Глава 1. «Ничья земля»

***

Карета, мягко покачиваясь на последних ухабах, остановилась у знакомых ворот. Мария Мерривезер на мгновение зажмурилась — так сильно колыхнулось сердце, будто кто-то сжал его в кулаке и тут же отпустил. — Мы приехали, мисс, — кучер слез с козел, но Мария уже сама отворила дверцу и спрыгнула на землю, не дожидаясь помощи. Юбки цвета воронового крыла качнулись, обнажив щиколотки в высоких шнурованных ботинках, и она тут же одёрнула подол, хотя вокруг никого не было. Она оглядела поместье. Всё было таким же, как в воспоминаниях, — и одновременно чужим. Старые каменные стены, знакомые окна с резными наличниками, но воздух словно стал тяжелее, пропитался запахом сырости и какой-то давней, невыплаканной печалью. Даже сад, ещё недавно цветущий, теперь казался притихшим, насторожённым, будто затаил дыхание перед грозой. Рыжеволосая девушка поправила выбившуюся прядь, глубоко вздохнула и направилась к дверям. Внутренний двор поместья встретил её запахом яблок — терпким, чуть сладковатым — и мокрой шерсти. Но за год здесь многое изменилось: у конюшни стояли две незнакомые лошади с дорожной сбруей, на месте старой псарни виднелись свежие доски — будто что-то чинили после пожара, о котором Мария не знала. Она толкнула тяжёлую дубовую дверь, окованную железом, и вошла в дом. В коридоре было сумрачно, пахло воском и сушёными травами — лавандой и мятой, которые развешивала Лавдэй. Где-то наверху скрипнула половица, и этот звук, такой родной, отозвался в груди теплом. Из кухни, навстречу ей, вышла Лавдэй. Жена дядюшки Бенджамина была невысокой, мягкой, с вечно растрёпанной светлой косой. Но сегодня из-под её передника явственно проступал округлый живот. — Лавдэй! — рыжеволосая забыла о холодной встрече, бросила саквояж и кинулась обнимать, осторожно, но порывисто. — Ты беременна?! — Тише, тише, милая, — Лавдэй обняла её в ответ, и от её рук пахло травами и печёными яблоками. — Да, маленькое чудо. — Это чудесно, — искренне выдохнула Мария, чувствуя, как оттаивает внутри. — В такое страшное время — такая радость. — Радость и страх, — Лавдэй вздохнула, поглаживая живот. — Но ты не о том. Пойдём, я напою тебя чаем с малиной. Мистер Догвуд уже приготовил твою комнату. Они пошли по узкому коридору, минуя знакомые двери. Мария успела заметить, как из одной выглянул мистер Догвуд — дворецкий, грузный мужчина с вечно недовольным лицом, которое, казалось, было вырезано из старого дуба. Но, увидев Марию, он слегка поклонился, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки — редкой, как первый подснежник. — Рады вашему возвращению, мисс. — Спасибо, мистер Догвуд. — Мария кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой скупой, но искренней радости. — Как мисс Хелиотроп? — Она в школе, — ответил Догвуд, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на гордость. — Смотрит, как продвигается стройка. Вернётся к вечеру. — В школе? — Мария удивлённо подняла брови. — Мы решили, что пора открыть в долине школу, — пояснил мистер Догвуд, чуть выпрямившись. — То старое здание кабака в Нижних Полях — помните, «Пьяный единорог»? — его забросили после прошлогоднего набега. Мы с вашим дядей выкупили его. Миссис  станет учительницей, а я, так уж и быть, буду приглядывать за порядком. Мария замерла. — Миссис? — переспросила она, и в голосе прорезалось недоумение. — Вы поженились? Мистер Догвуд кивнул, и впервые за всё время его вечно хмурое лицо смягчилось — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Мария заметила. — Три месяца назад, — сказал он тихо. — Тихо, без пыли. Но в церкви, как положено. — И вы… — Мария почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Вы мне ничего не написали? Ни слова? Она не хотела звучать обиженно, но обида сама просочилась в голос. Она ведь считала их почти семьёй, а они… Мистер Догвуд потупил взгляд, переступил с ноги на ногу. — Не хотели тревожить, мисс, — пробормотал он. — В Лондоне у вас свои заботы, а тут война, харганы… Мы решили — вот приедете, тогда и расскажем. Не серчайте. Мария