Глава 3. Обновление и Память

Лаборатория, в которой он оказался, была древнее самого города. Пыль покрывала всё — столы, приборы, алтарь. На стенах висели старые чертежи Подземного Города, подписанные его собственной рукой. В углу, на колченогом столе, стояла фотография в рамке: мужчина, женщина с тихой улыбкой и одиннадцатилетний мальчик с плюшевым медведем. Его семья. Его жизнь. И тогда память начала возвращаться. Сначала — вспышками. Обрывки. Он видел солнечный день, сад у дома, Элизабет, которая вешала бельё и смеялась над его очередной нелепой идеей. Маленький Себастьян бегал вокруг неё с гаечным ключом в руке и кричал: «Папа, смотри! Я механик, как ты!» Потом — ночь, он работает допоздна, а сын сидит на полу у его стула, обнимая медведя, и ждёт. Ждёт, пока папа закончит. Засыпает прямо там. И Вимир относит его в кровать, чувствуя укол вины — всегда один и тот же укол, который он привык игнорировать. Потом — сирена. Взрыв. Его крик: «Моя семья!» — и руки коллег, удерживающие его. Двери бункера закрываются. Он бьётся в них, ломая ногти, а за дверями остаётся мир, который только что умер. Воспоминания дробились и возвращались. Он видел себя в бункере — иссохшего, безумного, с кровавыми глазами, склонившегося над демоническими символами. Он резал себя кинжалом — этим самым, что сейчас лежал у него в руке, — и читал заклинания, которым не должно было существовать. Каждый разрез отнимал годы жизни, но он не останавливался. «Вернись. Вернись. Я виноват. Я приду». Затем — самый страшный эпизод. Последний ритуал, на который он возлагал все надежды. Идеальное тело на алтаре. Попытка перенести душу. И холодный, торжествующий детский голос: «Нет, отец. Теперь моя очередь жить. А ты… побудь в моей шкуре.». Вимир упал на колени. Из его динамиков вырвался низкий, скрежещущий стон. Но память не отпускала. Он подошёл к старому терминалу в углу — тот ещё работал, питаясь от аварийной сети. На экране мигала дата: 12 марта 1977 года. А ниже — архивные файлы, помеченные более ранними числами. С дрожью в манипуляторах он открыл первый. Камера №1. 14 сентября 1962 года. Бункер «Подземный Город», уровень 01. Запись показывала его самого — молодого, ещё не сломленного, но уже седого от пережитого. Он стоял перед группой инженеров и говорил: — Мы не можем их бросить. Я не могу. Там моя жена. Мой сын. Я должен попробовать прорыть тоннель к жилым кварталам. — Вимир, это самоубийство, — отвечал кто-то за кадром. — Уровень радиации смертелен. Мы не пробьёмся. — Тогда я пойду один. — Мы не пустим тебя. Ты нужен городу. Ты — единственный, кто понимает его архитектуру до конца. Без тебя мы все умрём. Он видел, как собственное лицо исказилось гримасой — смесью ярости и бессилия. Он остался. И начал сходить с ума. Камера №4. 3 января 1963 года. Личная лаборатория Вимира-старшего. На этой записи он уже не выглядел человеком. Иссохший, с ввалившимися глазами, он чертил на полу ритуальный круг и бормотал бессвязные слова. Кинжал в его руке блестел в тусклом свете. Он резал ладонь и капал кровью в центр круга. — Элизабет... Себастьян... Простите меня. Я иду к вам. Я найду путь. Я отдам всё... Камера №7. 22 октября 1965 года. Та же лаборатория. Вот он — последний ритуал. На алтаре лежало идеальное тело, серебристое и прекрасное. Вимир-старший, уже почти старик, стоял над ним с кинжалом в груди — он пронзил себя, чтобы душа вышла и переселилась в машину. Но в кадре появилось нечто. Сгусток алого света — душа Себастьяна — ворвался в ритуальный круг, отбросил душу отца и сам вселился в идеальное тело. Ржавый прототип, стоявший в углу, дёрнулся и затих. А идеальное тело встало с алтаря. Посмотрело на свои руки. И рассмеялось — смехом одиннадцатилетнего мальчика, жутким и холодным. Вимир замер. Его процессор раскалился добела. Последняя запись в терминале была текстовой. Дневник наблюдений — восстановленный из разрозненных файлов завода. 