Глава 2. «Затишье»

***

Минула неделя с того дня, как Мария ступила на порог поместья. Харганы не появлялись — ни дыма на горизонте, ни чёрных всадников в сумерках. В Нижних Полях крестьяне потихоньку выходили в поля — боязливо, оглядываясь, но всё же сеяли ячмень и овёс. Война словно затаилась, набралась терпения. Но Марии от этого было не легче. Её раздражала опека, которой её окружили с первого же дня. Дядя и слышать не хотел о прогулках за пределами усадьбы. «Опасно, — твердил он. — Не время». Даже в саду за ней то и дело наблюдали из окон — кто-нибудь из прислуги, а то и сам Догвуд, под предлогом «присмотреть, не нужно ли чего». Девушка задыхалась в этой невидимой клетке. Ей хотелось свободы — ветра в лицо, земли под копытами, простора. Но больше всего её унижала необходимость что-либо просить у дяди. Каждый раз, переступая порог его кабинета, она чувствовала себя попрошайкой, которую могут облагодетельствовать, а могут и прогнать. И чаще всего Бенджамин отказывал — коротко, сухо, не вдаваясь в объяснения. Только вмешательство Лавдэй иногда смягчало его нрав. Но Мария не хотела быть вечной должницей своей невестки. В это утро она решилась. Не станет ждать, пока дядя будет в духе, не станет подгадывать момент. Просто пойдёт и попросит. Хватит сидеть взаперти. Она поднялась на второй этаж и направилась к кабинету. Ещё издали до неё донеслись голоса. Дядя говорил громко, раздражённо — тон его был резок, почти оскорбителен: — …мне плевать, сколько ты там не спал! Мне нужен результат, а не оправдания! В ответ что-то неразборчиво пробурчал Клем — его низкий, глухой голос Мария узнала сразу. — Я сказал — усилить дозоры на южном склоне! — гремел Бенджамин. — И чтобы через час всё было готово, а не через неделю! — Сделаем, сэр, — донёсся ещё один голос — молодой, с хрипотцой,  незнакомый. И тут дверь распахнулась, едва не ударив Марию по плечу. Из кабинета, не глядя по сторонам, вышли двое. Первый — с лицом, перекошенным от сдерживаемой злости. Второй — рыжий парень, усыпанный веснушками. Он выглядел растерянным, даже испуганным. Оба не обратили на девушку ни малейшего внимания — проскочили мимо, будто её и не было, и вскоре их шаги затихли на лестнице. Мария перевела дух. Плохое настроение дяди, подогретое этим разговором, усложняло её задачу вдесятеро. Но отступать она не собиралась. Ещё одна неделя взаперти — и она зачахнет. Девушка тихонько постучала. — Войдите, — буркнули из-за двери. Бенджамин сидел за столом, откинувшись в кресле, и нервно крутил в пальцах погасшую сигару. Лицо его было красным, брови насуплены — он всё ещё кипел от недавнего спора. Увидев племянницу, он поморщился. — Ты? Что случилось? Мария прошла к столу, встала напротив, стараясь не показывать, как колотится сердце. — Дядя, я хочу попросить у тебя разрешения выехать сегодня верхом. — Нет, — отрезал он, даже не задумавшись. — Но почему? — Потому что опасно. Потому что мы уже это обсуждали.  Она сжала кулаки, но голос выдержала ровным. — Харганов не было неделю. Я не собираюсь далеко — только до Старой ивы и обратно. Поле открытое, всё видно. Рольф пойдёт со мной. — Пёс — не охрана, — устало повторил дядя. — Он не подпустит ко мне никого чужого, — возразила она. — И потом, я не могу больше сидеть взаперти. Я задохнусь в этих стенах. Бенджамин поднял на неё тяжёлый взгляд. Помолчал, постучал пальцами по столу. — Ты знаешь, что я не люблю, когда мне перечат, — сказал он тихо, и в его голосе зазвучала угроза. — Я и не перечу, — Мария сделала шаг вперёд. — Я прошу. Прошу разрешить мне простое, безопасное развлечение. Я не доставлю тебе хлопот. Обещаю. — Обещаешь, — усмехнулся дядя. — Твои обещания, Мария, чего-то стоят? — В этот раз — стоят. — Она выдержала его взгляд. — К тому же, я могу быть полезной. Если что-то случится, я замечу быстрее, чем любой дозорный. У меня глаз намётан. Бенджамин задумался. Провёл ладонью по лицу. — Ты упряма, как твой отец, — сказал он наконец, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на усталую нежность. — И с тобой невозможно спорить. Он вздохнул, потянулся к колокольчику. — Догвуд! — крикнул он. — Выдели мисс Мерривезер лошадь. Какую поспокойнее. И проследи, чтобы седло было надёжным. Мария облегчённо выдохнула. — Благодарю, дядя. — Иди уже, — буркнул он, отворачиваясь к окну. — Только до вечера. Она не стала дожидаться, пока он передумает. Быстро выскользнула в коридор, где её уже ждал Догвуд, и они вместе направились к конюшне.

