Глава 1

Некоторых детей непросто любить. И даже если я был ребенком, которого по-хорошему следовало удавить в чреве матери — знать мне об этом не хотелось. Знаете, каким вопросом неизменно задается каждый уважающий себя неудачник? «Почему именно я?» Бьюсь об заклад, девушка, на очаровательной тоненькой шейке которой смыкаются лапы неизвестного, выступившего из темноты, в обязательном порядке задается этим вопросом. «В этом городе столько женщин, столько привлекательных одиноких женщин, так почему сейчас умираю именно я?!» Эта мысль пронесется стремительно, настолько быстро, что невозможно ухватиться за ее логическое окончание, а ее место сразу же займет что-то более подходящее, более существенное: укусить душителя за нос, лягнуть ногой… Каждый завсегдатай казино рано или поздно в отчаянии выкрикнет: «Да почему я?! Ведь есть столько мудаков, которым не так страшно проиграть дом, они завтра купят новый, лучше прежнего, а я так не могу, я за старый еще даже кредит не выплатил». И пять минут назад уволенный задохлик в очках, выходящий из огромного офисного застекленного муравейника обязательно скажет приятелю за вечерним пивом в долг: «Босс меня невзлюбил, там столько гондонов, которые ничего не делают целыми днями! Почему именно я?!» Каждому из них я бы посоветовал не быть идиотом. Только придурок может задавать такой вопрос. Только придурок, не думающий, что он делает, может задавать такой вопрос. «Почему именно я?!» — потому что именно ты заслужил такое дерьмо, дружище. Потому что ты глупая шлюха, плетущаяся одна поздно вечером в самой глухой подворотне города. Потому что ты не можешь остановиться и перестать тащить свою задницу в казино. Потому что ты ленивый козел и не справляешься даже с бумажками. Однако, по злой иронии судьбы, эти три слова — единственное, что я мог произнести, очутившись в N. Я смотрел на отдаляющийся поезд, притащивший меня в эту дыру, и очень хотел выть. Поезду было насрать на меня, мне на него, в общем-то, тоже. Я волок за собой чемодан, подпрыгивающий и спотыкающийся на каждом ухабе. Ухабов было много. Чемодан периодически двигался быстрее, чем я, и бил меня по ногам при каждом удобном случае. Удобных случаев было предостаточно, поэтому я подпрыгивал и спотыкался вместе с ним. Было холодно. Ветер пронизывал до костей, а временами отрезвляюще бил по щекам. Я был трезвый и без мокрых оплеух, поэтому поднял воротник пальто и спрятал подбородок. В Германии было тепло. Чем яснее мне представлялась моя брошенная в спешке квартира и вид из панорамного окна, тем больше хотелось плакать. Теперь я был окружен не сияющим мегаполисом, а диким лесом, и, пересекая вокзал (больше похожий на трассу с трамплинами для гоночных мотоциклов), я все ждал, когда выпрыгнет медведь или волк и сожрет меня наконец, избавив таким образом от предстоящих трудностей. Никто не выпрыгнул. Я расстроился. Увидев мать, я расстроился еще больше и широко улыбнулся, подняв руку в знак приветствия. Мое появление ее тоже не обрадовало. Она не сразу помахала мне в ответ, но зато кинулась обниматься. — Давай не сегодня? Она застыла передо мной, не зная, куда деть руки. — Я так рада тебя видеть. Я закатил глаза. Еще чуть-чуть и я бы увидел собственный мозг. Неужели нельзя было придумать хоть что-то более правдоподобное? Моя мать выглядела почти так же блистательно, как она выглядела в последний раз, когда мы виделись. Как еще должна выглядеть графиня? Только неукоснительно утонченно. Меня всегда восхищали ее туалеты. В шелковых блузках и вечерних платьях она больше походила на загадочную вампиршу из готических романов в духе Брема Стокера, чем на жену самого настоящего графа, живущего в самом настоящем замке, крупного бизнесмена и состоятельного выскочки. Одним словом, она в первую очередь была красивой женщиной, и только потом никакущей матерью и бездарным предпринимателем. Когда отец разбился в автокатастрофе, не справившись с управлением, она самонадеянно взяла на себя его обязанности, напрочь забыв о собственных основных обязательствах перед нами. Мы с сестрой оказались совершенно одни против горя и осиротевшего поместья. Когда мне было тринадцать, я