17. Паутинка трещин

Узумаки Кушина

      Воздух тяжёлый, будто густой осенний туман. Но не от влаги — от чего-то неосязаемого.       Хах… Потолочное окно… Незнакомое. Через него пробивается бледный рассвет. Комната… моя? И чужая одновременно. Большие, удобные покои, обставленные с практичностью и вкусом. В каждой детали — рука, знакомая до дрожи. Моя? Чья-то другая?       Ощущение — будто ношу чужую одежду, которая идеально мне подходит, но всё равно не моя.       Дежавю…       Смотрю на узор на изголовье кровати, красивый — и кажется, я уже не раз проводила по ним пальцем. Вдыхаю запах старого дерева. Это из-за того, что внутри этого тела живёт душа местной Кушины? Нет… Не нужно думать об этом. Не сейчас, когда я только переступила порог этого родного-чужого дома. Всё равно сделать ничего не получится. На большинство вопросов нет даже намёков на ответы. К тому же, мне надо привыкнуть к новой жизни. К новым правилам. К новому Минато.       Он оставил меня в спальне. Сам ушёл спать на диван в гостиной. Сказав что-то о моём удобстве. Голос мягкий, глаза, обычно такие ясные и озорные, были уставшими, далёким, печальным отблеском. Наверное, так действительно лучше. Но…       В моём мире Минато никогда бы так не поступил. Он бы обнял меня, прижал к себе, даже если бы я была в ярости. В моей жизни он был моей половиной. Моим убежищем.       Но здесь… Нет. Он всё такой же заботливый и понимающий. Его нежные прикосновения, его попытки понять, его безмолвная поддержка — всё это знакомо до боли, до сладости. Но в то же время его глаза полны скрытой печали.       Нет… Разве это не логично? Здесь я почти чужая для него. Он для меня — тоже.       Как можно делить постель с женщиной, которая смотрит на тебя с таким же незнакомым и испуганным выражением, с каким смотрит на мир вокруг? Женщиной, которая… не помнит собственных детей в полном составе?       Резко встаю с кровати, мотаю головой, чтобы выбросить мысли. Ноги касаются прохладного дерева. Тело непривычно лёгкое, почти невесомое. Прохожу к окну, раздвигаю шторы. Передо мной — Коноха. Знакомые очертания домов, шпили, гора Хокаге с вырезанными лицами. Мой Минато на ней. Этот Минато. И я — его жена.       Нужно время. Я слишком многого от себя хочу. Мы оба растеряны. Оба не понимаем что делать… И как?       Надо отвлечься.

***

      Кухня. Просторная, светлая, залитая нежным утренним солнцем, проникающим сквозь большое окно. Она сверкает чистотой — каждый сантиметр столешницы, полированный до блеска пол, идеально выстроенные ряды баночек со специями. Чужая. Совершенно чужая. Но… до странности знакомая.       Стою посреди этой незнакомой геометрии и не ищу ничего. Просто протягиваю руку — и пальцы сами ложатся на ручку чайника, тяжёлого, медного, с затейливым узором. Затем на шкафчик с крупами, где под стеклом виднеется ровный ряд контейнеров. Потом на полку с приправами, где ароматы корицы и перца смешиваются в единую пряную симфонию…       Моё тело знает, где что лежит.       Странно. Пугающе.       Выбираю рис — белый, рассыпчатый. Яйца — свежайшие. Несколько овощей: зелёный лук, морковь, немного грибов шиитаке. Решаю сделать омлет, мисо-суп. И в самый последний момент, когда уже почти отворачиваюсь от холодильника, глаз цепляется за пачку муки и бутылку молока.       