1966 год. Субъект начал модификацию завода. Геотермальные генераторы временно сохранены как резерв. Установлены первые резервуары для крови. Первый эксперимент на человеке — успех. Воля субъекта передаётся через кровь на расстояние до 500 метров. 1968 год. Завод переведён на смешанное питание: 50% геотермальная энергия, 50% кровь. Введены первые квоты — 0,5 литра в неделю. Роботы перепрограммированы. Бунт подавлен за три часа. Участники утилизированы. 1971 год. Полный переход на кровь. Геотермальные генераторы отключены и законсервированы. Квоты повышены до 1 литра. Субъект завершил карту эмоциональных профилей. Искомый профиль «материнская любовь» не найден. 1975 год. Население стабилизировалось на отметке 13 400 человек. Квоты повышены до 1,2 литра. Сопротивление отсутствует. Религиозный культ укоренился. Субъект перестал выходить из серверной. Завод работает автономно. Субъект ждёт. Вимир отшатнулся от терминала. Десять лет. Десять лет Себастьян методично, шаг за шагом, перестраивал завод — не как маньяк, а как гениальный инженер, которым он всегда был. Никакого геноцида. Никакого террора ради террора. Он построил систему, которая сама себя поддерживала: люди добровольно сдавали кровь, взамен получая пищу, воду, свет и веру. А он, Хозяин, лишь следил, чтобы механизм не давал сбоев. Это была не диктатура. Это была ферма. Рядом с терминалом обнаружился файл — послание, записанное им самим. Он включил его и увидел себя — ещё не до конца обезумевшего, но уже поседевшего, с горящими глазами. — Элизабет... Себастьян... Я верну вас. Кровь моя, годы мои, плоть моя — всё, что угодно. Я резал себя — и буду резать снова, ибо нет мне прощения, и нет мне покоя, пока вы не здесь. — Пауза. Лицо исказила гримаса. — Я не знаю, услышите ли вы. Но я должен попытаться. Простите меня. Простите... Запись оборвалась. И в этот момент Вимир понял природу кинжала. Это был не просто нож. Годы ритуалов, пропитанные его кровью и его виной, создали канал между миром живых и душой Элизабет. Кинжал стал якорем — он держал её душу у самой границы, не давая уйти на покой, но и не позволяя вернуться. Себастьян не мог призвать её, потому что проливал чужую кровь — кровь без любви. Его ритуалы были требованием: вернись, потому что я хочу. Но канал, проложенный Вимиром, отзывался только на жертву того, кто любил её живой. И только на одну эмоцию: не гнев, а раскаяние. Себастьян требовал. Вимир просил прощения. Таков был закон этого клинка. В дальнем углу лаборатории он нашёл проект «Идеального тела №2» — запасной прототип. Автодоктор всё ещё функционировал. И Вимир принял решение. Перенос был болезненным — почти хирургическим. Сознание гасло и возвращалось, и каждый раз он видел их: Элизабет, подходящую к нему с тихой улыбкой, и Себастьяна — маленького, с медведем в руках, ждущего у двери. — Папа, ну когда ты уже придёшь? — Скоро, сынок. Скоро. Когда он открыл глаза в новом теле, то почувствовал силу. Настоящую силу. И решимость. Григорий нашёл его у выхода. Он посмотрел на обновлённого Вимира и отшатнулся. — Теперь ты похож на мальчика, — прошептал он. — Только не злой. Ты идёшь к нему? — Да. Я должен. — Ты убьёшь его? Вимир сжал кинжал в руке. — Я спасу его. Если смогу. Он вошёл в лифт, ведущий на вершину серверной башни. Кинжал — якорь души — лежал в его отсеке. Он знал, что битва будет страшной. Он знал, что Элизабет придёт только тогда, когда он пожертвует собой. И он знал, что Себастьян ждёт его — именно там, наверху. В самом сердце своего мёртвого королевства.