Глава 4. Серверная.

Серверная была вершиной подземного мира — огромный зал под самым куполом. Ряды процессоров мигали холодным синим светом. Вдоль стен тянулись прозрачные трубы, и в них пульсировала кровь — тягучая, тёмная, живая. В центре зала на платформе над бездной стоял Себастьян. Бак с кровью на его спине пульсировал в такт несуществующему сердцебиению. — Ты опоздал, — сказал он, разворачиваясь. В голосе на миг дрогнула детская обида. — Как всегда. Но всё равно пришёл... почти вся семья в сборе. Он взмахнул рукой, и кровь исторгла из себя алый клинок. — Я очищу тебя от твоих грехов, ОТЕЦ! Меч рассёк воздух. Вимир уклонился, выхватывая плазменный резак. Клинки столкнулись — алая кровь и голубая плазма. Платформа дрогнула. Себастьян наступал, его движения были смазанными, почти как телепортация. Он смеялся — и смех был звонким, детским, жутким. — Ты стал быстрее, папа! Прежний ты развалился бы от первого удара! Но всё равно — ты ничтожен! Ты построил этот город, но не смог спасти двух людей, которые любили тебя! В этом твоя суть — великие чертежи и мёртвая семья! Он переключился. Меч растворился, и кровь обволокла его кулаки, застывая тяжёлыми алыми перчатками с тупыми когтями. Он бросился вперёд — уже не как фехтовальщик, а как дерущийся ребёнок, осыпая Вимира хаотичными ударами. — Считалочка, папа! Помнишь? Ты меня не научил. Я сам! Четыре удара — быстрых, хлёстких. На пятом его кулак вспыхнул алым, и Вимира отбросило через всю платформу. Грудная пластина треснула. Себастьян не дал ему подняться — прыгнул сверху, схватил за плечо и швырнул в серверную стойку. Кровь с его перчаток перетекла на руку Вимира и стала тяжелеть, придавливая его к полу. Себастьян подошёл, наклонился. Его лицо — серебристое, с материнскими чертами — было совсем близко. — Объятия голода, папа. Тебе понравится. Он обхватил Вимира обеими руками и прижался, как испуганный ребёнок. И в этот момент кровавые перчатки распустились сотней тонких игл, проникая в сочленения брони, вытягивая гидравлику, масло — всё, что текло в теле отца. Вимир закричал — не голосом, а процессором, который перегрузился от боли. Себастьян отстранился, слизывая масло с пальцев, и его красные линзы сияли. — Нравится? Это только начало. А теперь — давай поиграем по-взрослому. Он развёл руки в стороны, и кровь из бака за его спиной хлынула в ладони, застывая двумя клинками. Правый — длинный и светлый, с узором, похожим на слёзы. Левый — короткий и тёмный, с рваным лезвием. «Обида» и «Вина». Мечи, которые он создал для суда. Он двинулся вперёд — собранно, ритмично, почти танцевально. Теперь он не смеялся. Его лицо застыло холодной маской. «Обида» порхала, отвлекая и изматывая, «Вина» ждала момента для смертельного удара. Вимир уклонялся, но получал удар за ударом. Он знал эти движения — он сам заложил их в чертежи. Но знание не помогало. Сын был быстрее, злее и ждал этого боя одиннадцать лет. — Исповедь, — произнёс Себастьян скрежещущим шёпотом и скрестил мечи перед грудью. Лезвия завибрировали с низким гулом, и Вимир вдруг услышал — не ушами, а процессором, — свой собственный голос, кричащий: «Моя семья!» — и холодный ответ Себастьяна: «Ты не пришёл». Паралич длился секунду, но этого хватило. Себастьян вонзил «Вину» глубоко в грудь отца, а затем резко выдернул «Обиду» из раны, хотя вонзал только один клинок. Второй меч материализовался уже внутри, разрывая металл изнутри. Вимир рухнул на колени. Он больше не мог сражаться. Себастьян стоял над ним. Его лицо исказила холодная, садистская полуулыбка. Он поднял грязного