***

Миссис Догвуд теперь почти не бывала в поместье до обеда. Школа в Нижних Полях требовала постоянного внимания: парты привезли, но не все, доски для письма ещё не повесили, а старую печь из кабака надо было перекладывать — она дымила немилосердно. Гувернантка носилась по стройке с таким видом, будто командовала полком. Сегодня Мария поехала с ней — посмотреть, как продвигаются дела. Она вошла во двор, оглядываясь так, будто её интересовала только архитектура. Высокие окна, новая дверь, стопка досок у крыльца. Всё как обычно. Но взгляд предательски скользнул по фигурам работяг, перебирая лица. Двое младших таскают брёвна. Догвуд, опёршись на метлу, даёт указания. Робина не было. Мария на мгновение замерла, поймав себя на том, что шарит глазами по углам. И тут же одёрнула себя внутренне. С чего бы ей искать его? Она пришла посмотреть на стройку. Только на стройку. И ни на что больше. — Ты чего столбом встала? — окликнула её миссис Догвуд. — Иди принеси гвозди, там за сараем. — Иду, — ответила девушка слишком бодро и зашагала через двор, старательно глядя себе под ноги. За углом свежесрубленного сарая, куда Мария свернула за ведром с гвоздями, она увидела двоих. Финн — рыжий, конопатый, с вечно приоткрытым ртом — сидел на бревне, жуя краюху хлеба. Рядом с ним примостился Дрейк, парень постарше, с обветренным лицом и хитрой усмешкой, которая, казалось, приросла к его физиономии. Они отдыхали, свесив руки между колен, и лениво перебрасывались словами. Девушка не обратила на них внимания. Она подошла к штабелю досок, где стояло ведро, нагнулась, взяла его за ручку и уже собралась уходить, когда Дрейк лениво окликнул её: — Слышь, мисс, а не тяжело вам таскать? Вы бы позвали кого из мужиков, а то руки нежные, небось, — в голосе его звучала притворная забота, под которой угадывалась насмешка. — Я справлюсь, — сухо ответила Мария, не оборачиваясь. Финн хохотнул, икнул и добавил: — А мы думали, вы только по балам да по театрам, а вы тут с гвоздями… Как же это вас угораздило до нашего уровня снизойти? Мария медленно повернулась. Её взгляд скользнул по их расслабленным позам, по грязным рубахам, по наглым лицам. — Вам, должно быть, не понять, что работа не унижает человека. В отличие от праздного сидения на бревне и пустословия. Рыжеволосая отвернулась и зашагала прочь, не прибавляя шагу, с прямой спиной и высоко поднятой головой. Рольф, дремавший в тени, поднялся, лениво потянулся и потрусил следом, изредка оглядываясь на хозяйку. Она успела отойти шагов на пятнадцать, когда голоса за спиной зазвучали свободнее — без притворной почтительности, в полную силу, с той грубой откровенностью, какую позволяют себе в мужской компании, когда думают, что их никто не слышит. — Глянь на неё, — лениво протянул Дрейк, вытягивая ноги и закидывая руки за голову. — Из самого Лондона, вся такая расфуфыренная, нос кверху. Ходит, будто вся земля под ней прогибается. — А она ничего, — хмыкнул Финн, облизывая пальцы от хлебных крошек. — У нас в долине таких не водится. Я бы с ней развлёкся, не будь она такой пижонкой. — Развлёкся бы? — Дрейк усмехнулся, потянулся за новой краюхой. — До неё нам, простым работягам, как до луны пешком. Такие только на красивые мордашки и ведутся. Как у нашего командира, к примеру. — А Робину она на кой хер сдалась? — возразил Финн, сочно жуя. — Они же почти родственники. Сестра его замужем за её дядей. Не ровня она ему. Да и он на неё не смотрит. Стоит, как пень, когда она рядом. — Может, она девка тёртая, хочет сама добиться, — предположил Дрейк, сплюнув в траву. — Только наш-то командир не еблан. Ему бы с живой бабой развеяться, а она книжки читает да карты чертит. Скукотища. Финн заржал, запрокинув голову, и его смех, раскатистый, поросячий, эхом ударился о стены сарая. Мария, не доходя до поворота, замедлила шаг. Слова долетали до неё отчётливо, будто кто бросал камни в спину. Кровь прилила к щекам, пальцы вцепились в ручку ведра так, что костяшки побелели. Пусть судачат. Им лишь бы языки чесать.  