Глава 2

День первый. Клоид и Мишель ушли утром. Линетт стояла у окна и смотрела, как они пересекают двор — Клоид шёл вприпрыжку, то и дело оборачиваясь и что-то крича Мишель, а Мишель шла спокойно, её руки были сложены за спиной. У калитки Клоид обернулся в последний раз, помахал рукой. Линетт не ответила. Она просто смотрела. — Они вернутся, — сказал Лини, подходя сзади. — Ты же знаешь. — Знаю, — ответила Линетт, хотя она не была в этом уверена. Вечером в их комнате было шумно — насколько вообще может быть шумно в комнате, где один человек говорит, второй молчит, а третий возится с железным пингвинёнком. Лини репетировал новый трюк с платками и злился, когда ткань путалась. Фремине сидел на полу, вкручивая крошечные винтики в лапку Пера. Линетт сидела на своей кровати и тасовала карты. Раз за разом. Карты ложились ровными рядами, но она видела не их — она видела Клоида, который махал ей у калитки. — Да чтоб тебя!.. — рассержено рявкнул Лини и вздохнул со злостью. Он откинул все материалы на свой столик, затем поднял голову в сторону Линетт, и его злость мигом спадает. Он видит в ней что-то…не то, что было для него привычным. — Ты чего такая тихая? — спросил Лини, опускаясь на кровать рядом с ней. — Я всегда тихая. — Сегодня тише обычного. Линетт не ответила. Лини вздохнул, обнял её за плечи. — Клоид справится. Он быстрее, чем кажется. И Мишель вместе с ним. — Я знаю. — Тогда не переживай. «Я не переживаю…— сказала про себя Линетт. — Я просто чувствую, что что-то не так.» Но Лини она ничего не ответила. День второй. Линетт проснулась рано. Солнце только начинало золотить подоконник, а в коридорах было тихо. Она выскользнула из комнаты, словно кошка, и пошла к столовой. По дороге встретила только двоих старших детей — они о чём-то шептались, но замолчали, когда она проходила мимо. В столовой было почти пусто. Несколько младших детей сидели за дальним столом, клевали носом над тарелками. Линетт взяла хлеб и села у окна. — Ты тоже не спишь? — раздался голос над ухом. Линетт подняла голову. Перед ней стояла девочка лет двенадцати — Леона. Её голос…был до безумия сильным, что делало её самым лучшим певцом в Доме. Линетт знала её, но близки они не были. — Проснулась рано, — ответила Линетт. — Я тоже. — сказала Леона, садясь напротив и отламывая кусок хлеба. — Я слышала, что вчера вечером в порту что-то случилось. — Что? — Не знаю. Старшие говорили, но замолчали, когда я подошла. — Леона усмехнулась. — Думают, мы маленькие, ничего не поймём. Линетт промолчала. Леона посмотрела на неё внимательно. — А ты за кого переживаешь? — спросила она. — За Клоида или за Мишель? — Я не переживаю. — Врёшь. — Леона откусила хлеб, и прожёвывая продолжила — Я вижу, ты считаешь их. Линетт вздрогнула. — Что? — Ты считаешь детей. Я заметила это ещё вчера. Ты смотришь на пустые места и считаешь. Линетт захотелось встать и уйти, но ноги не слушались. — Они вернутся, — сказала она. — Задания редко идут по расписанию. — Ты сама в это веришь? — спросила Леона, и в голосе её не было насмешки, только усталость. — А я уже не верю. Она встала, поправила платье и пошла к выходу. Но у двери обернулась. — Если считаешь — считай правильно. И, на всякий случай, запоминай имена. Мало ли что. Она ушла. Линетт осталась сидеть с хлебом в руке, который так и не надкусила. «Запоминай имена…— повторила она про себя.