Блинчики.       Простые, сытные блюда. Привычные до боли, до ощущения тепла в животе.       Процесс готовки поглощает целиком и успокаивает. Ритмичный стук ножа, отбивающего такт на разделочной доске. Шипение масла на сковороде, когда осторожно выливаю порцию теста. Аромат кипящего бульона, медленно наполняющего пространство.       В этой затягивающей тишине, прислушиваюсь к своему дыханию, к биению сердца, к тому, как мышцы напрягаются и расслабляются. Пытаюсь осознать: я здесь. Я жива. И это уже немало.       — Доброе утро, Кушина. — Голос. Тихий, мягкий, словно он боится спугнуть мою хрупкую тишину. Он заставляет вздрогнуть, уронить почти дожаренный блинчик обратно на сковороду.       Оборачиваюсь.       Минато.       Стоит в дверном проёме, прислонившись к косяку. Словно не уверен, можно ли ему пройти дальше. Волосы слегка растрёпаны, золотистой гривой падая на лоб. Глаза ещё сонные, с лёгкой поволокой, но в них уже промелькнула та самая, знакомая забота, которую помню… Он в простой домашней рубашке и брюках, ткань которых слегка помялась от сна. Выглядит… таким же совершенным, как всегда. Даже после сна на диване. На довольно жёстком, кажется.       Сердце невольно дрожит в груди, отбивая какой-то сумасшедший ритм.       — Доброе… утро, Минато, — голос звучит хрипло, непривычно, словно разучилась говорить за те несколько часов сна.       Он здесь. Мой Минато. Но между нами словно невидимая стена, создающая неловкую дистанцию. Ощущение, словно мы подростки, которые впервые остались на ночёвке у кого-то из нас дома.       Нет, даже тогда я не чувствовала себя настолько неловко… Или настолько?       Помнится, в пятнадцать лет, сенсей после миссии решил, что мне безопаснее будет остаться у Минато. Спросонья я забыла об этом нюансе и пошла в ванную, привычно стягивая с себя одежду. Уже в коридоре, идя в одном нижнем белье и столкнувшись с его шокированным взглядом… Тогда я чуть под землю не провалилась, а он покраснел до кончиков ушей, бормоча извинения.       Сейчас мне кажется, что мои щёки горят точно так же.       Минато осторожно, словно боясь спугнуть, проходит на кухню. Его взгляд скользит по всем тарелкам, что я уже подготовила, по дымящейся кастрюле с мисо-супом.       — Ты… уже всё приготовила? Я мог бы помочь. Отдохнула бы… — его голос по-прежнему тихий, но в нём проскальзывают нотки беспокойства. Он берёт кружку с подноса, наливает себе воды.       — Я… Всё в порядке. — пожимаю плечами, отворачиваясь, чтобы проверить омлет. — Руки как-то сами… — пробую подобрать слова, но в голову ничего не приходит. — Садись. — указываю на стул и ставя перед ним порцию. — Из дома не выпущу пока не поешь.

Узумаки Наруто

      Резкий, безжалостный рывок…       Не падаю, не ударяюсь, но чувствую, как что-то внутри ломается, срывается с якоря, и реальность обрушивается на меня всей своей тяжестью. В ту же секунду приходит осознание: Проспала.       Вскакиваю с кровати, сердце колотится где-то в горле, отбивая бешеный ритм. В груди сжимается колючий комок страха и вины. Часы на тумбочке, светящиеся цифры, стрелки… Мозг, ещё окутанный дремотным туманом, отказывается воспринимать информацию. Семь. Нет, восемь. Восемь пятнадцать. Черт.       Чёрт-чёрт-чёрт.       Я должна была приготовить завтрак. Хах.       