ГЛАВА 17

Сентябрь ворвался в префектуру Канто внезапно, словно кто-то резко перевернул страницу старого настенного календаря. Пронзительная, хрупкая синева августовского неба в считанные дни сменилась тяжелыми, свинцово-серыми облаками, которые низко висели над крышами двухэтажных пригородов, едва не задевая ржавые провода железнодорожной насыпи. Начинался сезон тайфунов. Воздух стал влажным, липким и холодным; он пах соленой океанской бурей, гниющими листьями и мокрым бетоном автострад. Наша размеренная, аналоговая жизнь с Сэном в границах шести татами, казалось, окончательно устоялась. Кот полностью восстановился. Его серая пепельная шерсть теперь блестела, как начищенное серебро, рана на боку превратилась в едва заметную ниточку под плотным мехом, и только рваный шрам на левом ухе да благородная джазовая хромота напоминали о его падении. Он привык к открытому окну. Каждый вечер, перед тем как я уходила на смену к Танака-сану, Сэн неторопливо выходил на балкон, усаживался на жестяной козырек и провожал меня своим единственным янтарным глазом. А к утру, когда я возвращалась с гудящими от усталости ногами и запахом фритюра на застиранной майке, он всегда ждал меня внутри, свернувшись клубком на теплой крышке проигрывателя Columbia. Но двенадцатого сентября этот хрупкий баланс рухнул. Тайфун номер четырнадцать приближался к Токио с юга, ломая ветки старых деревьев и заставляя пригородные электрички ходить с перебоями. Еще с полудня по радио в раменной предупреждали о штормовом ветре и проливных дождях. Около четырех часов дня, когда я еще была дома, Сэн подошел к балконной двери и издал свое короткое, требовательное «мяу». Я посмотрела за окно. Небо уже затянуло зловещей, иссиня-черной пеленой, а первые порывы ветра яростно швыряли сухие листья в стекло. — Куда ты? — спросила я, присаживаясь рядом на корточки. — Скорочнется ливень. Посиди дома, послушаем Билла Эванса. Кот упрямо заскреб когтями по раме. Его хвост раздраженно ходил из стороны в сторону. Помня наш августовский уговор о том, что привязанность не должна становиться клеткой, я с тяжелым сердцем повернула пластиковую ручку. Рама отъехала. Сэн скользнул наружу, спрыгнул с козырька балкона на раскидистую ветку старого дуба и мгновенно растворился в серых сумерках переулка. «Он вернется через час, как обычно, — успокаивала я себя, натягивая рабочий фартук. — Ему просто нужно проверить свои пригородные владения до того, как начнется настоящая буря». Но он не вернулся. Ни через час, ни через два. В девять вечера, когда я стояла у раковины в закусочной Танака-сана, тайфун обрушился на город всей своей яростной мощью. Настоящие потоки воды с грохотом ударили по металлическим жалюзи раменной, полностью заглушая шкворчание масла на жаровне. Поезда над головой окончательно встали — пригородная ветка замерла в темноте. Вентиляция на кухне барахлила, бумажные фонарики под потолком бешено раскачивались из стороны в сторону от сквозняков. Я ловила себя на том, что роняю чашки. Пальцы не слушались, а внутри моего колодца, где вода уже успела стать теплой и чистой, снова начал расти стремительный, леденящий ужас. Каждая минута этой смены казалась мне бесконечной пыткой. — Эй, Мидори! Ты чего застыла? Лапша переварится! — кричал Танака-сан, но его голос долетал до меня словно сквозь толщу ваты. Перед моими глазами стояла только одна картина: хромой Сэн, прижимающий разорванное ухо к голове, пытается укрыться от этого сумасшедшего ветра где-то под ржавым забором автострады или в темном, заливаемом водой подвале заброшенного бара. Со своей больной лапой он просто не сможет вовремя запрыгнуть обратно на дерево. Его смоет. Или он снова сорвется с какой-нибудь скользкой крыши. Едва стрелка часов коснулась четырех утра, и Танака-сан повернул замок на входной двери, я сорвала с себя фартук. Наплевать на усталость. Наплевать на то, что на улице бушевал настоящий ад. — Деньги на столе в подсобке, — бросила я удивленному хозяину и выбежала на улицу. Токио встретил меня глухим, ревущим потоком воды. Ливень был настолько сильным, что видимость сузилась до пары метров. Моя застиранная майка на бретельках мгновенно промокла насквозь и липла к телу, холодные капли застилали глаза, но я бежала по узким ночным улочкам пригорода, не разбирая дороги. — Сэн! — кричала я во всю силу легких, ломая голос. — Сэн! Проснись! Вернись! Мой крик тонул в грохоте тайфуна и шуме воды, стекающей по водосточным трубам. Я заглядывала под каждый торговый автомат, который одиноко светился бело-синим неоном в этой пустоте. Я опускалась на колени прямо в грязные лужи, заглядывая в узкие щели под ржавыми гаражными воротами. Пальцы были ободраны в кровь о мокрый бетон, старые кеды хлюпали, а изо рта вырывался прерывистый, хриплый пар. К пяти часам утра я вернулась к своему дому. Во дворе было пусто. Ветка дуба, по которой Сэн уходил гулять, была сломана ветром и сиротливо валялась на асфальте. Я поднялась по скользкой внешней лестнице на свой второй этаж и толкнула дверь. В квартире на шесть татами стояла оглушительная, мертвая тишина. Люминесцентная лампа в прихожей тускло моргала, заливая чистый пол серым безжизненным светом. Зеленый напольный вентилятор был выключен. На проигрывателе Columbia сиротливо лежала пустая пластинка Билла Эванса, но на её деревянной крышке никого не было. Там, где обычно спал мой пепельный джазовый кот, осталась лишь пара коротких серых шерстинок. Я опустилась прямо на мокрый пол прихожей, закрыв лицо руками. Меня колотило в настоящей, неконтролируемой панике. Это была не прежняя тихая грусть одиночества. Это была рваная, живая рана. Я поняла, что за эти два месяца Сэн незаметно вытащил меня из небытия, но взамен забрал всю мою защиту. Моя автономия была разрушена. Без его теплого тела на моих колени, без его понимающего янтарного взгляда эта комната снова превращалась в картонный гроб. Тайфун продолжал яростно биться в оконные стекла, словно пытался сказать мне, что мое неслучившийся двадцатилетие просто отложили на пару месяцев, и теперь пришло время окончательно закрыть эту повесть. Я сидела в темноте, слушая рев бури за окном, и впервые в жизни мне было по-настоящему, до безумия страшно остаться одной в этом огромном, расплавленном и безразличном городе.