8. Злорадство

Узумаки Наруто

      Кабинет Данзо. Четыре стола. Нара. Яманака. Узумаки. Морино. Все четверо с явными признаками недосыпа и истощения. На кофейном столике — четыре кружки давно остывшего кофе, который уже покрылся плёнкой. Бутерброды уже просятся на упокоение.       Затхлый запах пыли и чего-то горелого конкретно так обосновался в помещении. Я уверена, тут должна быть хорошая вытяжка. Однако она или не работает, или они не смогли её включить. Скорее второе.       Мда.       Напоминает наши старые добрые деньки с Саске, когда мы всей гурьбой завалились сюда и пытались разгрестись. По ментальной связи тут же проходится холодок омерзения, вызывающий смешок. Хм. А ведь теперь нам с этим разбираться не придётся. Мы, как самые настоящие дети, набедокурили и свалили всё на взрослых! Растём!       Ха-ха-ха-ха. — По подсознанию прокатывается громогласный смех Курамы и запоздалый смех остальных «квартирантов» наших голов. — Наруто… В каком… месте это… детское бедокурство?       Ну что я могу сделать, если нас не заботят детские проблемы? Какие есть, такие и подкидываем. Шалости, достойные звания Каге! Детей Каге.       По подсознанию прокатывается новая волна хохота, который становится всё тише и тише. Они уходят.       Я остаюсь. Теперь можно не просто наблюдать, а… немного поиграть.       Подхожу к столу Араты. Свитки с печатями, чертежи фуина. Данзо переплёл всё так, что даже мастер Узумаки ломает голову. Но я помню. Конечно, вмешиваться во всё это больше того, что уже сделано — плохая затея… Но… Менма…       Да. Менма определённо дороже. Со своими проблемами мы справимся и выкрутимся как-нибудь. А вот если дядя не найдёт возможности получить свободу от центра, только потому что торчал тут безвылазно…       Просто… расставляю точки. Обвожу парочку путей чуть более жирным шрифтом. Почти незаметно. Только для того, кто знает, что искать. А он заметит. Всё равно они настолько устали, что спишет всё на собственную невнимательность. Главное — узел распутается чуть быстрее.       Вообще основная проблема в том, что она по факту держалась исключительно на Данзо. В смысле… С его смертью система перестаёт работать. Он привязал это место к собственной крови, а как личный артефакт! И подобные артефакты теряют абсолютно всё, стоит лишиться владельца.       Благо Данзо не мастер фуина иначе так всё и было бы в действительности. Но у него знаний не хватило завершить систему. Если получится потом как-нибудь получить кровь Ибики… Хммм. Ладно. Это потом.       Вытяжка. Нахожу. Маленький, почти незаметный крючок в углу плетения, который блокирует поток. Исправляю — едва касаюсь, просто перенаправляю энергию. Стена вздыхает. Воздух начинает медленно, очень медленно, циркулировать.       И… Мда. Тут ну просто невозможно находиться. Воняет неимоверно! Набрасываю чары чистоты и свежести. Запах пыли исчезает… Хорошо-то как. Потом стребую с них компенсацию!