смотрела на него — на его грузную фигуру, на неловко сцепленные руки, на эту редкую, почти детскую растерянность. И сердце её оттаяло. — Не сержусь, — выдохнула она, и уголки губ сами собой поползли вверх. — Поздравляю, мистер Догвуд. Правда. Хоть что-то хорошее в этом мире случается. Она шагнула вперёд и легко коснулась его плеча — жест, который она никогда бы не позволила себе при посторонних. Но мистер Догвуд не был посторонним. Он коротко кивнул, сглотнул и, кажется, даже покраснел кончиками ушей. — Благодарю, мисс, — сказал он хрипло и, не добавив больше ни слова, быстро зашагал прочь по коридору. Мария улыбнулась и повернулась к Лавдэй. — А где дядя Бенджамин? — спросила девушка, оглядывая пустую гостиную. — Я думала, он встретит меня. Светловолосая слегка нахмурилась, и в её глазах мелькнула тень озабоченности. Она переступила с ноги на ногу, поправила край передника и ответила негромко, почти шёпотом: — Он сейчас в кабинете, милая. У него там собрание — с кем-то из клана, кажется. Просил не беспокоить, никого не впускать. — Она помолчала, будто прислушиваясь к доносившимся сверху приглушённым голосам, и добавила: — Но он обещал, что выйдет в ближайшее время. В её тоне слышалась мягкая усталость — то ли от вечного ожидания, то ли от постоянного напряжения этих дней. Но она тут же улыбнулась, стараясь не омрачать встречу. — Не переживай, он скоро спустится. Тем более, он знает, что ты приехала. Мария кивнула, пряча лёгкое разочарование. — А где Рольф? — спросила она, оглядываясь. — Я не видела его с тех пор, как вошла. — Твой верный пёс, — женщина в очередной раз блеснула улыбкой, — как всегда, спит в саду, под старой яблоней. Он теперь редко отходит от этого места. Должно быть, ждал тебя — всё поглядывал на дорогу, а потом утомился и задремал. Рыжеволосая невольно улыбнулась, представив эту картину. — Пойду, найду его. Давно не виделись. — Иди, конечно, — кивнула Лавдэй. — А я пока распоряжусь насчёт чая. Возвращайся, как нагуляешься. Мария не заставила себя уговаривать. Она выскользнула из коридора и, миновав кухню, толкнула дверь, ведущую прямо в сад. Старая яблоня стояла в дальнем углу, неподалёку от каменной ограды. Рольф лежал под ней, свернувшись калачиком на мягкой траве, и, казалось, дремал. Но едва Мария ступила на зелёную лужайку, пёс вскинул голову, уши его насторожились, а чёрные ноздри жадно втянули знакомый, родной запах. Секунда — и он сорвался с места, бросился к ней, виляя хвостом с такой силой, что казалось, вот-вот оторвёт его. Прыгнул, едва не сбив с ног, лизнул в лицо, заскулил — громко, радостно, почти жалобно, будто хотел выговорить всё, что накопилось за долгие месяцы разлуки. Мария рассмеялась — звонко, свободно, как не смеялась уже много месяцев. Она опустилась на корточки, обхватила его за шею, прижалась щекой к жёсткой чёрной шерсти, чувствуя, как бьётся его сердце, как он дрожит от нетерпения и счастья. — Здравствуй, старый друг, — прошептала она. — Я тоже скучала. Рольф в ответ лизнул её в ухо и, наконец успокоившись, положил тяжёлую голову ей на колени, довольно прикрыв глаза. Мария, всё ещё сидя на корточках, перебирала его густую шерсть, слушала его ровное дыхание и смотрела на закатное небо, окрашенное в багряно-золотистые тона. И в этот миг дверь кухни, выходившая прямо в сад, с силой распахнулась. Мария вздрогнула и подняла голову. На пороге, освещённый косыми лучами заходящего солнца, стоял Робин. Рядом с ним — ещё один мужчина, грузный, с обветренным лицом и застывшим на нём выражением суровой сосредоточенности. Мария не узнала его, но догадалась — один из разбойников клана. Они о чём-то говорили, понизив голоса, и, казалось, не замечали ни её, ни пса. Робин был в чёрной рубахе, с расстёгнутым воротом, рукава закатаны до локтей. В руках он держал свёрток бумаг. Мужчина кивал, слушая, и тоже не смотрел по сторонам. Девушка поспешно встала, отряхнула колени и сделала шаг вперёд, намереваясь поприветствовать друга детства. Но они уже зашагали мимо — прямо по траве, к калитке, ведущей на хозяйственный