Руки сами тянутся к волосам, пытаясь собрать непослушные пряди в хоть какой-то пучок. Пальцы путаются, цепляются за мокрые от пота виски. Длинные, растрёпанные светлые волосы, раздражающе путаются в пальцах.       Бросаю взгляд на кровать Гаары. Он еще спит. Свернулся клубочком под одеялом, бледное лицо почти полностью скрыто. Тыква, его любимая тыква-подушка, прижата к животу, а песок тихо шуршит где-то под ней, словно успокаивающий прибой.       Недовольно щурюсь и навострив в его сторону когти, скребу невидимую стену, обещая потом расправу. Не толкнул. Не разбудил. Какое там! Сам спит! Хах.       Это всё из-за сна! Странный он. Не из тех, что растворяются в утреннем тумане, оставляя лишь смутное послевкусие, а из тех, что хватают тебя за горло холодными пальцами и выворачивают наизнанку.       В голове только обрывки, как кадры из старой плёнки, потрепанной временем. Горячий красный цвет, густой, обволакивающий, как кровь, но без запаха. Или ослепительно-жёлтый, режущий глаза, словно вспышка взрыва.       Чьи-то голоса, неразборчивые, на грани слышимости, шепчут что-то важное, но ни одно слово не откладывается в памяти. Смех, пронзительный и до боли знакомый, а потом тишина — такая плотная, что звенит в ушах. И песок. Много песка, сухого, обжигающего, сыплющегося сквозь пальцы, как время.       Тьфу!       Вылетаю в коридор. Пол холодный, скользкий. Чуть не поскальзываюсь, но успеваю выставить руку, цепляясь за стену. На лестнице почти сразу спотыкаюсь — не рассчитала шаг. Раздражает. Быть настолько беспомощной, настолько неуклюжей в собственном теле. И ведь тренируюсь! С успехом так-то!       Так… И что на завтрак? Блинчики? Нет, это долго, если готовить на всех. Рис? Тоже варить, а потом ещё что-то к нему. Яйца? Менма любит омлет, но это ещё дольше, если жарить по одному. Вчерашнее мясо осталось, можно разогреть. Но это как-то… не по-праздничному? Не по-домашнему. Или быстро сварить кашу? Овсянка, манка, гречка? Слишком много вариантов, слишком мало времени.       Мелочь вроде бы… А какая делема для утра!       Влетаю на кухню — и замираю. Внутри все сжимается, а потом словно натягивается до предела, как струна, готовая порваться.       Пахнет. Маслом, тестом, чем-то сладким, с нотками ванили и чего-то ещё, неуловимо домашнего. Шипит сковорода. Тихо, негромко, под какую-то незнакомую мелодию, почти себе под нос, кто-то напевает. Звучит знакомо, как старая, забытая колыбельная.       Кушина стоит у плиты.       Кушина? Мама?       Сплю ещё, что ли? Щипаю себя за локоть и шиплю от резкой боли… Нет… Не сплю.       На ней домашний халат, простой, но такой уютный, что меня обдаёт волной тепла. Волосы собраны в небрежный пучок, но несколько прядей выбились и обрамляют лицо. Ярко-рыжие локоны, словно языки пламени.       Она переворачивает блинчик лопаткой — золотистый, ровный, с подрумяненными до хрустящей корочки краями. От него поднимается легкий пар, оседая на холодном оконном стекле каплями росы. Рядом на тарелке уже горка блинов. Пар поднимается вверх, оседая на запотевшем окне.       Отец сидит за столом. В руке — кружка с кофе, он вдыхает аромат, словно наслаждаясь каждой секундой. Перед ним — газета, которую он даже не читает, глаза скользят по строчкам, но не останавливаются, не вчитываются. Просто держит ее, как декорацию, как часть утреннего ритуала.       