— Я и так помню. Я всех помню.» День третий. К вечеру третьего дня Линетт уже знала имена тех, кто не вернулся. Их было всего двое: мальчик и девочка, которых отправили на склад в первый день и которые должны были вернуться через несколько часов. Но…они не вернулись. Линетт спросила о них у «Отца», когда та проходила по коридору. Она остановилась и посмотрела на неё сверху вниз. — Задание затянулось, — сказала она. — Ничего необычного. Такое бывает. — Их уже два дня нет. — Бывает и дольше. Арлекино ушла. Линетт смотрела ей вслед, и впервые в жизни ей показалось, что спина «Отца» выглядит слишком прямой, слишком…напряжённой. В столовой за ужином она села рядом с мальчиком, который всегда знал всё, что происходит в Доме. Его звали Серж. Он хорошо умел быть незамеченным и подслушивать разговоры взрослых. — Что в порту? — спросила Линетт, не глядя на него. Серж замер с ложкой у рта, и перевёл взгляд на рядом сидящую Линетт. — Откуда ты знаешь? — Знаю. Говори. Он оглянулся и наклонился ближе. — Говорят, там что-то строят…вроде лабораторию какую-то или склад. Никто толком не знает. Но туда никого не пускают, даже наших. А те, кто попадает туда… — он замолчал. — Что — те? — Не возвращаются, — шёпотом закончил Серж. — По крайней мере, я не видел никого, кто бы туда ушёл и вернулся. Линетт почувствовала, как внутри всё холодеет. — Клоид и Мишель… их отправили в порт, — сказала она. Серж посмотрел на неё с сочувствием. — Знаю. Я слышал. Они доели ужин в тишине. Линетт не помнила вкуса еды, она помнила только лица: Клоид, который махал ей у калитки, Мишель, которая складывала руки за спиной, когда волновалась, и двое детей со склада, которых она не знала так хорошо, но чьи имена теперь выжжены в памяти. —Они вернутся…— твердила она себе. — Должны вернуться. Но голос внутри, холодный и тихий, шептал другое: Считай, запоминай, готовься. День четвёртый. Утром — где-то в районе восьми утра — Линетт проснулась от того, что в комнате было слишком тихо. Лини ещё спал, раскинувшись на кровати, а Фремине уже сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на Пера. Пингвинёнок стоял на столе — тёмный и выключенный. — Ты чего не спишь? — спросила Линетт, садясь. Фремине не ответил и не обернулся. Линетт подошла и села рядом. — Ты о чём думаешь? — О них, — сказал Фремине. Голос его был ровным, почти безразличным, но Линетт заметила, как он сжался. — О Клоиде и Мишель. — Они вернутся. — Ты в это веришь? Линетт хотела сказать «да», но слово застряло в горле. — Я пойду туда, — сказал Фремине. — Когда закончу с Пером. Посмотрю, что там. — В порт? — Да. — Я с тобой. Фремине наконец повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего Линетт раньше не видела. Не страх, а что-то другое — твёрдое и решительное. — Нет. Ты останешься здесь, ты присмотришь за Лини. — Лини не нужна нянька. Он не маленький уже. — Нужна. — Фремине посмотрел на спящего брата. — Он делает вид, что всё хорошо. Но я вижу, что он боится так же, как и мы, просто хорошо скрывает это. И…— взгляд снова перешёл на Линетт. — Я подозреваю, что его маска в скором времени даст трещину. Линетт хотела возразить, но Фремине вдруг взял её за руку. Его пальцы были холодными и цепкими. — Если я не вернусь, — сказал он, и голос его дрогнул впервые за всё время, — ты должна будешь… — Не говори так, — оборвала Линетт. — Ты вернёшься. — Пообещай, что присмотришь за ним. Линетт смотрела в его глаза, и в них она не увидела страха. — Обещаю, — сказала она. Фремине кивнул, отпустил её руку и снова уставился на Пера. Линетт вернулась на свою кровать, легла и закрыла глаза. — «Четвёртый день…— подумала она. — Четверо пропавших. Или уже пятеро?» — Она не знала, и уже боялась считать. Весь день прошёл как и всегда, и практически никто не отправлялся на задания. Не было распоряжения. Линетт всё также наблюдала и считала. День пятый. Столовую накрывали на двадцать восемь человек. Линетт заметила это, когда помогала младшим рассесться. Двадцать восемь. Она решила пересчитать ещё раз. Двадцать восемь человек и семь пустых мест. Она нашла Сержа в углу, где он сидел с двумя другими детьми, что-то оживлённо обсуждая. Но при её приближении они замолчали. — Скажи мне