Школьная экзекуция...

В один из самых обычных, неприветливых будней Оксану Пятифанову вызвала в школу классная руководительница. К сожалению, сына она потащила за собой, крепко сжав его плечо. Ромка, понятное дело, пропускал мимо ушей всю её дорожную болтовню и привычные упрёки. Слушать это в сотый раз было тошно и неинтересно. Парень сунул руки в карманы и пнул подвернувшийся комок снега. Тот отлетел к забору и рассыпался. Он ведь знал уже этот разговор практически наизусть. Сначала мать будет ругаться по дороге, потом классная начнёт жаловаться на двойки, прогулы и поведение, затем обе дружно примутся сверлить его взглядами, ожидая раскаяния. Как будто его всерьёз волновала возможность вылететь из школы за несколько месяцев до выпуска. Да кого вообще исключали из этой нищей дыры? Здесь даже самых последних алкашей до аттестата дотягивали. Особенно бесило, что мать тащила его на разговор с училкой, будто ему не пятнадцать, а пять. Он мог бы послать всё к чёрту, развернуться и уйти домой. Но тогда мать потом неделю ходила бы сама не своя. А слушать как она по вечерам ревёт на кухне ему хотелось ещё меньше, чем сидеть у классухи в кабинете. Потому он молча шагал рядом. Над посёлком висело низкое, грязно-серое небо. Из труб лениво тянулся дым, редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники курток. Старый магазин на углу, покосившийся забор у дома одного из корешей, следы то ли собаки, то ли лисы на снегу. Всё как всегда. Ромка зевнул. Это вышло случайно, но распинающаяся о чем-то важном мать восприняла жест по-своему. – Роман, тебе ещё и скучно?! Она остановилась посреди дороги и жалобно уставилась на сына. Парень наконец поднял глаза. – Закончили?

***

В классе сидели ещё несколько притихших родителей. Кто-то неловко переговаривался вполголоса, кто-то изучал потёртый линолеум под ногами. Возле учительского стола монументальной фигурой возвышалась Лилия Павловна, а её ненаглядная дочурка, Катя Смирнова, тем временем старательно протирала классную доску. Мать несильно, но ощутимо ткнула Рому локтем в бок. – Вот, Роман, обрати внимание на Катю Смирнову. Умница девочка. Парень закатил глаза раздражённо, но всё же лениво, без малейшего впечатления перевёл взгляд на главную школьную Гадюку. Катя как раз закончила с доской и отложила тряпку. Идеально заплетённая косичка, кружевной воротничок, белая рубашка. А под рубашечкой - два больших обстоятельства, которые сильно мешали окружающим мужского пола замечать её характер. И Рома хорошо знал, что скрывалось за этой кукольной внешностью и милыми глазами. Екатерина одарила присутствующих приторной и довольной улыбкой. Она прекрасно знала, что без исключения все взрослые от неё в восторге. Ещё бы, круглая отличница, любимица учителей, отменная ябеда. И да, она никогда не ходила с распущенными волосами. На что там было любоваться, Рома конечно искренне не понимал. Стерва обычная, клейма ставить негде. Парень же уважал тех, кто способен был постоять за себя, и презирал людей, действующих исподтишка, считая это крысятничеством. – Красавица, староста класса, маме на работе помогает, – продолжала тихо причитать мать. – И чё? – поинтересовался Ромка, шумно выдохнув через нос и засунув руки в карманы олимпийки. Оксана грустно, тяжело вздохнула. – И ничё, Ромочка, ничё… – она опустила голову, посмотрев на исцарапанный школьный паркет. – Я же тебе только хорошего желаю. "Да уж, хорошего" – хмуро подумал Ромка, сжав кулаки в карманах и отвернувшись от сияющей от собственной "безупречности" Смирновой.

***

И как-то через несколько дней так получилось, что Ромка Пятифан сидел с матерью "в гостях" у Лилии Павловны. Оксана принесла торт "Красный бархат" и бутылку чего-то недешёвого. Выглядело всё это подозрительно похожим на взятку. Сами они пили чай и обсуждали школу, успеваемость и прочее. Напротив сидела Катя Смирнова и сверлила Рому глазами. Он же сидел на самом краю стула и думал о том, сколько всего интересного упускает. Сейчас он с компанией могли бы шататься по посёлку, кидать снежки в дорожные знаки, шпынять шестиклассников, да хоть мусорку поджечь ради эксперимента. Всё веселее, чем торчать здесь. Наконец, заправив копну светлых волос за ухо, она наклонилась к нему: – И к чему это всё? Рома лениво поднял глаза и криво ухмыльнулся. – А мама нас свести хочет. – Чего?! - Катька резко вдохнула, подавилась чаем от таких новостей, и Рома, посмеявшись, несколько раз похлопал её по спине.

