ГЛАВА 16

Конец августа принес с собой те самые прозрачные, пронзительные вечера, когда воздух становится настолько чистым, что издалека можно различить металлический скрежет стрелок на железнодорожной развязке. Токио медленно остывал. Потоки ветра, дувшие со стороны залива, больше не несли с собой душную мазутную гарь; они пахли мокрым камнем и сухой пригородной травой. В один из таких четвергов, перед самым моим уходом на ночную смену к Танака-сану, Сэн сломал нашу привычную внутреннюю географию. Я сидела на татами, зашнуровывая свои старые кеды под мерное шипение проигрывателя Columbia. В этот вечер крутился сольный альбом Билла Эванса «Alone». Тихие, рваные пассажи фортепиано привычно заполняли углы шести татами, создавая иллюзию абсолютной безопасности и завершенности. Сэн, чья шерсть за эти недели стала гладкой и лоснящейся, больше не напоминал побитого уличного призрака. Розовый шрам на его боку полностью скрылся под плотным пепельным мехом, а от трещины в бедре осталась лишь едва заметная, благородная хромота, придававшая его движениям особую, неторопливую тяжесть. Вместо того чтобы, как обычно, улечься на теплую деревянную крышку проигрывателя и ловить спиной вибрации джаза, кот подошел к застекленной балконной двери. Он остановился прямо у нижней кромки рамы. Его разорванное ухо смешно навострилось, улавливая далекий, приглушенный гул электрички. Сэн поднялся на задние лапы — левое бедро при этом слегка дрогнуло от напряжения — и уперся передними лапами в мутное стекло. Он издал короткий, требовательный звук. Это не было тем жалобным, надрывным мяуканьем, с которым он умирал на моем подоконнике месяц назад. Это был глухой, утробный приказ. Он просился наружу. Туда, откуда пришел. Я замерла со шнурком в руке. Внутри моего колодца, где прозрачная вода уже начала подниматься к самому краю, вдруг снова повеяло ледяным, сквозным холодом. Я подошла к нему и присела на корточки. Кот даже не повернул головы в мою сторону. Его единственный янтарный глаз был намертво прикован к темноте за стеклом, где в лабиринте узких переулков тускло загорались первые ночные фонари. Он смотрел на этот расплавленный, равнодушный город с вечным голодом бродяги, для которого любые стены, пускай даже самые чистые и теплые, рано или поздно превращаются в клетку. — Куда ты собрался? — тихо спросила я, и мой голос прозвучал на удивление жалко. — Там ведь ничего нет. Только раскаленный асфальт, ржавые заборы и машины. Ты забыл, как летел оттуда вниз? Забыл, как доктор Накамура зашивал твой бок? Сэн в ответ лишь сильнее заскреб когтями по стеклу, оставляя на нем тонкие прозрачные полосы. Его хвост раздраженно заходил из стороны в сторону, задевая мои выровненные стопки букинистических книг Дадзая и Акутагавы. Он требовал свою свободу обратно. В этот момент меня накрыл настоящий, удушающий страх. Это не был прежний, тупой страх депрессии, когда ты боишься самого факта своего существования. Это был новый, пугающе живой страх потери. Я вдруг с пугающей, математической отчетливостью осознала, насколько сильно, почти болезненно стала зависима от этого хромого джазового кота. Моя безупречная автономия одиночества, которую я так бережно выстраивала два года, оказалась иллюзией. Я выгнала из своей головы мысли о смерти, я научилась заново чувствовать вкус клубничного торта, я сломала свой затворнический кокон и пошла вкалывать в грязную ночную раменную — но я сделала всё это только потому, что на моих татами спал он. Его тепло было тем самым единственным якорем, который удерживал мою оболочку на плаву посреди токийского хаоса. «Если он уйдет, — подумала я, и пальцы сами собой сжались в кулаки, — лед вернется. Мой колодец снова промерзнет до самого дна, и на этот раз у меня уже не будет сил, чтобы растопить его. Я снова останусь одна под мертвым светом люминесцентной лампы пересчитывать медные монеты». Мне хотелось схватить его, запереть в рюкзаке, закрыть все окна наглухо и никогда больше не выпускать наружу. Мне хотелось эгоистично присвоить его себе, сделав частью своей безопасной домашней геометрии шести татами. Но Сэн повернул ко мне свою морду с разорванным ухом. Его янтарный глаз встретился с моим взглядом. В этом взгляде не было злости — там было то самое древнее, муракамовское понимание, о котором говорил глуховатый старик Накадзава в закусочной. Кот словно говорил мне: «Мидори, ты не можешь держать меня взаперти только потому, что тебе страшно. Я выжил после падения не для того, чтобы стать твоей живой игрушкой на чистом полу. Любая привязанность имеет смысл только тогда, когда окно открыто». Я тяжело вздохнула. Сердце билось где-то в самом горле, тяжелым, чугунным маятником. Пальцы дрожали, когда я протянула руку к пластиковой ручке балконной двери. Я повернула её вниз. Раздался негромкий щелчок, и рама с тихим шорохом отъехала в сторону. В комнату мгновенно ворвался прохладный ночной воздух, пахнущий близкой железной дорогой, озоном и чужой, далекой жизнью. Билл Эванс на проигрывателе продолжал тихо выводить свои меланхоличные аккорды. Сэн не бросился бежать сломя голову. Он переступил порог рамы медленно, с достоинством, едва заметно прихрамывая на левое бедро. Шагнув на узкий цементный пол балкона — туда, где месяц назад расплывалось его бурое предсмертное пятно, — он подошел к самому краю перил. Кот запрыгнул на жестяной козырек, уселся там, подогнув лапы, и подставил свою серую гладкую шерсть под порывы ночного ветра. Я стояла в дверном проеме, не на шаг не приближаясь к нему. Мои руки были прижаты к косяку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Я ждала, что он сейчас спрыгнет. Что он посмотрит на меня в последний раз и растворится в темноте пригородных переулков, оставив меня наедине с моим неслучившимся двадцатилетием. Каждый шорох листвы во дворе казался мне звуком его окончательного ухода. Но Сэн никуда не прыгнул. Он просто сидел на краю моей предельной высоты, глядя на огни далекого шоссе. Через десять минут он лениво повернул голову, посмотрел на меня своим единственным глазом, издал свое фирменное хриплое «мяу» и, спрыгнув с козырька обратно на балкон, неторопливо прошествовал мимо моих ног вглубь комнаты — прямо к проигрывателю. Я медленно закрыла окно. Страх внутри меня не исчез полностью, но он трансформировался в нечто глубокое, взрослое и спокойное. Я поняла, что зависимость от чужого тепла — это, возможно, самая тяжелая вещь на свете. Но именно она делает мою застиранную майку на бретельках, мои мозоли от кухонного ножа и этот затянувшийся август по-настоящему живыми. Поправив лямку рюкзака, я вышла из прихожей под гул уходящей электрички, точно зная, что мне есть куда возвращаться этой ночью.