правду, — сказала Линетт, глядя прямо на Сержа. — Сколько? Серж побледнел. — Что — сколько? — Сколько детей не вернулось? Серж оглянулся на своих товарищей, которые опустили глаза. Он встал со своего места и приблизился к Линетт. — Семь, — сказал он тихо. — Если считать Клоида и Мишель. Линетт почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она оперлась о стену. — Клоид и Мишель… они же в порту. — Да. — И другие тоже? — Большинство. — Серж говорил шёпотом, почти беззвучно. — «Отец» сказала, что там какая-то проверка. Что их не отпускают. Но это длится уже пять дней. Пять дней, Линетт. Кто проверяет склад пять дней? — А те двое со склада? Они тоже там? Серж кивнул. — И ещё трое. И Леона. — Леона? — Её отправили вчера. Сказали, помочь с документами. Она тоже не вернулась. Линетт закрыла глаза. Перед глазами встало лицо Леоны — той, что лучше всех пела, которая сказала ей «запоминай имена». — Что нам делать? — спросила она, открывая глаза. — Ничего. Ждать. — Серж развёл руками. — А если они не вернутся? Никто не ответил. Линетт вернулась в комнату. Лини сидел на кровати в ожидании чего-то, а Фремине всё так же возился с Пером. — В столовой двадцать восемь человек, — сказала она, входя. — А должно быть тридцать пять. Лини поднял голову. В его глазах она увидела страх — тот самый, который Фремине заметил раньше, и который Лини так старательно прятал. — Я знаю, — сказал он. — Я считал. — И что ты думаешь? Лини промолчал. Фремине отложил инструменты и посмотрел на них обоих. — Я пойду в порт, когда закончу с Пером. — Я с тобой, — тут же ответила Линетт. — Нет. — Фремине покачал головой. — Кто-то должен остаться и присмотреть за Лини. — Я здесь, между прочим, — сказал Лини, но в голосе его не было обычной уверенности. — Значит, мы остаёмся тут и ждём, — Линетт посмотрела на брата. — А если Фремине не вернётся через два дня после того, как уйдёт… — она замолчала, подбирая слова. — Тогда мы будем решать, что делать дальше. Фремине хотел возразить, но Линетт тут же посмотрела на него твёрдо. — Если ты собрался туда, откуда не возвращаются, я не буду сидеть сложа руки. Но сейчас… — она перевела взгляд на Пера, которого Фремине всё ещё не доделал. — Сейчас ты остаёшься. Заканчивай свою шайтан-машину, а потом поговорим. Фремине чутка усмехнулся и тут же кивнул. Он взял в руки инструменты, но не стал работать. Просто смотрел на них и заново пытался вернуться в процесс. Линетт села на свою кровать и уставилась в стену. В груди тяжело ворочалось что-то, похожее на камень. Вечером Линетт сидела на своей кровати и смотрела на дверь. В коридоре было тихо…слишком тихо для дома, где живут тридцать пять детей. Но детей было не тридцать пять, а двадцать восемь. И завтра, возможно, станет ещё меньше. Она знала каждое имя и каждое лицо. Каждое имя, которое она шептала про себя, давило на грудь тяжелее, чем любая цифра: Клоид, Мишель, Леона, те двое со склада, и ещё трое в порту. Она боялась добавлять к этому списку новые имена, но знала, что придётся. День шестой. Линетт проснулась от холода. Она не сразу поняла, что её разбудило. В комнате было тихо — Лини ещё спал, Фремине тоже, свернувшись на своей кровати, подложив под щеку Пера. Линетт встала и вышла в коридор. И вдруг замерла: в конце коридора, у самого поворота на лестницу, стояла молодая девушка. Линетт сразу поняла по силуэту, что это та, о ком шептались дети вчера вечером — Коломбина. Чёрные волосы с фиолетовым отливом струились по плечам тяжёлыми прядями, передние были заплетены в короткие хвостики, которые падали на грудь и казались слишком живыми — будто двигались сами по себе, без ветра, без дыхания. Бело-голубое платье обрывалось выше колен, открывая бледные ноги, но рукава спускались до самых пальцев, скрывая руки целиком, делая их