не мог справиться с ночными кошмарами, в которых отец кладет окровавленную руку мне на плечо и шепчет на ухо что-то неразборчивое, потому что тяжело членораздельно говорить с раздробленной челюстью. Я не мог спать, ведь стоило мне закрыть глаза, как прямо возле моего уха раздавался настойчивый шепот. Это так злило. Однажды мне показалось, что звук раздается не из темноты, а из чрева нашей старой кошки. Моя сестра Дана души в ней не чаяла и, судя по всему, ее чувства были взаимны, ведь кошка при каждом удобном случае запрыгивала к ней на руки и терпеливо ждала ее возвращения на крыльце. Я так озверел от бессонницы и кошмаров, что едва ли ее не придушил голыми руками. До сих пор помню, как она рычала и шипела. До сих пор не сошли шрамы на руках от ее когтей. На кошкино счастье, Дана смогла ее вырвать из моих смертоносных объятий. Кошка прожила еще пару лет и скончалась в почтенном возрасте. Хотя, не пытайся я ее прикончить, у нее были бы шансы прожить на несколько лет больше. Возможно, именно после этого нелепого случая мать приняла решение откомандировать меня на неопределенный срок в частную школу в Германии. И раз уж спустя четыре года я все-таки оказался на родине — бизнес отца был уничтожен нежными женскими руками. Возможно, не полностью, и пассивного дохода от его оставшихся предприятий хватает на содержание поместья и прислугу, но держать со мной дистанцию оказалось слишком дорогим удовольствием. И вот, великий и ужасный граф Денис Осоцкий снова здесь. Мое возвращение на историческую родину сопровождалось неловким напряженным молчанием. Черный мерседес катил по дороге, по обеим сторонам которой зеленел лес. Небо хмурилось и готовилось разрыдаться на черту трассы. Водитель изредка поглядывал на меня в зеркало заднего вида. Я его не помнил. Мать сидела слева от меня и старательно соблюдала плотную многозначительную тишину. Глядя в окно на стремительно проносящиеся мимо деревья, я задал вопрос, повисший в воздухе с самого моего появления в N, мучительно раздражающий и назойливый, как надоедливая муха. — Будь добра, напомни, почему я должен сюда возвращаться? Я знал ответ. Я даже догадывался, какие оправдания мне придется услышать, но несмотря на их никчемность, услышать их было все же предпочтительней, чем спустить все на тормозах. Она вздохнула. — Дорогой… Я не могу сейчас оплачивать твое обучение заграницей. Я многозначительно хмыкнул. — Я обещаю, что университет ты выберешь сам, но школу тебе придется закончить здесь. — Я ждал извинений, а не обещаний. Ей это не понравилось. Я знал, что ей не понравится. Я знал, что несколько секунд приковывал к себе удивленный взгляд водителя. — Ты здесь освоишься, — она нарочно чеканила каждое слово, чтобы придать своим высказываниям хотя бы какое-то значение, — здесь прекрасная школа. Здесь очень красиво. Мне не за что перед тобой извиняться. Ну это уже абсурд. Я отвернулся от окна и посмотрел прямо в ее глаза. — Как насчет того, что ты вышвырнула меня, как собаку? Как тупого щенка, который грыз мебель и ссал в тапки? Ее брови поползли вверх. Рот в кроваво-красной помаде приоткрылся. Несколько секунд мертвой тишины в машине. Белый шум в ее голове. Она взяла себя в руки. Закрыла рот. Сдвинула брови к переносице. — Покажешь мне хотя бы одну собаку, которая учится в лучшей школе Германии? Я ждала от тебя благодарности, а не упрека. — Училась. — Я счел необходимым внести эту важную поправку, — училась, так правильнее. У меня, как и у собаки, не спросили, хочу ли я уезжать. Не спросили и теперь, ведь держать неуправляемого неблагодарного агрессивного подростка на достаточном расстоянии стало слишком дорого. Я придвинулся к ней ближе и сказал как можно тише, почти шепотом: — Только кто тебе сказал, что щенок поумнел за четыре года? Она могла бы сказать мне многое. Например, что ей не нравится мой тон. Мой лексикон. Могла бы и дальше говорить, как много она для меня сделала. Но не стала, потому что я был прав. Вместо этого она обижено замолчала и демонстративно отвернулась. Это было в духе моей матери. Отворачиваться от ближних в критические моменты и отправлять их в Германию на четыре года.