двор. Де Нуар даже не взглянул в её сторону, будто её здесь не было вовсе. — Робин! — окликнула она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. Он замер. Не сразу, словно до него не сразу дошло, что кто-то его зовёт. Вся его фигура выражала нежелание останавливаться — плечи напряжены, рука, сжимавшая свёрток бумаг, чуть заметно сжалась. Потом он медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, повернулся. Сначала Мария увидела его в профиль — резкую линию скулы, тонкую полоску шрама, тёмную щетину, не тронутую бритвой уже несколько дней. Глаза его были полуприкрыты, он словно щурился от света, но на самом деле это была защита — привычка не смотреть на людей, не впускать их в своё пространство. — Клем, подожди меня у ворот, — бросил он разбойнику, не поворачивая головы к нему. — Я скоро. Клем кивнул, коротко глянул на Марию — с тем особым, оценивающим любопытством, с каким разбойники смотрят на незнакомцев, — и зашагал прочь. Де Нуар остался стоять на траве, на расстоянии нескольких шагов от неё. Его поза была замкнутой, оборонительной: руки скрещены на груди, подбородок чуть приподнят, взгляд устремлён куда-то мимо неё, будто она была не более чем досадной помехой на его пути. Мария сделала шаг вперёд — и ещё один. Трава мягко пружинила под её ногами, где-то в кустах стрекотал кузнечик. Она чувствовала, как колотится сердце, как от его холодного, отстранённого взгляда по коже бегут мурашки. Парень наконец перевёл взгляд на девушку. Тёмно-карие глаза, в которых когда-то плясали смешинки, теперь смотрели пусто и тяжело. В них не было ни удивления, ни радости, ни даже враждебности — только холодная, давящая пустота. Он разглядывал её так, будто видел впервые, будто перед ним была не подруга детства, а незнакомка, о которой ему доложили и которую он теперь вынужден терпеть. — Мисс Мерривезер, — произнёс он наконец, и голос его звучал низко, хрипловато, без единого намёка на тепло. Даже не вопрос, не приветствие — сухая констатация факта, будто он сверял список дел и отмечал очередной пункт. Она остановилась почти вплотную. Её рука сама собой потянулась к его локтю — старая привычка, от которой она не смогла избавиться за год. Она хотела просто коснуться его, выразить то, что не высказать словами. Он дёрнулся назад, словно от удара, словно кожу его обожгло. Отступил на шаг, и его лицо окаменело ещё больше. — Не надо, — сказал парень коротко, как пощёчина. Мария отдёрнула руку, чувствуя, как кровь приливает к щекам, а веснушки на переносице, должно быть, стали ещё заметнее. Она заставила себя не отводить взгляд, хотя внутри всё дрожало. — Робин, — начала она тихо, и голос её прервался. — Я приехала, как только получила письмо Лавдэй. Прости, что не успела на похороны. Дороги размыло, в Лондоне было много дел… Я хотела сказать, как мне жаль. Твоего отца… я помню его. Он был добр ко мне. И тебе, наверное, сейчас очень тяжело. Она замолчала, увидев, как его лицо окаменело ещё сильнее. — Мне не нужны извинения, — произнёс он, — И сочувствие тоже не нужно. Керу всё равно. Слова резали, как осколки льда. Мария заставила себя выдохнуть, не показывать обиду. — Я не за тем приехала, чтобы тебя жалеть. — А зачем? — Робин склонил голову набок, разглядывая её с холодным, почти изучающим любопытством. — Модные туалеты показать? Лондонские сплетни рассказать? Тут война, Мария. Не сезон в театре. Она выпрямила спину, глядя ему прямо в глаза. — Я приехала, потому что Лавдэй попросила. И потому что здесь мой дом. Достаточно? Робин усмехнулся — уголком рта, недобро, так, что эта усмешка не коснулась глаз. — Как скажете, мисс Мерривезер. Только дом ваш теперь не игрушка. — Он перевёл взгляд на западное крыло, где когда-то была её комната. — Дядя на кухне. Не теряйтесь. Он развернулся и зашагал к калитке, где его уже заждался Клем. Свёрток бумаг он прижал к груди, будто это было единственное, что имело значение. Мария стояла, вцепившись пальцами в подол юбки, и смотрела вслед удаляющейся фигуре. Рольф тихо заскулил и потёрся носом о её ладонь.