Поднимает взгляд от газеты — голубые глаза, совсем как у меня, машет рукой — легко, непринужденно, как будто так и надо, как будто моё появление здесь, в дверном проёме, в этот момент абсолютно естественно.       — Доброе утро, — говорит Кушина, поворачиваясь. Улыбается просто, открыто, но в то же время как-то мило и растерянно.       Смотрю на часы на стене. Стрелки… ничего не понимаю. Ещё рано? Я проснулась раньше будильника? Но я же… только что…       За спиной раздаётся звонок. Резкий, противный, вибрирующий, словно электрический разряд.       Будильник.       Эта сцена должна быть уютной. Она должна быть тёплой, родной. Но ощущение, что я зашла в гостиную, где незнакомцы разыгрывают спектакль, и стала незваным зрителем. Непривычно… И отдаётся горьким вкусом одиночества и какого-то несоответствия…       Хочу, чтобы это было моим.       Хочу сделать шаг — и не могу. Ноги не слушаются, словно приросли к полу. Кушина замирает с лопаткой в руке, блинчик на сковороде начинает подгорать. Отец откладывает газету. Единственное, что получается сделать — медленно, боком выхожу из кухни, под недоуменный и обеспокоенный взгляд взрослых…       Стоит только выйти в коридор, как срываюсь с места и бегу вверх по лестнице, подальше от их тёплого, но такого чуждого мне мира. По дороге, вырубаю будильник магией, вытаскиваю из шкафа одежду, гладя её и подготавливая…       В ванной — свет.       Гаара стоит у раковины и чистит зубы. Сонный, волосы торчат в разные стороны, как у дикобраза. Глаза ещё не до конца открылись. Щетка во рту, на губе белая паста. Увидев меня, моргает. Медленно, словно пытаясь прогнать остатки сна. Взгляд скользит по моему лицу, по моим дрожащим рукам.       Делаю шаг к душу. Срываю кран. Холодная вода бьёт по голове, лицу, шее. Зажмуриваюсь, чувствуя, как капли стекают по спине, рукам, по всему телу, пытаясь смыть наваждение. Холодно. Звенит.       Сзади раздаётся шорох. Гаара закрывает кран и сплёвывает. Его голос тихий, сонный, но такой же привычный и успокаивающий, как шум песка.       — Всё в порядке? — Не открывая глаз, киваю. Мой кивок слишком резкий, слишком нервный. Он не уходит. Стоит. Ждет. — Наруто.       /Нормально./ — машу руками, высушивая волосы… Ничерта не нормально. И мы все это знаем.

Субаку-но Гаара

      Выглядит до невозможности странно.       Наруто, Минато и Кушина в одной комнате. За одним столом. С блинчиками. Сидя у окна, смотрю и не могу отделаться от ощущения, что попал в чужой сон. Или в чужую жизнь. Может, и то, и другое. В принципе всё это верно и не исключает друг друга.       Менма уже оккупировала отца — сидит у него на коленях, макает блинчик в мёд, болтает ногами. Ей всё равно. Она не думает о том, как теперь всё будет. Не задумывается, что привычный уклад сломается. Что у неё появятся правила, которых раньше не было. Что кто-то другой будет готовить, убирать, решать, во сколько ложиться спать. Счастливица.       Наруто сидит напротив. Взяла блинчик, откусила маленький кусочек, жуёт медленно, будто не чувствует вкуса. Лицо спокойное — но кому она врёт? Пальцы сжимают вилку чуть сильнее, чем надо. Отводит взгляд — и тут же смотрит на родителей.       Она не думала, что будет так странно.       