Она остановилась за углом, прижалась спиной к тёплому бревну сарая, затаила дыхание. Голоса слышались по-прежнему ясно. — А ты видел нашего Цербера? — перешёл Дрейк на другую тему, и в голосе его засквозила откровенная насмешка. — Эту старую мымру Догвуд. В чёрном ходит, как ворона на паперти. Думает, раз школу открывает, так святая, блядь. — «Миссис Догвуд», мать её, — хмыкнул Финн, вытирая рот рукавом. — Разоделась, будто королеву хоронит.  — А характер! — Дрейк сплюнул на землю, вытер губы. — Интересно, как бедный мужик Догвуд её терпит? Такая, поди, и в постели не разожмётся — дубовая колода, а не баба. — Зато с опытом, — хохотнул Финн. — Может, она его командует, а он и рад. Такую и на козе не объедешь. — Она со своей школой совсем тронулась, — продолжал Дрейк, лениво почесывая затылок. — Ей бы дома печь пироги да внуков нянчить, а она грамоте учить собралась. И кому это надо? — Робину надо, — усмехнулся Финн. — Он сам за школу горой, парней клана привёл, доски таскает. Думает, детишек выучим, умными станут. А кому оно на хер сдалось, когда мы и без грамоты прожили?  — Точно, — Дрейк хлопнул себя по колену. — Робин хорош, но иногда у него в голове ветер гуляет. Вот и таскает эту старуху на себе. Смех их, грубый и громкий, раскатывался по двору. Мария не выдержала. Она вышла из-за угла, поставив ведро на землю с глухим стуком. Лицо её было бледным, как полотно, но глаза горели холодным, ледяным огнём. Она стояла, расправив плечи, и смотрела на парней сверху вниз, хотя едва доставала им до плеча. — Продолжайте, — сказала Мария тихо, чеканя каждое слово. — Мне стало интересно, до какой степени низости может опуститься человеческое воображение, когда ему нечем заняться, кроме как поливать грязью женщину, которая по собственной воле взялась обучать неграмотных мужланов. Финн попытался что-то выдавить, но только крякнул. Дрейк сжал челюсть, но промолчал. — Миссис Догвуд, — продолжала девушка, делая шаг вперёд, — не обязана тратить свои силы на школу в этой дыре. Она могла бы жить в столице и получать в десять раз больше. Но она выбрала этот Богом забытый уголок, потому что у неё есть совесть и чувство долга. Чего, как я вижу, вам не понять по причине полного отсутствия тех качеств, которые отличают человека от скотины. — Мы ничего, мисс, — выдавил Дрейк, опуская глаза под её ледяным взглядом. — Язык без костей, сами знаете… — Ничего? — Мария усмехнулась, и в её усмешке было столько презрения, что оба парня поёжились. — Вы только что обсуждали, как эта женщина ведёт себя в постели. Вы оскорбили её достоинство, её возраст, её внешность, её мужа. И после этого вы говорите «ничего»? Финн уставился в землю, красный до корней рыжих волос. — Я не знаю, как вас воспитывали ваши матери, — продолжила рыжеволосая, и голос её окреп, — но если они научили вас только жрать, блевать и сквернословить, то миссис Догвуд — ваш единственный шанс не передать эту животную традицию дальше. Вы хотите, чтобы ваши дети выросли такими же, как вы? Или всё же стоит дать им что-то, кроме умения тыкать пальцем и материться? — Мисс, мы ж не со зла… — Заткнись, — оборвала Мария, и Дрейк прикусил язык. — Ещё одно слово о миссис Догвуд или о школе — и я лично прослежу, чтобы каждый из вас переписал всю таблицу умножения под её чутким руководством. И выучил наизусть правила хорошего тона. Уверена, Робин поддержит эту инициативу. Ему ведь так важна образованность его людей, не правда ли? — Правда, — просипел Финн. — Вопросы есть? — девушка оглядела их по очереди ледяным взглядом. Парни молчали. — Отлично. Тогда продолжайте коротать время за посиделками. У вас его, судя по расслабленным позам, ещё много. Она подхватила ведро и, не оглядываясь, вышла со двора. Рольф, глухо рыкнув напоследок, потрусил за ней. Финн выдохнул, когда её юбки скрылись за углом, и вытер взмокший лоб рукавом. — Ну и… сука, — прошептал он. — Заткнись, — резко оборвал Дрейк, побледневший под загаром. — Она же всё Робину расскажет. И Церберу. Нам потом не жить. Ты хочешь месяц конюшни чистить? Финн виновато кивнул и уставился в землю. Больше они не произнесли ни слова, и только ветер свистел в щелях сарая, разнося их позор по всему двору.