***

Нависшая надо мной усадьба казалась нарисованной углем на бумажном тумане. Ступени, ведущие к парадному входу, услужливо стелились мне под ноги, как будто ждали моего возвращения. Даже уродливые горгульи как-то по-особенному смотрели, без насмешки и вражды. Мне виделось сожаление в их взглядах. Дед ласково называл усадьбу Гнездом. Не уютным семейным гнездышком, маленьким и теплым, а Гнездом Большого Дракона, величественного и ужасающего. Я считал ступеньки под ногами. Если раньше граф Осоцкий и был великим огнедышащим драконом, то теперь он ссохся до ящерицы, своим жалким плевком едва ли способной зажечь спичку в застоявшейся темноте не по размеру огромного замка. Из вертикальных глазниц окон на меня тоскливо глядел сумрак комнат, в которых проходило мое детство. Я переступил порог отчего дома с низко опущенной головой, словно заключенный-смертник вошел в камеру, где ему долгие годы предстоит ждать неминуемой казни. За моей спиной тронулась машина и вскоре исчезла за поворотом. В холле меня встретил дворецкий. Я не смог сдержать улыбки: - Салют, Константин! Высокий и тощий как жердь дворецкий был неотъемлемой частью моего залитого солнечным светом детства. Его лицо, как правило, было преисполнено гордости своим статусом, он ходил чинно и медленно, высоко подняв крючковатый нос. Казалось, он не вышагивал по комнатам, а плыл, будто важный селезень. Константин ничуть не изменился, однако, при виде меня его лицо тронула улыбка: - Добро пожаловать домой, господин! Я осмотрелся. Все выглядело так, как будто меня не было не четыре года, а всего лишь день. Я изменился до неузнаваемости, а Гнездо оставалось неизменным. Все те же комнаты под высокими сводами. Та же мебель из темного дерева. Я медленно подошел к широкой лестнице и замер. Наверху стояла и смотрела на меня девушка. Она улыбнулась, обнажив ряд белоснежных зубов, и, продолжая смотреть мне в глаза, быстро зашагала вниз. Я, как зачарованный, не мог отвести взгляда от хрупкого изящного силуэта, от тонких бледных ног, перебирающих ступеньки. Я знал, что встречу ее сегодня, но все равно в изумлении выдохнул: - Дана!.. Она звонко рассмеялась и спустя мгновение уже повисла на моих плечах. - Ну наконец-то! Я начала думать, что ты спрыгнул с идущего поезда! - У меня, признаться, были такие мысли… Я обнял ее и прижал к себе. Да-на. Два слога на выдохе, объединяющие в себе все, что я любил в этом месте и все, о чем тосковал. Моя сестра была старше меня всего лишь на год, поэтому с детства была мне верным товарищем и компаньоном. Она часто звонила мне в Германию и иногда даже высылала фотографии и бестолковые рождественские открытки, вынуждая меня делать то же самое, но я ждал и ее звонков и писем. Дана была очаровательным ребенком: темные косички и огромные блестящие серые глаза на пол-лица, но нещадный подростковый возраст превратил ее в костлявую угрюмую мышь, и раньше я не пренебрегал возможностью сообщать ей об этом время от времени. Такой я и оставил ее в поместье четыре года назад: худой, бледной, но с подарком от отца в виде орлиного профиля, отвлекающим от других недостатков. Но я обнимал прекрасную фею. - Признайся, Дану похитили? Верни мне ее немедленно! Я крепко сжал ее и приподнял. - Где настоящая Дана?! Она рассмеялась: - Денис, ты что, дурак? - Моя сестра похожа на очкастую крысу без очков, а ты слишком красивая, подлая обманщица! Она