый глоток, внимательно посмотрел на меня сквозь свои старомодные очки в тонкой стальной оправе. Один его слуховой аппарат — маленький, телесного цвета пластиковый полумесяц — сиротливо поблескивал за правым ухом. — Хороший бульон, — сказал он, сделав глоток. — Честный. Сейчас редко где найдешь бульон без глутамата. Кстати, девочка, у тебя от рук пахнет перекисью водорода и сухим кошачьим кормом. Я невольно вздрогнула и спрятала руки за спину. Мои ладони действительно хранили этот запах — перед уходом на смену я как раз меняла Сэну повязку и насыпала в миску его любимый тунцовый паштет. — У меня дома кот, — тихо ответила я, прислонившись спиной к кухонной полке. — Раненый. Старик остановил палочки на полпути к рту, и в его блеклых, подернутых возрастной дымкой глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. Он медленно прожевал лапшу, аккуратно положил палочки на край пиала и повернул ко мне свое правое ухо, чуть подавшись вперед. — Повтори, пожалуйста, чуть громче, — попросил он, слегка постучав пальцем по слуховому аппарату. — Эта штука вечно барахлит, когда влажность воздуха меняется. Старая модель, никак не привыкну. — Кот, говорю, дома, — повторила я, повысив голос. — Хромой. Упал с большой высоты во время грозы прямо на мой балкон. Доктор сказал, выжил чудом. Старик долго молчал, глядя на то, как над тарелкой рамена поднимаются тонкие струйки белого пара. Поезда на насыпи за окном с грохотом пронеслись в сторону Синдзюку, заставив бумажные фонарики под потолком слабо покачнуться. Когда гул утих, он глубоко вздохнул и поправил свою фетровую шляпу. — У меня тоже когда-то был кот, — тихо произнес он, и его взгляд уплыл куда-то сквозь мутное стекло витрины, в темноту ночного Токио. — Звали его Савара. Обычный трехцветный бродяга, с левым глазом цвета болотной воды. Пять лет назад он вышел из дома через кухонное окно и не вернулся. Я искал его три месяца. Обошел все букинистические лавки, все заброшенные заводы у реки, расклеивал объявления на торговых автоматах... Всё без толку. Знаешь, девочка, когда исчезает существо, с которым ты делил тишину в шесть татами, мир вокруг становится неестественно просторным. Словно из комнаты вытащили главный несущий столб, и крыша теперь держится просто на честном слове. Я молчала. Мне не нужно было ничего отвечать — я слишком хорошо знала это ощущение простора, который больше похож на ледяной колодец. — Но твой кот... он упал и остался с тобой, — старик снова посмотрел на меня, и его тонкие губы тронула едва заметная, грустная улыбка. — Это важный знак. Ветеринары любят говорить про анатомию, про гибкие кости и рефлексы. Но всё это глупости. У каждого живого существа — будь то человек, птица или уличный бродяга — есть своя индивидуальная, предельная высота. — Предельная высота? — переспросила я, подходя ближе к прилавку. — Именно, — старик кивнул и постучал пальцем по деревянной стойке. — Высота, с которой необходимо сорваться, чтобы наконец-то начать жить. Понимаешь? Большинство людей всю жизнь ходят по ровному, безопасному асфальту. Они не поднимаются высоко, но и не падают. Они просто существуют в режиме экономии энергии, точно выключенные торговые автоматы в конце смены. Но некоторым... некоторым необходимо дойти до самого края. До своего личного третьего или четвертого этажа. И шагнуть вниз. Или быть сброшенными ветром. Он сделал паузу, вытащил из кармана платок и аккуратно промокнул уголки губ. — Весь фокус в том, — продолжил он, понизив голос до заговорщицкого шепота, — что по-настоящему жить ты начинаешь только тогда, когда летишь к земле и понимаешь: дно близко. Те, кто разбивается — уходят в тишину. Но те, кто ухитряется подняться после такого удара... со сломанными ребрами, с порванным ухом, на трех лапах... Вот они-то и становятся по-настоящему живыми. Они больше не боятся высоты. Они знают ей цену. Твой кот пришел к тебе не потому, что искал тепло. Он пришел, потому что распознал в тебе существо, которое тоже прямо сейчас совершает свое затяжное падение. Вы встретились в точке удара. Слова этого странного глуховатого старика в пиджаке мышиного цвета легли на мое сердце с такой пугающей, математической точностью, что мне на секунду показалось, будто это сам Сэн говорит со мной через этого человека. Встретились в точке удара. Я вспомнила шестнадцатое июля. Свои бесцельные прогулки вдоль серых бетонных заборов пригорода. Свой измятый билет до Оку-Тама, который был лишь попыткой сделать падение окончательным и безвозвратным. И Сэна, который своим грязным, горячим телом перегородил мне этот путь к абсолютному дну. Он упал с физической высоты, а я — с высоты своего одиночества. И мы оба выжили. — Как вас зовут? — тихо спросила я, чувствуя, как внутри колодца прозрачная вода приходит в движение. Старик поднялся, аккуратно положил на стойку купюру в тысячу иен — ровно стоимость рамена, без чаевых, которых в Японии не берут — и взял свой зонт с утиной головой. — Накадзава, — ответил он, поправляя шляпу. — Просто старик Накадзава, который слишком долго ищет своего трехцветного кота. Спасибо за лапшу, Мидори. Бульон был действительно хорош. Я замерла. Я была абсолютно уверена, что не называла ему своего имени. — Откуда вы... — начала было я, но старик уже повернулся к двери. Раздался резкий, дребезжащий звон старого колокольчика. Старик Накадзава вышел наружу, растворяясь в сизых пригородных сумерках Токио, где над головой снова с тяжелым ровным гулом проносился ночной товарный состав. Я осталась стоять у прилавка, держа в руках чистую купюру, и смотрела на пустую фаянсовую чашку. За окном начинался легкий, теплый август, и я точно знала, что когда вернусь домой, мой хромой джазовый кот будет ждать меня на крышке проигрывателя, готовый продолжать наш долгий разговор без слов.