невидимыми,. На глазах — простая белая повязка. Девушка ходила медленно, мимо каждой двери. Её шаги были беззвучными, будто она не ходила, а парила над землёй. — Кто вы? — спросила Линетт. Тишина. Коломбина не ответила, даже не повернула голову. — Вы слышите меня? Ничего. Линетт сделала шаг вперёд. Девушка осталась на месте, но в коридоре вдруг стало холоднее. Не так, как бывает от сквозняка — по-другому, словно сама тишина обрела вес и навалилась на плечи. И тогда Линетт вдруг отступила. Она хотела развернуться и уйти, но в этот момент Коломбина…запела. Это нельзя было назвать пением в привычном смысле. Скорее — мелодия, похожая на колыбельную, и которая рождалась из ниоткуда. Она заполняла коридор, растекалась по стенам, проникала в каждую щель. Линетт почувствовала, как веки становятся тяжёлыми. Голова налилась свинцом. Она хотела уйти, но ноги не слушались. — Линетт? Голос Лини вырвал её из оцепенения. Она обернулась — в дверях их комнаты стоял её брат, заспанный и взъерошенный. — Ты чего тут стоишь? — Он выглянул в коридор. — Тут никого нет. Линетт обернулась. Коридор был и вправду пуст. — Здесь была… — начала она, но слова застряли в горле. — Кто? — Никто, — резко сказала Линетт. — Наверное, приснилось. Она вернулась в комнату и легла обратно в свою кровать. Но мелодия всё ещё звучала в голове, вместе с холодом, который застрял в её в груди. Позже... К полудню о присутствии Коломбины знали уже все. Было известно только то, что она не занимала никакую комнату, не спала, не ела и не разговаривала. Она просто ходила. Этаж за этажом, коридор за коридором. Её шаги были бесшумными, но дети знали, где она — потому что вместе с ней в Дом приходила тишина. А ещё она пела. Тихо, спокойно, будто колыбельная. Это пение расслабляло и напрягало одновременно детей Дома. — Что она поёт? — спросила маленькая девочка с косичками, когда Линетт помогала ей заправить кровать. — Не знаю, — ответила Линетт. — Мне страшно, — прошептала девочка. — Она ходит по ночам, я слышу её. А когда поёт, я засыпаю, даже если не хочу. — Не бойся, это просто песня. — ответила Линетт, поглаживая девочку по голове. Но сама она не верила в это. В напеве Коломбины было что-то чужое — то, что не должно звучать в доме, где живут дети. «Отец» не объясняла, кто она и зачем здесь. Но Линетт заметила: с появлением Коломбины «Отец» начала чаще раздавать задания. Короткие, буквально на несколько часов, не больше. «Проверьте склад», «передайте документы», «помогите в порту». Дети уходили и возвращались. Но далеко не все. День седьмой. — Ты заметил? — спросила Линетт Лини вечером. — Детей становится всё меньше. Они сидели в комнате. Фремине возился с Пером в углу, но движения его были резкими и нервными. Лини разбирал реквизит, но всё валилось с рук. — Это просто задания, — ответил Лини, не поднимая головы. — Они вернутся. — Ты так думаешь? — Я знаю. Линетт посмотрела на него. Он говорил уверенно, но в глазах его она увидела то же самое, что чувствовала сама: сомнение, которое он отказывался признать. — Клоид обещал вернуться через три дня, а прошло уже семь. Семь, мать его, дней, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время прорвалось что-то, кроме спокойствия. — Может, им дали другое задание. «Отец» не обязана отчитываться перед нами. — А перед Коломбиной? Лини промолчал. Фремине отложил инструменты и вздохнул. — Я больше не могу ждать. Как я неоднократно говорил ранее – я схожу в порт, когда закончу с Пером, и посмотрю, что там. Линетт вздохнула и повернулась к нему. — Ты снова за своё? Если ты серьёзно решил отправляться туда, откуда возможно не вернёшься, то либо вдвоём, и кто-то из нас останется для разведки, либо никто не идёт. — Там точно может быть опасно, — подтвердил Лини. Они оба посмотрели на него. Фремине