***

      Убежище Корня осталось далеко позади, оставив у меня лёгкий осадок разочарования. То ли дядя не блещет умом… Хотя тогда бы он не стал главой младшей ветви. То ли на него так повлияла усталость. В любом случае, то, что пришлось прибегнуть к «помощи зала», чтобы сделать ему такой жирный намёк…       Мда. Ладно.       Рассвет только начинается — небо на востоке сереет, наливаясь стальным, холодным блеском, но звёзды ещё не погасли и мерцают, словно осколки льда на чёрном бархате. Воздух свежий, резкий, он врывается в лёгкие, пахнет росой, сырой землёй и тем специфическим ароматом увядших листьев, который бывает только в это время года. Кутаюсь в куртку, хотя холода не чувствую. Хорошо, что предусмотрела подобное.       Ворота квартала Узумаки открыты. Патрульные уже сменились — те, кто стоял ночью, ушли отдыхать, а новые ещё не заступили. Сонный, зевающий шиноби в форме клана лениво прогуливается вдоль стены, считая черепицу под ногами. Он смотрит куда-то вдаль, за пределы деревни, туда, где за лесом начинает разгораться розовая полоска.       Мне же лучше. Проскальзываю внутрь, когда он отворачивается, чтобы размять затёкшую шею.       Улицы пусты. Лишь редкие факелы горят на столбах, их пламя чадит, разгоняя предрассветный мрак колышущимися рыжими отблесками. Где-то вдалеке лает собака — коротко, хрипло, — а потом замолкает, словно сама испугалась своего голоса в этой тишине. Идеальная тишина. Обожаю ее. Она даёт возможность думать, не перебивая чужие мысли.       Кладбище Узумаки находится в дальней части квартала, за главным храмом. Навевает воспоминания. В прошлой жизни — там, в другом мире, на стажировке в департаменте Паны — мы выезжали на «место преступления». Судебные эксперты, бесконечные заградительные ленты, запах формалина и старых папок. Опознание, расследование, кропотливая работа с тем, что осталось от человека.       Там была своя жёсткая школа. Как входить на кладбище, не оставляя следов на мягком грунте. Как обходить магические и технические датчики. Как работать с биологическими образцами, не повреждая их структуру и не привлекая лишнего внимания извне. Странно использовать эти знания теперь…       Ограда кладбища — высокая, кованая, с гербом Узумаки в каждом пролёте. Спирали, спирали… они повсюду, символ бесконечности и зацикленности, который теперь кажется мне ироничным. Печати на воротах — старые, налитые густой, тяжёлой энергией, но надёжные. Они настроены на чакру, чтобы не пускать чужаков.       Хах… Ну… Я не совсем чужая. Провожу рукой над замком — телекинез мягко, почти ласково нажимает на внутренние пружины механизма. Тонкий слух улавливает едва слышный щелчок. Ворота открываются беззвучно, смазанные петли не издают ни звука.       Внутри кладбище утопает в зелени, которая в утренних сумерках кажется чёрной. Старые деревья с узловатыми ветвями склоняются над тропинками, словно скорбящие старцы. Кусты шиповника цепляются за подол куртки, каменные плиты с именами, стёртыми временем и ливнями, выступают из земли, как зубы древних гигантов.       Невысокое здание из серого камня, с узкими окнами под самой крышей, стоит особняком. Колумбарий. Место, где хранятся урны и памятные знаки. Не знаю, что именно сделали с её телом, но должно быть хоть что-то. Частица. Локон волос, сохранённый в печати. Пепел… Я толкаю тяжёлую дубовую дверь.       Внутри — темнота, плотная и вязкая, как дёготь. Пахнет сыростью, холодным камнем и старым деревом. И ещё чем-то едва уловимым — благовониями, которые жгли здесь много лет назад. Этот запах въелся в стены, стал частью здания.       Щелкаю пальцами, очищая воздух вокруг себя. Пыль и затхлость оседают на пол, поддаваясь моей воле. Может, мне стоит стать не ниндзя, а клинером? Оформлю бизнес, куплю фургончик и буду выезжать на уборку всяких… специфических мест. А что? «Чистота — залог здоровья, даже если вы мертвы». Неплохое хобби будет, и доход стабильный.       Хахахаха. — по подсознанию снова проносится громогласный полу вой полу смех Курамы.       