***

В малой столовой свечи уже горели, отбрасывая на дубовые стены тёплые, колеблющиеся тени. Длинный стол был накрыт на троих: белая скатерть, фарфоровые тарелки с голубой каймой, тяжёлые серебряные приборы. В хрустальной вазе стоял букет поздних астр — лиловых и белых, слегка поникших, но ещё живых. Бенджамин сидел во главе стола и листал какие-то бумаги, даже не поднимая головы. Лавдэй, рядом с ним, поправляла салфетки и улыбалась Марии — той усталой, но тёплой улыбкой, которая говорила: «Всё хорошо, садись». На столе дымилась супница, и от неё поднимался пар, смешиваясь с запахом свежеиспечённого хлеба. Мария села на свободный стул, взяла прибор. Но аппетита не было. Она провела ложкой по поверхности супа, поднесла ко рту, проглотила — безвкусно, механически. В голове всё ещё стоял холодный взгляд Робина и его слова. — Ты не ешь, — заметил Бенджамин, откладывая бумаги. Его голос был ровным, но в нём чувствовалась та особенная, отеческая тревога, которую Мария знала с детства. — Не нравится? — Нет, суп чудесный, — ответила она, заставляя себя сделать ещё глоток. — Просто… не голодна. — Устала с дороги, — вставила Лавдэй, мягко касаясь руки мужа. — Дай девочке прийти в себя. Бенджамин хмыкнул, но спорить не стал. — Дядя, — начала Мария, отодвигая тарелку. Фарфор тихо звякнул о дерево, и она сама удивилась тому, как спокойно прозвучал её голос. — Я хочу остаться. Не на день-два, а на несколько недель. Может, дольше. Бенджамин положил ложку. Неспешно, с какой-то тяжёлой обречённостью. Его взгляд из-под нависших седых бровей упёрся в неё — там не было гнева, там была усталость. — Нет. — Но выслушай… — Я сказал — нет. — Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Костяшки пальцев побелели. — Ты не видела, что здесь творится, Мария. Харганы рыскают как волки — обнаглели до невозможности. Прошлой ночью сожгли домик мельника. Угнали лошадей у Стоунов. Им плевать, кто перед ними — старик или дитя. А ты... — Он замолчал, провёл ладонью по лицу. — Похороны уже прошли, родная. Ты опоздала. И нечего тебе здесь задерживаться. Она открыла было рот, но он поднял руку, приказывая молчать. — Я снимаю для тебя квартиру в Лондоне, — продолжал он уже тише, но твёрже. — В приличном районе, с личной служанкой, которую я сам отобрал. Она выполняет все твои прихоти, а главное присматривает за тобой.  Он сделал паузу, глядя на нее в упор. — Оставайся там, пока всё не успокоится. А когда это случится — не знает никто. Но здесь тебе не место, Мария. Пойми. Он почти умолял. Этого рыжеволосая вынести не могла. — Я не боюсь, — твёрдо сказала она. — А зря. — Бенджамин постучал костяшками по столу. Глухой звук разнёсся по малой столовой, как удары сердца. — Ты — племянница моего покойного брата, и я отвечаю за тебя перед его памятью. Он доверил мне тебя, когда умирал. И я не позволю какой-то степной швали сделать из тебя очередное пепелище. В Лондоне ты в безопасности, а здесь от тебя останутся рыжие волосы на память. Он сказал это жёстко, даже жестоко. И сам же скривился, будто выплюнул что-то горькое. — Но Лавдэй здесь. И ты здесь. И Робин здесь. — Мария почувствовала, как внутри закипает злость — не та, детская, а глубокая, взрослая, от которой перехватывает горло. — Я не хочу снова прятаться! Мне надоело сидеть в четырёх стенах и ждать писем. Я уже не девочка, дядя. — Тебе семнадцать, — отрезал он. — Достаточно, чтобы решать самой. Лавдэй, всё это время молчавшая, мягко коснулась руки мужа. — Бенджамин, — голос её был тих, но настойчив, как вода, точащая камень. — Дай ей несколько дней. Посмотрим на обстановку. Может, харганы успокоятся. Если нет — тогда решишь. Но не сейчас.  Дядя долго смотрел на живот жены и думал о своем. Потом перевёл взгляд на Марию — на её упрямо сжатые губы, на веснушки, горевшие румянцем спора, на то, как она вцепилась в край стола, чтобы не дрожать. — Три дня, — наконец выдавил он. Голос сел. — Три дня, Мария. И ни шагу из поместья без Рольфа или без меня. Поняла? Если выйдешь за ворота одна — я лично запру тебя в карете и отправлю в Лондон, даже если придётся вязать. — Спасибо, дядя. — племянница опустила взгляд, чтобы не показывать торжества. Она смотрела на тарелку с недоеденным супом— тот остыл, покрылася плёнкой. Но сейчас это было неважно. Она выиграла время. А время — это всё, что ей нужно.