Вот она истинно нарутовская черта! Сначала сделать, потом уже думать, как с этим «сделанным» разбираться. А ведь казалось бы… Столько лет прошло… Выросла вроде. Ну. С другой стороны, должно же хоть что-то быть стабильным? Без этого и Наруто уже не Наруто.       Рука сама тянется к её голове. Ложится на макушку. Волосы мягкие, пахнут апельсинами. Глажу. Не смотрю на неё — в окно. Но чувствую, как она замирает.       — Привыкай, — говорю тихо. — Сама это выбрала. — наблюдая за ней через стекло.       Она поворачивает голову, смотрит на меня. Удивлённо. Не понимает, о чём я?. Хлопает ресницами, сводит брови к переносице. Так мило. Подхватываю прядь, накручиваю на палец. Она не отдёргивает. Просто смотрит.       — Наруто! — Голос Саске разрывает утреннюю тишину. Врывается в дом, как взрыв — дверь хлопает, едва не слетев с петель.       — Тут она, — решаю немного помочь… другу, обозначала наше местоположение.       Влетает в кухню, держа в руках нечто. Огромное. Рыжее. С девятью хвостами. Игрушечный лис размером с самого Саске — только выше, шире, тяжелее. Он обнимает его, как медведя, но хвосты болтаются, мешают идти, один уже оттоптал. За ним — Хаяка. Смотрит на меня с любопытством. Киваю. Она кивает в ответ.       — Хм. — выглядывает из-за лиса, окидывает взглядом кухню. Задерживается на Кушине. — Гм. — Кивает вместо приветствия, опуская лиса на пол, который плюхается тот тяжело, с глухим стуком набитого синтепоном тела. — С днём рождения! — негромко говорит она. — Счастья, благ и всех живых.       — С днём рождения. — Хаяка ставит торт на стол. Торт с оранжевой глазурью. Кривой. Саске пытался.       Минато и Кушина поворачиваются к календарю. Минато — растерян, Кушина — виновата. Они не знали. Забыли. Или не успели вспомнить. Сегодня десятое октября. День рождения Наруто.       А Наруто не смотрит на них. Она смотрит на лиса. Смотрит так, будто этот игрушечный зверь — самое важное, что она видела за последние дни. Соскакивает с места — стул отъезжает, громко скрежещет по полу. Подбегает, хватает лиса в охапку — тот не поднимается. Только хвост дёргается. Она пытается его обнять — и не может. Слишком большой.       Саске перевел взгляд на неё. Уголки его губ дёргаются.       Наруто садится на корточки, прижимается щекой к лисьей морде. Гладит ухо. У неё нет голоса, но я знаю — она смеётся. Поворачивается к нам. Сияет.       — Саске! Гаара! — глаза трогательно мокрые. Вскакивает, хватает Саске за лицо — и целует. В губы. Обычным детским чмоком. — Я знаю, что и ты тут постарался! — Подскакивает ко мне. Целует в щёку. Я не успеваю понять, что случилось. Тёплые губы, короткое прикосновение. Отпрыгнула. Обидно. Мне досталась щека, а Саске уже сверкает в мою сторону шаринганом… Учиханутый ревнивец!       — А я?! Мена бы гафой! — Менма трясёт руками, надувает губы.       — Моя милая сестрёнка! — Наруто хватает Менму, тискает, целует — в лоб, в щёки, в нос. Та визжит, отбивается, но не отпускает рукав.       — Ха-ха-ха-хи-хи! — Показывает нам язык. Негодница. Я беру ещё один блинчик. Макаю в мёд. Жую. Вкусно.       Песок на подоконнике шуршит — тихо, как кот, который греется на солнце. Я смотрю в окно. За ним — осень. Жёлтые листья, серое небо. И — дом, в котором теперь пахнет блинчиками. Странно. Непривычно.