Включаю небольшой фонарик. Тусклый, сфокусированный луч выхватывает из темноты бесконечные ряды ниш. Каждая закрыта каменной плитой с именем и датами. Иду вдоль рядов, читая надписи. Глаза быстро сканируют иероглифы. Вот Узумаки, павшие в Первой мировой войне. Вот те, кто сгорел от лихорадки задолго до основания деревни. Вот детские секции — самые тихие и самые печальные.       Кушины нет.       Прохожу зал один раз, потом второй. Проверяю скрытые ниши, простукиваю стены на предмет пустот. Пусто. В смысле нет этих пустот. Видимо решили что уж тут-то можно не заморачиваться… А зря. Знали бы они… Хотя нет. Благо что не знаю!       Да чтоб тебя. Никакого удобства. Всё по старинке. Копать, так копать.       Выхожу из колумбария. Свежий воздух ударяет в лицо, но не прогоняет тяжёлые мысли. Значит, её не кремировали. Это сколько мне придётся искать? Надеюсь, что она вообще здесь, а не на общем кладбище шиноби…       А там было бы проще… Эх… Ну ладно!       Обхожу территорию, расширяя круги. Старые могилы молчат, их энергия давно растворилась в почве. Свежие — если их можно так назвать — ещё хранят слабый, вибрирующий след печали или боли.       Приходится потратить двадцать минут, но нахожу её в самом углу, под раскидистой плакучей ивой, чьи ветви касаются земли. Здесь нет пышного надгробия. Просто серая плита, наполовину ушедшая в мох. Ни имени, ни герба. Только едва заметная печать сокрытия, которую обычный человек принял бы за естественные трещины в камне.       Нашла. Опускаюсь на колени перед плитой. Трава под коленями влажная, холод пробирается сквозь ткань штанов, но мне всё равно. Кладу ладони на холодный камень. Энергия начинает медленно просачиваться внутрь, прощупывая структуру земли.       Глубоко. Слишком глубоко для обычной могилы. Они запечатали гроб несколькими слоями изолирующих фуин. Параноики. С другой стороны — их можно понять. Кровь Узумаки всегда была валютой, а кровь Джинчурики — бесценным сокровищем.       Закрываю глаза, концентрируясь. Земля под руками начинает вибрировать, заставляя молекулы расступаться, создавая узкий вертикальный канал, ведущий прямо к цели. Это требует ювелирной точности. Одна ошибка — и сработает сигнальная печать, которая поднимет на уши весь квартал.       Пот выступает на лбу. Тело протестует против такой нагрузки, сердце начинает стучать быстрее, отдаваясь гулом в ушах. Не останавливаюсь. Слой земли. Слой камня. Слой защитной мастики. А вот и гроб. Внутри — пустота и холод.       Аккуратно вскрываю угол гроба. Телекинез — это мой скальпель. Ткань савана, превратившуюся в труху, и то, что лежит под ней. Кости. Сухие, хрупкие. И прядь волос. Рыжих, как само пламя, даже спустя столько лет сохранивших свой цвет в этой вечной темноте.       Сделав глубокий вдох захватываю всё в теневой карман и осторожно убираю свою магию из-под земли. Схлопываю канал, уплотняю землю, возвращаю мох на место. Каждое движение выверено. Восстанавливаю даже рисунок печати на плите, заполняя микротрещины энергией так, чтобы они выглядели «естественно состаренными».       Когда заканчиваю, небо уже становится светло-голубым. Птицы начинают свою первую, робкую перекличку. Поднимаюсь, отряхивая колени. Работа выполнена чисто. Оглядываюсь на кладбище в последний раз.       Тишина здесь больше не кажется мне идеальной — теперь она кажется тяжёлой, выжидающей.       Прохожу мимо того же патрульного. Он всё еще зевает, глядя на рассвет. Он даже не подозревает, что тень, скользнувшая мимо него, только что украла частицу истории, которая скоро перевернёт их уютный, сонный мир с ног на голову.       — Доброе утро. — голос Саске в голове больше похоже на музыку… — Я отправил к тебе клона. Не забудь позавтракать… — Завтрак дело хорошее. И не только для меня…