***

На утро Мария проснулась рано — едва первые лучи солнца коснулись подоконника. Она оделась тихо, не позвав на помощь гувернантку. Простое платье цвета сухой травы, плотные чулки, высокие ботинки. Волосы собрала в низкий пучок, но несколько кудрей всё равно выскочили — с этим ничего не поделаешь. — Рольф, — позвала она шёпотом, и чёрный пёс тут же возник у её ног. — Хочешь прогуляться? Они выскользнули через чёрный ход, мимо кухонь, где повар уже гремел кастрюлями. Тихо, как мыши. Мария хотела просто побыть одной. В Лондоне ей всегда не хватало этого — запаха мокрой коры, утренней тишины, когда туман стелется по земле и кажется, что весь мир принадлежит только тебе. Рыжеволосая шла по лесной тропе, наслаждаясь утренней тишиной. Рольф бесшумно скользил рядом. За поворотом послышался странный звук — глухой удар и чья-то сдавленная брань. Она осторожно выглянула из-за кустов. На просёлочной дороге стояла накренившаяся телега, нагруженная тюками и сундуками. Переднее колесо увязло в глубокой колдобине, и молодой человек, стоя по щиколотку в грязи, безуспешно пытался вытолкать её плечом. — Позвольте помочь? — неожиданно для самой себя сказала Мария, выходя на дорогу. Молодой человек выпрямился и обернулся. И Мария на мгновение забыла, что хотела сказать. Он был не похож на здешних. Высокий, с широкими плечами и удивительно правильными чертами лица, точно сошедшего с древней гравюры. Светлые волосы, выгоревшие почти до белизны, рассыпались по воротнику дорожного плаща. Глаза — редкого серого оттенка, с искоркой — смотрели на неё с вежливым любопытством и лёгкой тенью усталости. Несмотря на дорожный беспорядок, он держался с той естественной грацией, которая не покупается и не выучивается — она либо есть, либо её нет. — Вы очень добры, мисс, — произнёс он, и голос его — низкий, чуть хрипловатый — звучал как виолончель. — Но боюсь, тут нужна лошадиная сила, а не девичьи руки. Он слегка поклонился, прижав руку к груди, и улыбнулся — открыто, тепло, отчего у него зажглись смешинки в уголках глаз. Девушка почувствовала, как к щекам приливает кровь. — У меня есть кое-что получше лошади, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — Рольф, будь другом. Чёрный пёс, до этого сидевший у её ног, встал, подошёл к телеге и, ухватившись зубами за оглоблю, дёрнул с такой силой, что задние колёса проехали вперёд на полтора метра. Рыжеволосая вовремя подложила под колдобину плоский камень — и телега выровнялась. Незнакомец замер, глядя то на пса, то на неё. — Удивительное животное, — выдохнул он наконец. — И удивительная спутница. Могу ли я узнать имя той, кто спас меня от ночёвки в лесу? — Мария Мерривезер, — ответила она, одёргивая рукав. — А вы, я полагаю, путешественник, который не смотрит под колёса? Он рассмеялся — негромко, но искренне. — Элиан, — представился он. — Всего лишь странник. И вы правы: смотреть надо не только на горизонт, но и себе под ноги. — Он окинул взглядом свои забрызганные сапоги и развёл руками. — Увы, сегодня я нарушил оба правила. Девушка улыбнулась в ответ — ему шла эта лёгкая самоирония. — Куда вы направляетесь, Элиан? — спросила она. — О, я сам ещё не решил, — он обвёл рукой лес и холмы. — В этих