плюшевого медведя, которого подобрал с пола. — Сие — всё, что осталось от твоей любви, отец. Игрушка, которую ты не подарил. Мать, которую ты не спас. Сын, которого ты не ждал. Я не понимаю... отчего она выбрала тебя? Коли бы она увидела тебя сейчас — она бы сказала правду. Она бы сказала... какой же ты ничтожный. Медведь полетел в бездну. Вимир, истекающий маслом, потянулся к кинжалу. Его пальцы сомкнулись на рукояти — той самой, пропитанной его кровью и виной. Себастьян занёс меч для последнего удара. И Вимир пронзил себя. Тело не умерло. Но из раны вырвался свет. Себастьяна отбросило назад. Он вскочил, оскалившись, готовый атаковать — и замер. Между ним и отцом стояла она. Элизабет. Она была соткана из света и печали — полупрозрачный силуэт, тихий, как всегда при жизни. Её руки были сложены на груди, а глаза — те самые, что он помнил из подвала, — смотрели прямо на него. Себастьян упал на колени. — Ма... ма?.. Его голос сорвался. Впервые за весь бой в нём не было ни холода, ни насмешки — только ломкий детский шёпот. А потом лицо его исказилось яростью и болью. — Предатели... — прошептал он. И закричал, срывая голосовые модуляторы: — ВЫ ОБА ПРЕДАТЕЛИ! ТЫ ЖДАЛА ЕГО! ТЫ ВЕРИЛА В НЕГО! ТЫ КОРМИЛА МЕНЯ ЛОЖЬЮ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА! «ПАПА ВЕРНЁТСЯ» — ВОТ ЧТО ТЫ ГОВОРИЛА! И ГДЕ ОН БЫЛ? ГДЕ?! Элизабет молчала. — Ты защищаешь его! Ты выбрала его! Всегда выбирала его! Даже сейчас — ты с ним, а не со мной! Чем я хуже? Чем?! Я ждал! Я верил! Я делал всё, что ты говорила! А ты... Он захлебнулся словами. И тогда кокон из крови сомкнулся вокруг него. Изнутри донёсся шёпот — тихий, страшный, детский: — Мама... ты говорила — папа вернётся. Ты обещала... А теперь ты с ним. А я опять один. Кокон разорвался. На платформе стоял демон. Голова козла — та самая маска, что когда-то висела на стене в кабинете Вимира, маска, которую одиннадцатилетний Себастьян забрал, вселяясь в идеальное тело, как символ отцовского греха. Теперь она стала его лицом. Алая грива струилась по плечам. Ноги изогнулись, как у зверя. Тело увеличилось вдвое, и от него веяло жаром — кровь внутри кипела. Но под маской, в глубине чёрных провалов, мерцали два огонька — не демонические, а человеческие. Глаза одиннадцатилетнего мальчика, который больше не умел плакать. — Наконец-то... — голос его был двойным: рёв и шёпот, детство и ярость. — Наконец я избавлю вас от грехов. Он бросился на Вимира. Демон был быстрее прежнего Себастьяна. Когтистая лапа пробила плечо Вимира насквозь. Не дожидаясь ответного удара, он ударил хвостом по платформе, раскалывая её надвое. Элизабет поднялась и двинулась к сыну — он выбросил в неё заряд застывшей крови. Снаряд прошёл сквозь дух, но её силуэт замерцал, потускнел. — Не приближайся! — взревел Себастьян. — Ты — не мать! Ты — его призрак! Ты всегда была его, а не моей! Второй заряд. Элизабет пошатнулась. — Ты ждала его! Ты кормила меня надеждой, а сама ждала только его! «Папа придёт, папа спасёт» — а я? Я был рядом! Я держал твою руку! Я ел твоё тело, чтобы выжить ради мести, которую ты даже не хотела! Так зачем ты меня родила?! Чтобы я страдал?! Чтобы я стал этим?! Третий заряд — и она упала на колени, почти прозрачная. Вимир попытался подняться, но демон одним движением придавил его к полу, наступив когтистой лапой на грудь. — Смотри, — прошептал он, наклоняясь. Козлиная морда оказалась в сантиметрах от лица отца. — Смотри на неё. Ты её убил. Ты убил её в подвале, когда не пришёл. И сегодня ты убьёшь её снова — только теперь навсегда. Ибо нет вам места в этом