***

Полдень следующего дня тянулся, как патока. Мария сидела в саду под старой яблоней, сложив руки на коленях, и слушала, как миссис Догвуд монотонно перечисляет формы глагола être во всех мыслимых временах. Перед ними на пледе лежал раскрытый томик французской грамматики — ещё лондонский, с потёртым корешком и пятнами от чернил. — Повторите, mademoiselle, спряжение в имперфекте, — гувернантка неумолимо вязала что-то серое и шерстяное, даже не глядя на спицы. — J'étais, tu étais, il était... — девушка произнесла это с такой тоской, будто хоронила последнюю надежду на спасение. Солнце лезло в глаза. Шмель упал в бокал с лимонадом и бился там о стекло. В кустах шуршала какая-то птаха. Рольф лежал у ног Марии и, казалось, тоже скучал — он положил морду на лапы и время от времени вздыхал. Она поймала себя на том, что смотрит на окна дома. Там, за кружевными занавесками, иногда мелькала Лавдэй — та хлопотала у печи, её округлившийся силуэт двигался плавно и неторопливо. Вот она подняла голову, взглянула в сад... и, кажется, улыбнулась. — Vous ne faites pas attention, — строго заметила миссис Хелиотроп. — О чём вы думаете, Мария? — О французском, — солгала она вслух. — Очень люблю французский. Гувернантка недоверчиво прищурилась, но продолжила урок. Прошёл ещё час. Рыжеволосая механически отвечала на вопросы, переводила «перрона» как «собака» вместо «груша», а когда миссис Догвуд попросила проспрягать глагол «любить» в субжонктиве, вдруг застыла. Aimer. Любить. Она вспомнила, как Робин стоял у карты, и его тень упала на её руку. Как на секунду их пальцы почти соприкоснулись. Как он ушёл, не оглянувшись, но перед этим замер в дверях. — Мария, — голос миссис Догвуд стал ледяным. — Вы меня слышите? — Да. Любить. Que j'aime, que tu aimes, qu'il aime... — она выпалила это одним выдохом, смотря прямо в глаза гувернантке с вызовом, который та правильно истолковала как «отстаньте от меня». В этот момент дверь кухни распахнулась, и на крыльцо вышла Лавдэй. В руках она держала большую плетёную корзину, накрытую льняным полотенцем, от которого поднимался пар. Лавдэй была в светлом переднике, щёки раскраснелись от жара печи, и она держалась одной рукой за поясницу — устало, но довольно. — Миссис Догвуд, — позвала она мягко. — Простите, что прерываю. Мария, милая, подойди на минуту. Мария вскочила с таким проворством, что Рольф поднял голову и застучал хвостом по траве. — Я сейчас, — бросила она гувернантке и почти побежала к крыльцу. Лавдэй опустила корзину на перила, пахнуло сдобой — свежие булочки, пироги с яблоком, кувшин с молоком. Мария глотнула слюну: за эти два часа французского она успела проголодаться. — Лавдэй, это нам? — спросила она с надеждой. — Это для ребят, которые школу строят, — поправила Лавдэй, и её глаза засияли доброй хитрецой. — Солнце уже высоко, а они с утра молотками стучат. — Я могу отнести? — девушка тут же ухватилась за возможность сбежать из сада. Грамматика être могла подождать до Страшного суда. — Было бы славно, — кивнула Лавдэй и вдруг прижала руку к животу. — А то мне, сама видишь... — она сделала неопределённый жест. — Тяжело тащиться в горку. Лекарь велела меньше ходить. Мария знала, что Лавдэй лукавит. Её беременная невестка вчера спокойно прошла от дома до конюшни и обратно, ни разу не запыхавшись. Но она не стала спорить. — Конечно, я отнесу. — Она уже взялась за ручку корзины. Тяжелая, зараза, но не подам виду. — А вы скажите миссис Догвуд, что я уехала по вашему поручению. И что французский я уже почти выучила. Лавдэй рассмеялась — низко, грудью, как умела только она. — Ох, Мария. Ты совсем не изменилась. — Она погладила её по щеке тыльной стороной ладони, пахнущей мукой и корицей. — Ступай. Рольф с тобой? — Рольф! — позвала рыжеволосая. Пёс уже стоял рядом, виляя хвостом. Она подхватила корзину, поправила съехавший пояс и вышла за калитку. Сердце билось быстрее, чем нужно для лёгкой прогулки. «Я просто рада, что урок кончился», — солгала она себе.