краях я впервые. Прибыл сегодня утром и уже застрял. Вы не подскажете, мисс Мерривезер, где здесь можно найти ночлег для усталого странника? — В долине есть трактир «Серебряная подкова», — ответила Мария. — Примерно в двух милях отсюда, за тем холмом. Держитесь правой тропы, не ошибётесь. — Серебряная подкова, — повторил Элиан, словно пробуя слово на вкус. — Звучит многообещающе. А как мне вас отблагодарить, мисс Мерривезер? — Никак, — сказала она. — Просто будьте осторожнее на дорогах. В лесу водятся не только ямы. — Обещаю, — он снова поклонился, на этот раз по-настоящему глубоко, и в его серых глазах мелькнуло что-то тёплое и чуть печальное. — Может быть, мы встретимся снова, мисс. Я буду этого желать. Он легко вскочил на облучок, взял вожжи и тронул лошадь. Телега медленно покатилась вперёд, а Элиан обернулся и приподнял шляпу, которой до этого на нём не было — видимо, только что нашёл её среди тюков. Мария смотрела вслед, пока телега не скрылась за поворотом. Рольф тихонько рыкнул.

***

Через два дня, когда солнце перевалило за полдень и косые лучи заглянули в высокие окна кабинета, Мария сидела за дубовым столом дяди, склонившись над старыми картами. Бенджамин попросил её перерисовать их, пока сам был в отъезде, и она с головой ушла в работу, выводя тонкие линии топографических отметок. Рольф лежал у её ног, положив морду на вытянутые лапы. Казалось, пёс дремал, но уши его настороженно подрагивали — он всегда знал, когда кто-то приближался к дому, ещё задолго до того, как шаги становились слышны человеку. Внезапно снаружи послышалась поступь. Тяжёлая. Уверенная. Не та, что принадлежала слугам или разбойникам, часто бродившим по двору. Эта была иной — хозяйская, не терпящая возражений. Дверь распахнулась без стука. Робин никогда не считал нужным стучаться. Он вошёл, и комната словно сжалась, стала теснее, будто её стены подвинулись на шаг к центру. Тёмный плащ, потёртый на плечах, свисал почти до пят, тяжёлый, накинутый поверх рубахи. Сапоги в грязи по щиколотку — он даже не потрудился вытереть их у входа. Палаш на поясе, в потёртых ножнах, — разбойник никогда не снимал оружия, даже в поместье, даже за обеденным столом. Волосы растрёпаны, будто он провёл рукой по голове много раз, под глазами залегли тени — синеватые, глубокие, как следы бессонных ночей. В руке он держал свёрток бумаг, туго перетянутый сыромятным ремнём. На Марию он не посмотрел. Даже не метнул короткого взгляда. Прошёл к столу, швырнул свёрток — глухой, тяжёлый удар о дерево, — и лишь тогда замер. — Бенджамин где? — спросил с порога. Голос низкий, хриплый, с той особенной, надорванной ноткой, которая появляется, когда человек не произносил ни слова несколько часов кряду. — В конюшне, — ответила Мария, откладывая карандаш. — Скоро вернётся. — Чёрт. — Робин провёл ладонью по лицу — движение усталое, почти механическое, без малейшего намёка на драму. — У меня нет времени ждать. Карты нужны сегодня. Рыжеволосая поднялась. Рольф мгновенно вскинул голову, перевёл немигающий взгляд с Робина на хозяйку, но не зарычал — лишь насторожился, чувствуя напряжение в воздухе. — Я могу передать, — предложила она. — Ты не умеешь читать военные карты, — отрезал он, даже не взглянув на неё. — Научилась. — Мария выдержала паузу, сцепив пальцы перед собой. — В Лондоне я брала уроки топографии. Умею определять высоты, читать рельеф, ориентироваться по азимуту. Парень наконец повернулся к ней. Взгляд его скользнул по её фигуре — быстро, безразлично, как по предмету обстановки. Но что-то в её тоне, в уверенности, с которой она произнесла эти слова, заставило его задержаться на секунду дольше. — Топография, — повторил он бесцветно, словно пробуя слово на вкус. — Покажи. Он развернул свёрток, вытащил карту — края её были