***

      В классе пахнет мелом, старыми партами и чужим потом. Окна открыты — осенний воздух тянет с улицы, сухой, холодный, пахнет листвой и дымом. Но он не спасает. Душно. Или это не от воздуха, а от того, что происходит за соседней партой.       Кто-то списывает, прикрываясь локтем. Кто-то кидает бумажные шарики — на третьей парте слева хихикают, учитель не слышит или делает вид. У доски отвечают — ученик мнётся, путается, учитель терпеливо ждёт. Обычный день.       Наруто сидит, смотрит в доску. Учитель что-то пишет — траектории кунаев, ветер, углы. Она не слушает. Взгляд расфокусирован, пальцы теребят край тетради, сжимают, разжимают. Она пытается писать — ручка выскальзывает, буквы расползаются. Каракули. Не её почерк. Её почерк — аккуратный, чёткий, с лисьими мордочками на полях. Сейчас — нет.       Обычно она сидит спокойно, флегматично. Почти спит. Или листает учебник, или рисует. А сейчас — ёрзает, вертится, не может найти места. Пенал упал. Подняла. Через минуту упал снова. Учебник соскользнул с парты, шлёпнулся об пол, кто-то обернулся. Она извинилась жестом и тут же потянулась за чем-то — задела чернильницу. Та покачнулась, но устояла.       Она не слушает. Не пишет. Не спит. Просто — есть. И вся её энергия, которая раньше шла на дом, на заботу, теперь не находит выхода.       Из дома она почти сбежала. Я видел. Схватила сумку, рванула к выходу, накинула куртку на ходу — и через три шага замерла. Вернулась. За рюкзаком. Менма смотрела на неё с нижней ступеньки лестницы, хлопала глазами. Наруто чмокнула её в макушку, вылетела, хлопнула дверью. И через секунду зашла обратно — за бутылкой воды. Кушина с лопаткой застыла у плиты, Минато поднял бровь.       Бомба замедленного действия.       Она выходит в туалет — и возвращается через три минуты. Садится. Снова встаёт. Поправляет волосы, хотя они не растрепались. Смотрит на часы на стене — стрелки ползут медленно. Ей нужно движение.       Она выходит. В коридор. Перемена. Я — за ней.       — Гаара-кун. — Ирука подходит, осторожно с беспокойством, смотря на Узумаки. Говорит тихо, чтобы не привлекать внимания. Но в коридоре шумно — кто-то бегает, кто-то смеётся, кто-то жуёт онигири, принесённые из дома. — Наруто… с ней всё в порядке? Она сегодня какая-то… — он подбирает слово, — …беспокойная.       Я смотрю на Наруто. Она стоит у окна, смотрит в небо. Пальцы сжаты в кулаки, плечи напряжены. Ещё бы ей не быть беспокойной.       Меня вон беспокойство в Коноху занесло. Саске в дом к Наруто прибился. А её куда?       Губы сами собой поджимаются. Взгляд скользит к Саске. Он у стены, сложил руки на груди, смотрит на Наруто. Лицо спокойное, но я вижу — он готов подойти, если она упадёт. Если нет — не будет лезть. Понимает.       Политическое убежище от родителей? Я не могу. Статус не тот… Такое вообще бывает?       — Кушина-сан вернулась домой, — говорю я. — И Минато-сан теперь тоже дома. По утрам.       Ирука моргает. Я смотрю на него. Он знает. Конечно, знает. Кушина Узумаки. Жена Хокаге. Была в коме. Врачи сказали. Так официально. А то, что её похоронили два с половиной года назад с почестями — это уже детали. Минато-сан выбрал такое себе объяснение. Неудобное. Но кто мы, чтобы спорить?       От воскрешения кто угодно крышей тронется. И не только окружающие, но и ты сам.       — М-мама Наруто? — переспрашивает он. Ирука переводит взгляд с меня на Наруто. С неё — на лицо Хокаге. У того ещё с утра было растерянное, когда они смотрели календарь. Сейчас — нет. Сейчас он в кабинете. Или на совещании. Или ещё где. Не здесь. — И Наруто… — смотрит на неё. — Она не рада?       — Сложно… — откидываю голову назад, глядя в потолок и сам пытаюсь подобрать слова… — Она не знает, как быть «радостной» в такой ситуации.       — Спасибо, Гаара-кун. Я… понял. — Ирука вздыхает, смотря на Узумаки… которая уже выдохнула. Плечи опустились. Стоит у окна, смотрит в небо. Небо серое, облака низкие. Может, дождь будет.       Она поворачивается. Замечает Ируку, меня. Улыбается — криво, натянуто. Отводит взгляд.