***

Во дворе кипела работа. Мистер Догвуд руководил переноской досок. Рабочие сновали туда-сюда с молотками и рубанками. А у стены, на обрубке бревна, сидел Робин. Он склонился над свёрнутой картой, и его лицо было скрыто от Марии — она видела только широкие плечи, тёмные волосы, падающие на лоб, и руки. Руки, лежавшие на карте, были сильными, с чёткими линиями сухожилий. Рукава его рубахи были закатаны до локтей, и на предплечьях, на смуглой коже, Мария заметила несколько тонких белых шрамов — они расходились в стороны, как паутинка. Она не помнила их раньше. Должно быть, появились в последних стычках. Робин не поднял головы. Даже не шевельнулся. Мария остановилась в нескольких шагах, чувствуя, как внутри поднимается раздражение — он словно не замечал её присутствия. — Мисс Мария! — к ней уже спешил мистер Догвуд, потирая руки. — Лавдэй, поди, угощение прислала? — Да, — ответила девушка, отводя взгляд от Робина. — Пироги, булочки. Пусть ребята отдохнут. Из глубины строения высыпали работники. — Ого, мисс! — воскликнул Финн, вытирая руки о штаны. — Вот это забота! А то мы уж думали, сегодня одними гвоздями сыты будем. — Не льстите себе, — сухо ответила Мария, открывая корзину. — Лавдэй напекла, а я просто принесла. Дрейк хмыкнул, принимая булку. — Смотрите, мисс, привыкнем — потом не отвяжетесь. Будете нам не только пироги, но и завтраки с обедами доставлять. — Можете не рассчитывать, — отрезала Мария. — Я не служанка. — А кто же вы? — притворно удивился Дрейк. — Сначала карты перерисовывали, теперь пироги носите. Скоро, глядишь, и доску прибьёте. — Доску — нет, а вот порядок навести могу, — парировала Мария, в упор глядя на него. — Например, объяснить разницу между шуткой и хамством. Финн фыркнул в пирог. Дрейк открыл было рот, но не успел. — Хватит, — раздался ледяной голос. Робин поднялся с бревна. Он не смотрел на Марию — его взгляд был устремлён на Финна и Дрейка, но в нём читалась та непреклонная усталость, от которой парни мигом притихли. — Взяли еду — жуйте в сторону. И без ваших подколов. Не в кабаке. Он говорил коротко, отрывисто, и в его тоне не было места спорам. Финн покраснел, Дрейк буркнул что-то неразборчивое и отошёл к скамье. Робин уже отвернулся, поправил карту и направился к входу. Ни слова, ни взгляда в сторону Марии. Ни «здравствуйте», ни «спасибо». Мария сжала ручку корзины. «Неужели так трудно? — подумала она. — Просто элементарная вежливость». Она смотрела ему вслед с горечью. Он стал старше. И не просто старше — выжженным изнутри. Девушка отвернулась, чувствуя, как внутри поднимается нелепая обида. Ей не на что было жаловаться. Он не обязан с ней разговаривать. Но всё равно было досадно — остро, несправедливо, по-детски. — Идём, Рольф, — сказала она тихо, взяла опустевшую корзину и, не оглядываясь, вышла со двора. Мария не хотела возвращаться в поместье сразу. Было ещё светло, солнце клонилось к лесу, и воздух пах цветущей вишней — терпко, с горьковатым миндальным оттенком, который всегда напоминал ей детство. Над рекой поднимался лёгкий туман, молочно-белый, почти живой, он стелился по низине, окутывая корни старых ив. Она свернула на тропинку, что вела от школы к реке, мимо старого дуба, под которым в детстве она искала четырёхлистный клевер. Сейчас дуб казался огромным — его раскидистая крона чернела на фоне закатного неба, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Где-то в траве стрекотали кузнечики, и этот звук казался почти убаюкивающим. Рольф бежал впереди, зарываясь носом в высокую траву, иногда чихал и оглядывался на Марию — хвост торчком, уши насторожены. Тропинка вывела на поляну, где когда-то была деревенская мельница — теперь разрушенная харганами. От строения остались только чёрные брёвна, торчащие из земли как обгоревшие кости, и каменный жернов, наполовину ушедший в мох. Вокруг — ошметки досок, битая черепица, лужи, затянутые ряской.  