заляпаны чем-то тёмным, то ли грязью, то ли вином, и пометки, сделанные торопливой, резкой рукой, пестрели на полях. Он подвинул карту к Марии. — Метки на северном склоне. Что это? Она склонилась над столом, провела пальцем по изогнутым линиям, прищурилась. Дневной свет, ровный и ясный, ложился на бумагу, не оставляя теней, и она видела каждую пометку. — Твоя разведка обозначила ложбину как проходимую, — сказала она, не поднимая головы. — Но это ошибка. Здесь родники. Весной грунт размокает. Тяжёлая конница увязнет по стремена. Нужно обходить вон по той гряде, — девушка ткнула в другую отметку, — там твёрдое основание. Сланцевые породы, вода не задерживается. Робин молчал несколько секунд. В комнате было слышно только потрескивание дров в камине да редкие вздохи Рольфа. Потом он кивнул — едва заметно, одними позвонками, так, что Мария едва уловила это движение. — Передашь Бенджамину, — сказал он, надевая кожаные перчатки, которых изначально на нем не было. — Новые стычки на северной границе. Дозор у старой мельницы. Если харганы пойдут через брод, мы их встретим. — Хорошо. Я перерисую метки и оставлю дяде. Де Нуар уже взялся за дверную ручку, когда девушка, неожиданно для самой себя, добавила: — Ты не спросишь, зачем мне понадобилась топография? Он замер. Не обернулся. Спина его, обтянутая чёрной тканью, оставалась прямой, неподвижной. — Зачем — твоё дело, — ответил он сухо, чуть повернув голову, так что в свете кабинета блеснул его профиль. — Главное, чтобы карты были точными. И чтобы ты делала то, что нужно, без лишних вопросов. — А если я ошибусь? — спросила она, и в голосе её прозвучал вызов. — Не ошибайся, — бросил он ледяным тоном. Повисла пауза. Рольф тихо рыкнул — не угрожающе, скорее предупреждающе. Разбойник всё же повернулся. Теперь он смотрел на неё — тяжело, исподлобья, но без прежнего полного безразличия. Скорее, как на досадную помеху, которая вдруг оказалась не столь бесполезной, как казалось. — Видел тебя утром, — сказал он. — Гуляла у леса. Одна. — Со мной был Рольф. — Пёс — не охрана, — отрезал Робин, и в его голосе зазвенела та сталь, которая не терпит возражений. — Харганы не боятся собак. Их лучники стреляют с двухсот шагов. Ты даже не услышишь свиста стрелы. Мария сжала карандаш так, что костяшки побелели. — Дядя разрешил. — Дядя не сможет прикрывать тебя вечно. — Де Нуар сделал шаг вперёд, и Мария невольно отступила, упершись спиной в край стола. — Послушай меня, Мария. Это не забава. Не лондонский парк с его прогулками под ручку. Хочешь рисковать — твоё право. Но здесь, в этом доме, под крышей этой семьи — нет. Он говорил спокойно, почти лениво, растягивая слова, и от этого его тон становился ещё более пугающим. — Я не боюсь харганов, — ответила она, силясь удержать голос ровным, хотя внутри всё дрожало. — И правильно. Страх мешает думать. — Робин склонил голову к плечу, разглядывая её, как охотник разглядывает добычу, попавшую в капкан. — Но если ты не готова жить по правилам этого дома — если тебе претят мои приказы и дядины просьбы — тогда садись в карету и уезжай в Лондон. Гуляй там, где пожелаешь, и никто не встанет на твоём пути. Он не усмехнулся. Не повысил голоса. Просто сказал, как отрезал, и от этого его слова прозвучали особенно жёстко. — Здесь война. А ты — не солдат. Он резко развернулся и вышел, притворив за собой дверь — тихо, без хлопка, как будто уходил в никуда, в ту самую темноту, из которой явился. Мария осталась стоять, глядя на закрытую створку. Лишь когда тяжёлые шаги затихли в коридоре, она позволила себе опуститься на стул. Рольф поднял голову и мягко положил её на её колени, тяжело вздохнув. Мария провела рукой по жёсткой шерсти — раз, другой, третий, вслушиваясь в своё дыхание, которое никак не могло выровняться.