***

      Уже около входа в Корень, притормаживаю, получая «посылку» от Саске. Целую его на прощание и пошла дальше заниматьсязаниматься важными делами. Знакомый коридор, знакомые двери. В кабинете умиротворяющая тишина и тихое сопение. Кто в какой позе уснул… Не мешает даже похрапывание Араты.       Прищуриваюсь и фыркаю, поправляя на их плечах пледы. Они и впрямь стараются. Оставляю пакеты с рамэном на столе, четыре больших порции. щёлкаю по кофемашине, чтобы оно сделало нормальный кофе. На них накладываю чары чистоты и свежести.       И тихонечко ухожу, оставляя их самих по себе. Выйдя на середину лестничного проема, спрыгиваю вниз. Лаборатории Корня находятся на самом нижнем уровне. Туда, куда проверяющие ещё не добрались — слишком много ловушек, слишком много трупов. Данзо не любил свидетелей.       Воздух здесь спёртый, тяжёлый. Пахнет гнилью, кровью и чем-то сладковатым — формалином. Вдоль стен — стеллажи с банками. В банках — органы. Чьи — не хочу знать. Наконец — лаборатория.       Большая комната с высоким потолком. В центре — четыре капсулы. Две открыты, две — закрыты. Питательные растворы внутри мутные, старые, но система работает. Данзо не экономил на своих экспериментах. Света здесь почти нет — только тусклое зелёное свечение индикаторов на стенах да слабый голубоватый отблеск от питательного раствора внутри капсулы. Датчики на её корпусе мигают красным — отключаю их одним движением. Не нужно, чтобы кто-то узнал, что здесь происходит.       Выбираю дальнюю капсулу, чтоб не сразу шокировать будущих первооткрывателей. Внутри — пусто. Только слой липкой жидкости на дне. Придётся промыть. Телекинезом вычерпываю остатки раствора, отправляю их в дренаж. Добавляю свежий — из резервуара в углу. Система замкнутая, Данзо предусмотрел всё. Даже питательные среды для долгого хранения. Всё, что нужно для регенерации, уже здесь.       Достаю свёрток. Разворачиваю брезент. Скелет Кушины — белый, сухой, без единой царапины. Кости пропитаны маной, они почти светятся в полумраке лаборатории, когда смотрю на них эфирным зрением. Она привыкла к ним за эти недели. Душа привязалась, настроилась.       Из Кармана на пол выгружается то, что было в гробу. Пожелтевший и полусгнивший скелет, только волосы всё такие же яркие. Некоторые фрагменты рассыпаются в труху при малейшем прикосновении. Они пахнут прелью и чем-то сладковатым. Клан бальзамирует остатки?       Ладно. Не важно. Они — её. Родные. По ним текла её кровь, по ним проходила её чакра. Эфирное зрение улавливает, слабый, почти угасший отпечаток, который ещё не растворился полностью.       Осторожно, телекинезом опускаю всё это в капсулу. Он ложится на дно, занимая своё место. Пар поднимается вверх, к потолку, оседая на трубах и кабелях. Внутри — мутная жидкость, бледно-жёлтая, с мелкими пузырьками. Она пахнет озоном и чем-то химическим, резким, щиплющим нос.       Задача: соединить их. Сделать так, чтобы новое тело было и её, и не её одновременно. Чтобы душа приняла его без отторжения, а плоть росла быстро и без мутаций.       Опускаю руки внутрь.       Жидкость тёплая — температуры тела. Она обволакивает пальцы, поднимается по запястьям. Кости скелета лежат на дне, на мягкой подложке из пористого материала.       Первое: выравнивание частот.       Закрываю глаза и полностью погружаюсь в эфирное зрение. Мир вокруг меркнет, оставляя только то, что скрыто от обычного взгляда.       Вот капсула — её стенки исчезают, становятся прозрачными. Вот скелет внутри — сеть тонких светящихся линий, переплетение токов маны. Каждая кость имеет свой рисунок, свой ритм, свою высоту.       Чужие кости поют на одной ноте. Высокой, устойчивой, чужой. Они привыкли к мане, впитали её, стали частью эфирного потока. Кости Кушины — другие. Их свечение почти погасло. Линии прерываются, тускнеют на концах. В некоторых местах нет ничего — только пустота.       Вливание маны процесс не быстрый сам по себе. Медленно. По капле. Как воду в пересохший колодец. Кости нагреваются от тускло-серого к тёплому, золотистому, начиная светиться изнутри — слабо, едва заметно, но всё же.       Вибрация усиливается. Сначала — неясная, сбивчивая. Потом — ровнее. Потом — почти в унисон с вибрацией скелета. Когда частоты совпадают, кости Кушины начинают двигаться. Они притягиваются к чужим, как магниты, — медленно, плавно, словно нехотя. Словно что-то в них сомневается, но сомнение это слабее желания соединиться.