***

Щёки у неё вспыхнули, от смущения, от злости. Да что б она, да с этим уличным выродком? С главным хулиганом школы? С грязью на её безупречных туфлях? "Свести", надо же! Её – умницу, красавицу, гордость школы, у которой впереди великое будущее, с этим хорьком, с социальным дном, чьё максимальное достижение в жизни могло быть разве что не сесть в тюрьму до выпускного! Подумать только, его мамаша притащила этот дешёвый торт и бутылку, купленную, небось, на последние пособия, чтобы вымолить для своего ненаглядного сыночки хоть каплю снисхождения! Чтобы ему в очередной раз спустили с рук бандитские выходки! И Ромка Пятифанов, вместо того чтобы сгореть со стыда за своё ничтожество, сидел тут и смеялся над ней. Она демонстративно отодвинула свой стул, увеличивая дистанцию между ними, окинув его ледяным взглядом. Рома же вальяжно откинулся на спинку стула, закинув ногу на ногу. – Смотри, лопнешь от злости. Маме кровью платьице запачкаешь. – Даже не начинай. – Катя аккуратно поставила чашку на блюдце. – А насчёт "свести"… – Рома продолжал издеваться, не сводя с неё насмешливого взгляда темно-янтарных глаз, уголки которых хищно стремились к вискам. – А чё, я согласен. Будешь мне домашку по геометрии делать. А я тебя, так и быть, катать на раме велика буду, по субботам. Перед пацанами похвастаюсь, какую мне тёлочку породистую подогнали. Девушка медленно вдохнула, заставляя себя молчать. Нельзя было высказываться, не здесь. Не при родителях. Не при матери, которая потом будет смотреть так, будто это она, Катя, виновата в существовании каждого Пятифанова на свете. Пусть он думает, что победил, пусть тешит своё раздутое эго. С такими как этот не спорят всерьёз. Им не доказывают ничего, они всё равно не поймут. Их можно только перетерпеть, переждать, как слякоть под ногами после мокрого снега.

***

Спустя десять минут Лилия Павловна вынесла окончательный вердикт. Катя была обязана позаниматься с одноклассником, помочь подтянуть хвосты. С одинаково убитыми, мрачными выражениями лиц они поплелись в её комнату и нехотя разложили на столе школьные принадлежности. Уже через пятнадцать минут Катя зашлась в привычной истерике. Проверяя кривые вычисления Ромки, она кричала, тыкала пальцем и проводила лекции о его необразованности. Ещё и решила ударить по больному. – Полина никогда в жизни не посмотрит на идиота с кастетом! – ядовито выплюнула Гадюка. – Смирись, ей нравятся интеллигенты. Хочешь её вернуть? Тогда сиди и учи тригонометрию, животное! Ромка, устав от насилия над своей головой, шумно вздохнул и откинулся назад. Чтобы не сойти с ума и не прибить свою репетиторшу, он принялся рассматривать её девчачье королевство. На столе Кати царил стерильный порядок. На полках ровными стопками выстроились глянцевые журналы, флакончики духов и розовая канцелярия. Чуть выше красовалась горделивая шеренга пингвинчиков из киндер-сюрпризов. Среди этих "мимимишных" штучек его взгляд зацепился за интересный предмет на тумбе, потрёпанную тетрадку, на обложке которой красовалась аккуратная надпись "Антона Петрова". – Да ладно, не ори. – холодно прервал её Рома. Его лицо помрачнело. Он отвернулся к замёрзшему окну, раздражённо барабаня пальцами по столу. – Ты мне тут про "идиота" втираешь, а сама в Петрова втрескалась? Этот очкастый предатель теперь в каждой бочке затычка. – Заткнись, Пятифанов! – прошипела Катя. Она судорожно сгребла тетрадь и спрятала её в ящик. Разумеется, она вновь стащила её вовсе не потому, что ей понравились странные, завораживающие сказки Антона про лесных зверей. Нет! Лишь ради компромата. – За своей ненаглядной Полиночкой лучше следи, – перевела стрелки Катя, прищурившись. – Они, между прочим, на каждой перемене шушукаются. Ромка резко перестал барабанить по столу, пальцы застыли в воздухе. Его челюсти сжались с такой силой, что на скулах заиграли желваки. Да, Полина Морозова была его пунктиком, его безответной любовью, которую он искренне и слепо считал своей собственностью. Никто в посёлке не смел даже дышать в сторону скрипачки. Кроме Петрова. Катя уловила его секундную слабость и ухмыльнулась по-змеиному, смакуя каждое слово: – За углами прячутся. Он ей книжки носит, сонеты читает, а твоя святая Поля ему миленько улыбается, крутится вокруг него. Да-да. Пальцы Ромки мёртвой хваткой вцепились в край стола, костяшки побелели. – Это он крутится! – рявкнул, чуть ли не рыча. Воздух в комнате мгновенно потяжелел. Он не выдержал напора Гадюки, которая всё продолжала давить на слабые места. Хуже всего было то, что Полина не отталкивала очкастого ублюдка – она улыбалась ему, слушала его, проводила с ним время. Рома ненавидел даже саму мысль об этом. Этот сутулый задохлик, этот пришлый городской выродок Петров, посмел перешагнуть черту и посягнуть на его Полину.

Он дышал с ней одним воздухом.

Ходил к ней домой?

Рисовал её? Трогал?

Нет.

Не может быть.

Полина просто добрая.

Она же со всеми такая.

Рома упрямо зацепился за эту мысль, как утопающий за спасательный круг.