Намиказе Минато

      Кабинет тонет в сумерках. Единственный источник света — тусклая лампа, отбрасывающая длинные, пляшущие тени на стопки отчётов, свитков и официальных запросов. Сижу, обхватив голову руками, чувствую, как пульсирующая боль в висках становится всё настойчивее.       Десятое октября.       Этот день всегда пахнет металлом, гарью и бесконечной пустотой. В памяти он навсегда остался днём, когда мир рухнул.       И я забыл.       Чёрт, чёрт, чёрт!       С силой ударяю ладонью по столу. Чернильница подпрыгивает.       Дверь кабинета бесшумно открывается. Не успеваю принять подобающий Хокаге вид, продолжаю сидеть — растрёпанный, бледный, с выражением абсолютной паники на лице.       — Минато? — голос Араты Узумаки звучит сухо, но в нём слышится привычная стальная нотка.       Следом за ним в кабинет входит Фугаку Учиха. Как всегда, безупречный, в форме Главы Полиции, с холодным, отстранённым лицом, которое, впрочем, сейчас выражает крайнюю степень недоумения при виде моего состояния.       — Ты выглядишь так, будто на Коноху напали все пять великих держав одновременно, — замечает Фугаку, проходя к столу. — Мы пришли обсудить протоколы безопасности на ближайший месяц. Но, полагаю, работа подождёт?       Поднимаю на них взгляд. Арата, мой шурин. И Фугаку, с которым мы хоть и поддерживаем нейтралитет, но редко когда проявляем теплоту.       — Я полный идиот, — выдыхаю, закрывая лицо ладонью.       — Намиказе, говори прямо. Что случилось? — Арата приподнимает бровь, переглядывается с Фугаку.       — Сегодня день рождения Наруто, — почти шепчу, чувствуя себя мальчишкой, пойманным за кражей сладостей и показываю на календарь. — И я… Никакого подарка. Никакого торта. Ничего. Мне даже не напомнили!       В кабинете повисает тишина. Тяжёлая, густая.       Арата медленно опускается в кресло напротив, потирает переносицу. Фугаку замирает. Его правый глаз дёргается, словно пытается найти в этом логическое объяснение, которое отсутствует.       — Восьмилетие, — медленно произносит Арата. — Важный возраст для девочки из клана Узумаки.       — У Учиха тоже есть дети, — глухо говорит Фугаку, явно чувствуя себя не в своей тарелке из-за того, что разговор с профессиональных тем перешёл на личные драмы Хокаге. — Но… восемь лет? Это сложный возраст. — он старается не смотреть в мою сторону, с выражением лица обеспокоенного мудреца. Чёрт его дери!       — Что дарят восьмилетним девочкам, которые собираются стать куноичи? Подарить ей новые сюрикены? Это же издевательство! — Арата вздыхает, глядя куда-то в окно на ночной квартал. Фугаку делает шаг вперёд, складывая руки на груди. Лицо серьёзное, как на совете кланов.       — Значит, так. Ситуация критическая. Провал в воспитательной работе налицо. — упирается этими самыми руками в стол, глядя с такой серьёзностью… — Арата, идеи? — Арата задумывается, постукивая пальцами по подлокотнику.       — Она Узумаки. Слушай, — Арата подходит к карте Конохи, висящей на стене. — Моя сестра… Кушина была… эксцентричной. Она любила жизнь, яркие цвета, вещи, которые делают её особенной…       — Как насчёт украшения? — Фугаку вдруг слегка смущается, что для него крайне нехарактерно. — Моя жена говорит, что девочки в этом возрасте начинают замечать эстетику. Не обязательно драгоценности. Что-то, что можно носить с собой и что будет напоминать о доме. Например, заколка для волос с эмблемой клана? Или качественный браслет? Это практично и… лично. — Медленно начинаю приходить в себя. Советы кажутся… странными. Но в них больше смысла, чем в моих метаниях. — И торт, — жёстко добавляет Фугаку. — Обязательно торт. Большой. С какой-нибудь глупостью сверху.       — Ты серьёзно, Фугаку? — усмехаюсь, чувствуя, как напряжение немного отпускает. — Иди, — Арата машет рукой. — Мы закончим с отчетами. Фугаку проследит, чтобы никто не входил в кабинет. Беги, Минато. У тебя есть максимум три часа до того, как она ляжет спать.