вздохнул и снова уткнулся в Пера. Ему хотелось побыстрее закончить с ним. Лини переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как комната становится слишком тесной для троих. — Вы оба сошли с ума, — сказал он тихо. — Но… если вы пойдёте, я не останусь здесь один. Линетт хотела возразить, но Лини поднял руку. — Я не буду сидеть и ждать, пока вы оба пропадёте, как Клоид и Мишель, и все остальные. — Его голос дрогнул, но он взял себя в руки. Фремине поднял голову от Пера и посмотрел на Лини, потом на Линетт. — Ладно…давайте не будем ссориться. — сказал он. — Повторю ещё раз: я отправлюсь туда один, а вы останетесь тут. Если через два дня я не вернусь – вы знаете что делать. Но сначала я закончу с Пером – без него под водой мне делать нечего. Линетт нехотя кивнула. В груди засела тяжесть, которую она не могла вытолкнуть, но теперь к ней примешивалось что-то ещё: что-то похожее на надежду или решимость. День восьмой. Линетт не уставала считать. Она делала это тихо, про себя, перебирая в уме имена, как чётки. Утром в столовой — двадцать шесть. После обеда — двадцать пять. Она сидела на подоконнике в коридоре, когда мимо прошли двое детей. Девочка лет двенадцати и мальчик чуть младше. Они не заметили её. — …слышал, что в порту открыли новую лабораторию, — говорил мальчик. — Туда никого не пускают. — А наши туда попали? — спросила девочка. — Не знаю. Но вчера Леона сказала, что её подругу отправили в порт и она не вернулась. — Может, задание затянулось… — На десять дней. Они скрылись за поворотом. Линетт осталась сидеть, сжимая в руках карты. Леона…Подруга…Десять дней… Она закрыла глаза. В голове замелькали лица: Клоид, Мишель, Леона, другие — те, кого она не видела уже больше недели. Она пыталась вспомнить, когда видела их в последний раз, но даты путались, имена сливались в один тяжёлый ком. Но самое важное, что она смогла выяснить из их диалога – это то, что они видели Леону. А значит, она вернулась с задания, и её можно не считать как пропавшую. Это немного успокоило Линетт. — Ты чего здесь сидишь? Линетт открыла глаза. Перед ней стоял Фремине. В руках он держал Пера — пингвинёнок был полностью собран, синий светодиод на груди мерцал ровным, спокойным светом. — Слушаю, — ответила Линетт. — Что? — Тишину. Её стало слишком много в последнее время. Фремине сел рядом. Он завёл ключиком своего пингвина, чтобы он начал ходить туда-сюда. Просто так, чтобы не сидеть в гробовой тишине. — Я завтра ухожу, — сказал он. Линетт кивнула. — Присмотри за Лини, — сказал Фремине. — Он делает вид, что всё в порядке, но… я беспокоюсь за него. — Я знаю, — перебила Линетт. — Я присмотрю. Они помолчали. Внизу, где-то далеко, послышалась мелодия Коломбины. Линетт вздрогнула. — Она всё ещё здесь, — сказала она. — Поёт. — Я слышу, — ответил Фремине. — Она поёт каждый день и считает нас. — Что? — Считает. Я видел, как она стоит в конце коридора и тихим голосом называет числа. Она считает, сколько нас осталось. Линетт похолодела. — Откуда ты знаешь? — Я спросил у «Отца». Она не ответила. Но я видел её лицо – она боится. — «Отец»? Боится? Фремине посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего Линетт раньше не видела. — Все боятся, Линетт. Даже те, кто кажутся сильными. Особенно они. Он встал, взял Пера на руки. — Я вернусь, — сказал он. — И приведу Клоида, Мишель, и всех остальных тоже. Линетт хотела сказать, что это невозможно, что он не может обещать такое, но посмотрела в его глаза и промолчала. После ухода Фремине Линетт снова услышала голос Коломбины. Но она не пела. Линетт поняла это не сразу — напев был слишком похож на колыбельную, но если прислушаться, за тягучей мелодией проступало нечто другое. — …шестнадцать… семнадцать… восемнадцать… Линетт понимала, что не она одна здесь считает. Но