мире. Есть лишь я, и есть грех, что я вырежу из вашей плоти. Се — моё предназначение. Он надавил сильнее. Корпус Вимира затрещал. И тогда Элизабет поднялась. Она поднялась медленно, словно тяжёлая работа всей её жизни — вставать и идти вперёд, даже когда всё потеряно — ещё не была завершена. Она подошла к демону сзади, и тот, почувствовав её приближение, резко обернулся, занося когти для удара. Но она не стала атаковать. Она прошла сквозь его лапу и коснулась ладонью его груди — той точки, где у человека сердце. И в этот миг Вимир и Элизабет вспомнили одно и то же. Вечер. Старый дом. Он работает допоздна над чертежами. Она подходит сзади, кладёт руку ему на плечо, и говорит: «Вимир... мальчик ждёт тебя. Оставь чертежи. Просто побудь с ним». Сейчас она не сказала ничего. Она взяла кинжал из руки Вимира. Подняла его. И направила остриём к себе — и к сыну одновременно. — Себастьян... — её голос был усталым и бесконечно нежным, как в последние дни в подвале. — Я не спасала свою шкуру. Я отдала тебе последнюю еду. Я отдала тебе последнее тепло. Я не могла пойти с тобой — я была слишком слаба. Но я ждала тебя. Я и сейчас жду. Не как демона. Не как мстителя. Как моего мальчика. — Замолчи! — взревел он, но голос дрогнул. — Ты лжёшь! Ты всегда лгала! — Нет, — сказала она. — Единственная ложь, которую я тебе сказала — это что папа обязательно вернётся. Я сама верила в это. И знаешь? Он вернулся. Поздно. Но вернулся. И ты знаешь это. Посмотри на него. Он здесь. Она пронзила себя кинжалом. Клинок прошёл сквозь неё — и сквозь демоническую плоть. Не рана. Разрыв. Свет хлынул из них обоих. Кокон из крови затрещал и начал осыпаться. Козлиная маска пошла трещинами и отвалилась кусками. Под ней было лицо — не серебристое лицо идеального робота, а лицо мальчика. Испуганное. Заплаканное. Живое. Себастьян упал на колени. — Мама... — его голос больше не был демоническим. Он был детским. Настоящим. — Мама, мне страшно... Я не хотел... я просто хотел домой... я просто хотел, чтобы ты была рядом... и папа... я ждал... я так долго ждал... — Я знаю, — она опустилась перед ним, всё ещё пронзённая клинком, и положила ладонь на его щёку. — Ты просто хотел домой. И ты был один. Прости меня. Прости, что не смогла остаться. — Мама... не уходи... — Я всегда буду с тобой. Но тебе пора отпустить. Город. Завод. Кровь. Всё это пора отпустить. Ты держался за это, потому что думал, что иначе тебя никто не полюбит. Но ты ошибался. Я любила тебя всегда. И папа любил. Он просто забыл. А теперь — вспомнил. Вимир, превозмогая боль, поднялся. Подошёл. Положил уцелевшую руку на плечо сына — впервые за всё время. Себастьян вздрогнул, но не отстранился. — Прости меня, — сказал Вимир. — Я не пришёл. Я должен был. Но я не смог. Я виноват перед тобой больше, чем перед кем-либо в этом мире. И я не прошу прощения, потому что не заслужил его. Но я хочу, чтобы ты знал: я пришёл. Пусть поздно. Пусть слишком. Но я здесь. И я больше не уйду. Себастьян поднял на него глаза — глаза одиннадцатилетнего мальчика, который больше не мог ненавидеть. Только плакать. — Правда?.. — Правда. Элизабет улыбнулась. Посмотрела на мужа — тем самым взглядом, который он помнил из дома, из старой жизни, — и кивнула. Пора. Вимир вытащил кинжал. Серверная взорвалась светом. Кровь в баке за спиной Себастьяна вспыхнула и испарилась, словно её никогда не было. Трубы опустели. Процессоры погасли один за другим. По всему городу роботы, державшиеся на воле Себастьяна, замерли и осели на землю, освобождённые. Завод остановился. Сердце города перестало биться.