громко хохотала, а я кружил ее на месте. Ее волосы вкусно пахли ванилью. Я устал и опустил ее на пол, не выпуская из объятий. Еще какое-то время мы обнимались молча, и я слышал, как бешено колотилось ее сердце. Наверное, не хуже моего собственного. - Ой! Она отстранилась и всмотрелась в мое лицо. - Ты же устал с дороги? Я пожал плечами. До этого момента я ничего не чувствовал, но после вопроса мгновенно понял, что жутко устал. Что мне надоели поезда и картинки за окном, сменяющие друг друга. Что встреча с матерью выпила из меня все силы, оставив чуть-чуть на донышке, ровно столько, сколько потребуется для того, чтобы кое-как дойти до кровати. Я улыбнулся и ответил: - Ничуть. Она весело кивнула и, звонко чмокнув меня в щеку, увлекла за собой, вверх по широкой лестнице из черного дерева. Дана вела меня по длинному коридору на втором этаже, покачивая бедрами в такт шагам. Со стен на меня смотрели давно почившие родственники, застывшие на холстах в массивных резных рамах. Семейную выставку завершал портрет деда, унаследовавшего все феодальные замашки своих чуть более величественных предков и до последнего отрицавший декоративность графского титула. Я не застал его в живых, и обо всем знал лишь со слов отца и матери. Мать, поджимая губы, говорила, что я похож на него. Но я так никогда не считал. Когда я был ребенком и бегал по коридору, мимо его портрета всегда хотел пробежать быстрее. Его острое худое лицо пугало меня, и казалось, что ни одна моя шалость не ускользала от пристального взгляда злых холодных синих глаз, что он вечно недоволен мной. Большой черный дракон, по ночам вылетающий через крышу и сжирающий непослушных детей. Портрета отца в коридоре не висело. Дана юркнула в одну из дверей, и я проследовал за ней. Первое, что я увидел – это свет. Много света. Если бы день был солнечный – я бы, как вампир, зашипел и покрылся волдырями. Большая кровать с белоснежным постельным, туалетный столик, заставленный флаконами разных форм и цветов, огромное сверкающее зеркало и фотографии в рамке. Я подошел ближе. На одной из фотографий мы были вдвоем. Крохотные и прелестные. Я обнимал ее пухлыми ручками и улыбался в камеру всем, неполным на тот момент, комплектом зубов, а она очаровательно дула губы и, похоже, собиралась расплакаться. Дана тихо подошла ко мне сзади. Я уставился в зеркало, отражавшее нас, и увидел, как она улыбнулась. Еще я увидел, как мы теперь похожи. Оба бледные, худые и черноволосые. Только у нее были мамины глаза – стальные, цвета неба в грозу, а я, как и все мужчины в роду Осоцких, унаследовал от далеких предков синие. Несмотря на наше внешнее сходство, Дана выглядела скорее как лесная нимфа, видение в нежной дымке тумана, а я как ее мрачная тень. Мое утро в Германии часто начиналось с того, что я долго пялился на себя в зеркало и пытался понять – я это или не я? Злой зеркальный двойник всегда густо подводил глаза черным, красил ногти темным лаком, не носил яркой и светлой одежды и выглядел как высокомерный ублюдок. А как выглядел я? Да и был ли вообще этот пресловутый «я» или его съели призраки поместья? В комнате Даны сладко пахло духами. Кроме фотографий возле зеркала стояла пустая винная бутылка, исполнявшая роль вазы для сухой красной розы. Я удивился: - Пьешь? Она не сразу поняла, о чем я, но заметив, куда я смотрю, усмехнулась: - А ты хочешь составить мне компанию?