вопрос, что тут делает Коломбина, терзает её уже продолжительное время. Какие мотивы она преследует? День девятый. Фремине ушёл утром. Линетт стояла у окна и смотрела, как он пересекает двор — медленно, с Пером в руке, не оглядываясь. У калитки он остановился на секунду, потом шагнул вперёд и исчез. Линетт не пошла в столовую. Она сидела в комнате, перебирая карты, и ждала. Ждала, когда вернётся Фремине. Ждала, когда Лини вернётся от «Отца», куда он ушёл ещё до рассвета. В полдень в дверь постучали. Линетт открыла — на пороге стояла маленькая девочка с косичками. Та самая, которой было страшно. Лицо её было белым, губы дрожали. — Линетт, — прошептала девочка. — Та тётя… она зашла к «Отцу». — Что она сказала? Девочка вцепилась в рукав Линетт. — «Из тридцати пяти осталось девятнадцать». Линетт почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она опустилась на корточки, обняла девочку и прижала к себе. — Всё хорошо, — сказала она, гладя её по голове. — Всё будет хорошо. Но она не верила в это. Внутри всё похолодело. — «Девятнадцать. Она считала так же, как я. Только она явно знает больше.» Она отпустила девочку, выпрямилась и пошла к кабинету «Отца». Но дверь была закрыта, а изнутри не доносилось ни звука. Линетт постояла, прислушиваясь, потом повернулась и пошла обратно. В коридоре она столкнулась с Коломбиной. Девушка стояла прямо перед ней, бесшумная, как тень. Повязка на глазах смотрела куда-то сквозь Линетт, сквозь стены, сквозь весь Дом. — Что вы здесь делаете? — спросила Линетт, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. Коломбина не ответила. Но её губы дрогнули — в беззвучном движении, похожем на улыбку. Она прошла мимо, оставив после себя запах — холодный, как зимняя вода. Линетт осталась стоять, глядя ей вслед. В ту ночь она не спала. Сидела на кровати, сжимая в руках колоду, и считала. Имена, лица, дни, сколько прошло, сколько осталось. День десятый. Коломбина исчезла так же внезапно, как и появилась. Линетт проснулась от тишины — той самой, что бывает после грозы, когда воздух ещё звенит, но дождь уже кончился. Никакого напева. Никаких шагов в коридоре. Только голоса детей в столовой, которые шептались, не понимая, почему им вдруг стало легче дышать. — Она ушла, — сказал кто-то. — Я видел, как она выходила на рассвете. — Куда? — Никто не знает. — Может, вернётся? — Дай-то бог, чтобы нет. Линетт снова не ходила в столовую. Она осталась в комнате, села на кровать и достала колоду. Карты скользили в пальцах, ложились ровными рядами, но Линетт не видела их. Она видела другое: столовую, где всё больше пустых мест; коридоры, которые стали шире; комнаты, где кровати стоят заправленными, и никто их не разбирает по ночам. Она вспомнила, как в первый раз вошла в Дом Очага. Ей было почти десять, Лини держал её за руку, и она боялась, что их разлучат. Но им выделили комнату — одну на троих. Фремине тогда уже жил здесь. Он сидел на полу, такой же молчаливый, как сейчас, и чинил сломанную игрушку. — Будете жить с нами? — спросил он, не поднимая головы. Лини и Линетт одновременно кивнули. — Хорошо, — сказал Фремине. — Я буду вас защищать. Она не поняла тогда, что он имел в виду. Думала, речь о драках с другими детьми или о страшных сказках, которые рассказывали старшие. Теперь она понимала: он защищал нас, а теперь он пропал. Дверь открылась и в неё вошёл Лини. Его лицо было бледным, а глаза красными. — «Отец» ничего не сказала? — спросила Линетт. Лини покачал головой. Сел на свою кровать и уставился в пол. — Она сказала, что Фремине задержался. Что задание сложное. — Ты веришь? Лини поднял взгляд. В его глазах было что-то, чего Линетт боялась увидеть: сломанная вера. Та самая, которая держала их всех на плаву. — Я не знаю, — сказал он. — Я больше ничего не знаю.