***

Здание бывшего кабака «Пьяный единорог», сложенное из грубого камня, стояло на отшибе деревни, и ещё недавно его заколоченные окна глядели на мир слепо. Но теперь вместо щелей блестели новые стёкла, крышу перекрыли заново, а на двери красовалась свежевыкрашенная табличка: «Школа Долины Мунакра». Внутри пахло известью, сосновой стружкой и тем особенным духом новой жизни, который рождается на стройках. Среди груд досок, засучив рукава, с молотком в руке стоял Робин. Он сосредоточенно сбивал старый подоконник — удары ложились ровно, без суеты, с той механической точностью, что даётся привычкой к тяжёлой работе. Рядом с ним возились двое парней из клана Де Нуар, споря о том, как лучше приладить откос. Мария вошла и замерла на пороге. Робин даже не поднял головы. Не бросил короткого взгляда, не кивнул — продолжал своё дело, словно её присутствие было не более значимо, чем сквозняк из приоткрытой двери. Миссис Догвуд, ничуть не смутившись, прошла внутрь и принялась осматривать класс, касаясь стен, заглядывая в углы, одобрительно кивая. Мария приблизилась к ней вплотную и, понизив голос, спросила: — Что он здесь делает? — Помогает, — ответила гувернантка, не оборачиваясь, и в её тоне прозвучала едва уловимая гордость. — С самого начала. Привёл своих людей, выделил лес, доски. И почти каждый день сам приходит — то с топором, то с молотком. — Сам? — переспросила девушка, и в голосе её невольно проскользнуло удивление. — Сам, — подтвердила миссис Догвуд. — Говорит, детям нужно место для учения. И делает, не перекладывая на других. Мария перевела взгляд на Робина. Он стоял к ней спиной, и широкая ткань рубахи ходила на лопатках от каждого удара. В разрезе ворота виднелась ключица, на затылке поблёскивали капли пота. Она смотрела на этого человека — хмурого, отчуждённого, избегавшего её взгляда, — и в ней росло тихое, почти неловкое удивление. Тот, кто даже не удостаивал её кивком, добровольно поднимался на рассвете и вёл своих разбойников к доскам и гвоздям. Не ради благодарности. Не ради славы. Просто потому, что так нужно. — Мария, не стой столбом, — окликнула её гувернантка. — Иди помоги книги разобрать. Рыжеволосая кивнула, отошла к ящику с книгами и больше не смотрела в его сторону. Только в глубине, где-то под рёбрами, теплилось странное чувство — смесь уважения, недоумения и чего-то ещё, чему она не решалась дать имя.

***

На третий день, когда Бенджамин уже собрался отправлять Марию обратно в Лондон, пришло известие: большую дорогу на юг размыло после ночного ливня. Брод у Старой ивы, через который шёл тракт, превратился в бурлящий поток, а мост снесло половодьем. Ни один возница не брался ехать по такой топи. — Неделя, не меньше, — угрюмо сообщил мистер Догвуд, вернувшись из поездки в Нижние Поля. — А то и две, если дожди не прекратятся. Бенджамин помрачнел, но делать было нечего. Отправить племянницу в опасную дорогу он не мог — это было бы хуже, чем оставить её здесь. — Остаёшься, — бросил он коротко. — Но из поместья — ни шагу без охраны. Мария кивнула, стараясь не выдать удовлетворения. Судьба дала ей отсрочку.