Среди камней и битых досок, на обгоревшем стволе упавшей берёзы, сидела девушка. Мария остановилась как вкопанная. Девушка была красивой. Нет — красивой не то слово. Она была редкой, как один из тех полевых цветов, которые растут только в одном месте на сотню миль и цветут одну ночь. Тёмные, почти чёрные волосы падали на плечи густыми, тяжёлыми волнами, каждая прядь отливала синевой при последних лучах солнца. Лицо бледное, но не болезненное, с высокими скулами, точёным подбородком и мягким овалом, напоминавшим старинные портреты эльфийских принцесс. Глаза — огромные и удивительно светлые, зеленовато-серые, как лёд на весеннем ручье, обрамлённые длинными тёмными ресницами. В них светился ум и, казалось, какая-то древняя грусть. Она была одета в простое, но ладное платье цвета тёплой охры — плотная шерсть, добротный пояс из тиснёной кожи, на плечи наброшен лёгкий плащ из серого сукна. Ботинки стояли чуть поодаль — грубые, дорожные, из хорошей кожи, но явно ношеные. Девушка стянула их, чтобы дать ногам отдохнуть, и теперь босые ступни утопали в мягком мху. Услышав шаги, она подняла голову. На мгновение в её глазах мелькнула тревога — острый, звериный блеск, будто она привыкла высматривать опасность. Но, увидев, что это всего лишь другая девушка с собакой, незнакомка расслабилась и слабо улыбнулась. — Здравствуйте, — сказала Мария, стараясь не пялиться. — Вы тоже пришли полюбоваться закатом? — Просто сижу, — ответила девушка. Голос у неё оказался низким, чуть хрипловатым, с тёплой вибрацией — очень приятный на слух. — В деревне душно. А здесь хорошо. — Вы живёте в Нижних Полях? — Мария подошла ближе. Рольф уже тёрся носом о колени девушки, подставляя голову под ласку, — верный знак: пёс её одобрял. Красавица почесала его за ухом с тем спокойным уважением, которое бывает только у людей, выросших с животными. — Недалеко, — девушка погладила Рольфа по голове, и тот блаженно прикрыл глаза. — У края леса, в доме, который знают все в долине. Я — Грейс. А вы, я полагаю, та самая племянница Бенджамина Мерривезера, про которую все говорят? Мария присела на соседний камень, обросший мхом, и кивнула, чувствуя, как любопытство щекочет изнутри. — И что же говорят? — Что красивая, — Грейс усмехнулась, и в уголках её зелёных глаз заплясали смешинки, но не злые — скорее лукавые. — И что дерзкая. И что гувернантку свою в обиду не даёте. Мария изумлённо подняла брови. — Рыжий Финн — мой двоюродный брат, — пояснила Грейс, слегка покраснев. — Он с языкастый, но не злой. Просто глупый. Он мне всё-всё рассказал. Как вы их отчитали. — Она тихо рассмеялась, и в смехе её не было насмешки — только усталая благодарность. — Спасибо вам. Миссис Догвуд добрая. И школа очень нужна. Мария почувствовала, как внутри отпускает. — Я просто не люблю, когда умных людей обижают за их знания, — пожала она плечами. Они разговорились. Грейс оказалась дочерью местной целительницы. Её мать лечила всех в округе — от простых крестьян до раненых разбойников, которых привозили после стычек. Дом их стоял на отшибе, у самой кромки леса. — Я помогаю ей с детства, — рассказывала Грейс, перебирая стебельки росших рядом таволги. —Умею ставить банки, зашивать раны, готовить отвары от лихорадки. Иной раз приходится вправлять вывихи — парни из клана Де Нуар народ горячий, то на учениях шею свернут, то в драке рёбра поломают. Она говорила просто, без жеманства, и Мария слушала, открыв рот. — Значит разбойников лечите? — спросила Мария. — Приходится, — вздохнула Грейс. — Кер Де Нуар, пока был жив, всегда говорил: свои должны быть в целости. Так что мать штопает и мечников, и лучников. Даже самого Робина зашивала — в прошлом году ему полруки распорол чей-то кривой меч. Он тогда не в духе был, молчал как рыба, а потом встал и ушёл, даже спасибо не сказав. — Она качнула головой. — Но мать не в обиде. Она говорит: лекарь не выбирает, кому помогать. Она мечтала, чтобы в новой школе учили не только грамоте, но и ремёслам — например, основам врачевания, чтобы девчонки умели делать простые отвары. — Хотя бы вышивке, — улыбнулась Грейс. — Чтобы могли заработать на жизнь. Мария слушала, и ей казалось, что они знакомы сто лет. — Послушай, — вдруг сказала Мария, переходя на «ты» — так естественно, будто всю жизнь так разговаривала. — Не хочешь как-нибудь зайти к нам в поместье? На чай. Я покажу тебе свои книги. У нас есть варенье из крыжовника и печенье. Грейс замерла. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Мария улыбнулась, чувствуя, как веснушки пляшут на переносице. — Завтра? После обеда? — Я… — Грейс покосилась на свои босые ноги, на простое платье. — Ты ведь племянница самого… у вас там всё по-другому. — Там тепло и пахнет яблоками, — мягко сказала Мария. — И ты мне нравишься. Этого достаточно. Грейс покраснела — чуть-чуть, тёплым румянцем, проступившим на бледных щеках, — и кивнула. — Завтра. После обеда. Приду. Они расстались уже в сумерках, когда звёзды начали проступать на лиловом небе, а ветер принёс с реки запах кувшинок. Мария шла к поместью, улыбаясь в темноту. На сердце было легко — впервые за долгое время. Рольф бежал рядом, изредка тыкаясь носом в её ладонь. — Не одна я здесь скучаю, — прошептала Мария, не обращаясь ни к кому. — А ты молодец, пёс. Пёс радостно гавкнул, и эхо покатилось по холмам. Но лёгкость эта оказалась обманчивой. Не прошла она и четверти мили по лесной тропе, как небо окончательно почернело — безлунное, с редкими, колючими звёздами. Ветви нависали над дорогой, как чьи-то скрюченные пальцы, и каждый шорох заставлял сердце биться быстрее. Мария пожалела, что не взяла коня. Пешком, да ещё в сумерках, — глупо, очень глупо. — Ну и зачем я это сделала? — пробормотала она себе под нос, поправляя корзину. — Дядя прав: голова у меня не всегда на месте. Рольф, который всё это время трусил впереди, внезапно насторожился. Уши встали торчком, нос потянул воздух — и пёс рванул в кусты, будто увидел там зайца или лису. — Рольф! Ко мне! — крикнула Мария, но пёс не вернулся. Из темноты донёсся только треск сучьев и удаляющийся лай. — Чёрт бы тебя побрал, — выругалась она сквозь зубы. — Вечно ты на зверьё отвлекаешься. Она пошла дальше одна, стараясь не думать о том, что в лесу могут быть не только зайцы. Тропа вывела к большой дороге, и вскоре впереди замаячили огни. Мария облегчённо вздохнула — трактир «Серебряная подкова». Несколько лошадей у коновязи, в окнах жёлтый свет, во дворе бочка с водой. До поместья отсюда уже рукой подать. Она ускорила шаг, чтобы поскорее миновать это место — не хватало ещё, чтобы кто-то из работяг её узнал и доложил дяде. Но не успела она пройти и десяти шагов мимо трактирного забора, как дверь распахнулась, и наружу вывалились трое. Они были пьяны — это чувствовалось за версту от перегара и шаткой походки. Грязные рубахи, расстёгнутые ворота, руки с мозолистыми пальцами. Лица в темноте почти не разглядеть, но у одного на шее болтался овечий амулет — пастух, видимо. Другой, со светлой бородой, споткнулся о порог и выматерился длинно и заковыристо. Мария попыталась обойти их по обочине, не поднимая глаз. — Ого? — первый, безбородый, с маслеными глазами, заметил её. — Гляньте, братцы. Ягодка в лесу. Ты чья, красавица? — Оставьте меня, — сухо сказала девушка, прибавляя шаг. — А ты не спеши, — второй, русый, перегородил дорогу. — Тёмно, опасно. Давай мы тебя проводим. Куда путь держишь? — Домой. Одна. Без вас, — стараясь держать голос ровно, ответила она. — Слышь, какая гордая, — засмеялся третий, самый молодой, щербатый. — А я вот смотрю, юбки на ней — не наши. Может, из тех, из усадьбы? — Пошли ты, — отмахнулся русый. — Из усадьбы на ночь глядя не шастают. Просто девка гулящая, прикидывается. Мария остановилась, вскинула голову, хотя внутри всё похолодело. — Немедленно уйдите с дороги. Я позову на помощь. — Кого? — рыгнул безбородый и шагнул к ней. — Сов? Или, может, зайцев? Мы тебя, краля, проводим, не боись. Пирожками угостишь, а? Он протянул руку и схватил её за плечо — сильно, пальцы впились сквозь ткань плаща. Рыжеволосая дёрнулась, пытаясь вырваться. — Руки убрал, скотина! — выкрикнула она. — Ишь, заговорила, — русый хмыкнул. — А мы ласково. Присядем на травке, я тебе такой пирожок покажу — пальчики оближешь. Щербатый заржал. Мария рванулась, но безбородый не отпускал, наоборот, притянул ближе, и его вонючее дыхание ударило в лицо. — Отпусти, я сказала! — она ударила его корзиной по голове, но тот лишь озверел. — Ах ты, сука драная! — взревел он и замахнулся. В этот момент кто-то схватил его за шиворот и отбросил в сторону, словно мешок с гнилой картошкой. — Трое против одной девушки? — раздался спокойный, даже ленивый голос. — Не стыдно, мужики? Из темноты выступил Элиан. На нём был тот же дорожный плащ, светлые волосы растрепаны, но держался он с той лёгкой грацией, которую Мария запомнила ещё при первой встрече. В правой руке он держал трость — скорее для вида, чем для опоры. Но когда рыжий шагнул к нему с кулаками, трость в мгновение ока оказалась у горла нападавшего, а сам Элиан двинулся так плавно, будто танцевал. — Вали отсюда, бродяга, — просипел рыжий, пытаясь отпихнуть трость. — Я сказал — оставьте девушку, — голос Элиана стал жёстче, но всё так же ровен. — Или мне придётся объяснять вашему трактирщику, почему у него на утро три трупа на крыльце. Выбирайте. Щербатый, самый молодой, струхнул первым и попятился. — Да пошли вы оба, — буркнул он и исчез в дверях трактира. Русый зыркнул на Элиана, сплюнул на землю и, потирая шею, побрёл к коновязи. Безбородый, которого отбросили, сидел в грязи, ошалело моргая. — Ты ещё здесь? — Элиан сделал шаг к нему, и тот, вскрикнув, пополз к дверям, ругаясь сквозь зубы: — Сукин сын, паскуда, чтоб ты сдох… Элиан не стал его преследовать. Он повернулся к Марии, отряхнул трость и слегка поклонился. — Мисс Мерривезер. Какая неприятная встреча. Вы не ранены? Мария стояла, мелко дрожа, и только сейчас поняла, как сильно испугалась. Она сжала корзину так, что пальцы побелели. — Н-нет. Спасибо вам, Элиан. Вы… вовремя. — Вовремя — это ещё мягко сказано, — он улыбнулся, но глаза оставались серьёзными. — Что вы делаете одна в такой темноте? Дороги теперь небезопасны не только от харганов, но и от своих же. — Я… я задержалась у подруги. Думала, успею до темноты. А этот дурак Рольф… — она оглянулась, ища пса. — Убежал за кем-то. — Позвольте, я провожу вас до поместья. Это по пути? — Элиан уже шагал рядом, не дожидаясь ответа. Мария кивнула, чувствуя, как благодарность смешивается со странной неловкостью. Он вёл себя безупречно — не прикасался, не лез с расспросами, просто шёл сбоку, чуть позади, прикрывая со стороны леса. — Должно быть, я выгляжу жалко, — сказала она, чтобы нарушить молчание. — Напротив. — Элиан взглянул на неё сбоку, и в серых глазах мелькнула тёплая искра. — Вы выглядите как девушка, которая способна дать сдачи. Но иногда и самые смелые нуждаются в помощи. — Вы говорите как… — Мария запнулась, подбирая слово. — Как книжный герой. — А я и есть книжный, — тихо рассмеялся он. — Путешествую по страницам чужих судеб. На повороте к поместью из кустов вылетел Рольф — счастливый, с языком на плечо, весь в репьях и паутине. Увидев Элиана, пёс резко затормозил, шерсть на загривке встала дыбом, и он издал низкий, гортанный рык. Не лай — именно предупреждение. — Рольф! Фу! — прикрикнула Мария. — Он мой друг, он спас меня! Но пёс не слушался. Он обошёл Элиана по дуге, ни на секунду не сводя с него жёлтых глаз, и встал между ним и Марией. Шерсть стояла иголками, из пасти капала слюна. Элиан остановился, глядя на пса с любопытством. — У вас отличный охранник, мисс Мерривезер.  — Так и есть, просто он иногда дурак, — резко сказала Мария, кинув суровый взгляд на пса. — Рольф, ко мне! Лежать! Пёс нехотя присел, но не перестал глухо рычать — так тихо, что слышала только Мария. До ворот поместья оставалось несколько шагов. Элиан остановился у старой яблони, не переступая границу владений. — Дальше, пожалуй, мне нельзя. Ваш дядя может не оценить ночного гостя, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Спокойной ночи, мисс Мерривезер. Берегите себя. — Элиан… — Мария замялась. — Я не знаю, как вас благодарить. — Увидимся, — он поднял руку в прощальном жесте, развернулся и растворился в темноте, даже не хрустнув веткой. Рольф проводил его долгим, подозрительным взглядом и лишь потом потёрся о ногу Марии. Она вошла в ворота, тихо закрыла их за собой и облегчённо выдохнула, чувствуя, как дрожь наконец отпускает.