18. Беспокойный лисёнок

Кушина Узумаки

      Дом, в который меня привели, соткан из противоречий.       Стены дышат теплом — старые деревянные балки, вытертый паркет, в котором каждый квадратный сантиметр помнит чьи-то шаги. Пахнет здесь не как в госпитале. Не хлоркой и стерильностью. Здесь пахнет едой, деревом, пылью на книжных полках и чем-то ещё — неуловимым, детским. Молоком, карандашами, старыми игрушками.       Но воздух тяжёлый. Не от влаги — от чего-то неосязаемого. Напряжение висит в каждой комнате, как статическое электричество перед грозой. Волоски на руках встают дыбом, когда я прохожу из коридора в гостиную. Сердце бьётся ровно, но внутри — холодок. Не страх. Ожидание. Что-то здесь не так.       Оглядываюсь. Взгляд скользит по стенам, по мебели, по каждой мелочи — привычка, въевшаяся в плоть. Шиноби не смотрит на красоту. Шиноби ищет слабые места, угрозы, несоответствия.       И находит их.       Кухня, гостиная, прихожая — всё устроено не для взрослых. Для детей. Низкие полки, до которых легко дотянуться маленькой ручкой. Крючки для одежды на уровне плеча ребёнка. Никаких ценных ваз на видных местах, никаких острых углов — всё сглажено, спрятано, убрано. Никакой опасной бытовой химии в пределах досягаемости. Всё, что может навредить, стоит высоко, на верхних полках, куда не долезет даже самый любопытный малыш.       Это не похоже на «обучение самостоятельности», когда детей постепенно приучают к быту. Кажется, здесь годами не было взрослого, который бы управлял домом. Будто дети сами обустроили этот мир под свой рост, чтобы выжить.       Провожу пальцами по краю столешницы. Гладкая, тёплая от солнца. Всё на своих местах. Всё продумано. И чем больше смотрю, тем холоднее становится внутри.       Где его личные вещи? Минато. Где книги, свитки, его кружка, его рабочий дневник? Всё это лежит в спальне — нашей спальне. Там, наверху, в комнате, где пахнет им. А здесь, в гостиной, на виду — лишь несколько сиротливых предметов.       Кружка на столе, которую он не убрал. Газета на диване, которую он не дочитал. Они выделяются из общего тона, как чужие. Как будто он не хозяин. Как гость, который зашёл на чашку кофе и забыл убрать за собой.       Минато не живёт здесь. Он просто приходит в гости.       Приходит в гости…       Закрываю глаза. Вдох. Выдох.       Руки сами сжимаются в кулаки… Хочется подорваться с места, схватить сковородку и отправиться на разборки с горе-отцом, который провалил самую важную миссию! Воспитание детей! Выбить из него все ответы: кто, когда, сколько, почему, зачем и… ВООБЩЕ!       Но чтобы задавать вопросы и бросаться на него… Надо выяснить всё у непосредственного участника. Взгляд падает на Менму. Тихо выдыхаю и сажусь с ней на ковёр, складываю ноги в позу лотоса. Она смотрит на меня с любопытством.       — Менма-тян, — говорю мягко. — Расскажи маме… Как вы жили без мамы? — Она думает. Серьёзно, по-взрослому. Потом начинает перечислять…       — Нау заотиась о Мэнмэ. — она показывает на себя, потом в сторону двери, куда ушла Наруто. — Сае помоал Нау и уил Мэнмэ. — поднимает указательный палец, изображая учителя. — Гаа деет Мэнмэ замки из песка. — разводит руки, показывая большие песочные стены.       — А папа? — спрашиваю. Голос ровный. Не дрожит.       Менма дует губы. Мотает головой — сердито, обиженно.       — Не-а. Папа… — она замолкает, подбирает слова. — Папа — подарок! Нау пиащия ехо на день рождения!       Я чувствую, как земля уходит из-под ног.       Не слышать — чувствовать. Каждое слово бьёт током, отзывается холодом в груди.       «Папа — подарок». В этой детской фразе — жуткая логика. Наруто не просто жила без отца. Она «организовала» его присутствие. Вытащила. Притащила. Сделала так, чтобы он пришёл. Хах… А на первый взгляд всё казалось не таким уж плохим…       

Намиказе Минато

      Кабинет тонет в сером утреннем свете, пробивающемся сквозь жалюзи. Солнце ещё не поднялось высоко — полосы лежат на полу косо, прерывисто, как пунктир. В углах — тени, густые, неподвижные. На столе — стопки документов, папки, свитки. Бумага плотная, шершавая, пахнет типографской краской и пылью. Чашка с остывшим кофе стоит на краю, на дне — тёмные разводы. Я не помню, когда пил.       Хах… День рождение Наруто… Закрываю лицо руками, но на самом деле, хочется чтобы мне кто-нибудь выписал несколько очень хороших подзатыльников. Да посильней, потому что ощущение, что я упускаю в нашей с ней ситуации куда больше, чем вижу.       Впрочем… Надо ли тут что-то видеть? Особенно мне?       А ещё Кушина… Может она и потеряла память, но не всю… А значит очень скоро она начнёт задавать соответствующие вопросы. И…       Голова опускается на подставленные руки. Локти упираются в столешницу — дерево твёрдое, холодное, давит на кости. Пальцы зарыты в волосы, тянут, натягивают кожу на лбу. Голова гудит — глухо, ровно, как далёкий барабан. Где-то в затылке, там, где начинается усталость, которая не проходит даже после сна.       Встаю. Кресло скрипит — старое, продавленное, давно просящее замены. Кожзаменитель на подлокотниках потрескался, в трещинах забилась пыль. Ноги ватные, колени ноют — слишком долго сидел в одной позе. Делаю шаг к окну — пол под ногами скользкий, полированный до блеска сотнями шагов.       Останавливаюсь у окна. Смотрю на Коноху. Дома, деревья, облака. Ветер гоняет сухие листья — они шуршат, как старые свитки. Где-то там, за крышами, — наш дом. И она. Наруто.       Поворачиваюсь. Иду к столу. Беру ручку — пальцы дрожат. Сжимаю сильнее, костяшки белеют. Ручка скрипит, оставляя чернильный след. Подписываю бумаги — быстро, почти не глядя. Важные — подписать. Остальные — секретарям. Они справятся.       У меня есть пара часов. Или полдня. Или сколько понадобится.       Кладу ручку. Смотрю на свои руки. Они лежат на столе неподвижно, бледные, с синеватыми нитями вен. Когда-то эти руки держали кунай на скорости, которую никто не мог повторить. Сейчас они едва удерживают ручку.       Выхожу из кабинета. Шаги глухие, тяжёлые. В плечах — тяжесть, будто нёс на себе весь этот день, всю эту неделю. Спина затекла, шея не поворачивается. В коридоре пусто. Лампы горят тускло — желтоватые круги на каменных плитах. Пахнет хлоркой и чем-то сладковатым — дезодоратором, которым здесь всё пропитали. Или это из палат доносится?       Кабинет Яманака находится этажом ниже, в конце длинного коридора. Здесь пахнет по-другому. Бумагой, сушёными травами и чем-то успокаивающим — лавандой? Может, это просто ассоциация. Свет здесь мягче — лампы под абажурами, на стенах — картины. Не официально, не казённо. По-домашнему.       Иноичи сидит за столом, разбирает отчёты. Дети Корня, реабилитация, списки — я вижу знакомые фамилии. Его кабинет всегда выглядит так, будто он живёт здесь. Кружка на столе, плед на спинке кресла, на полке — фотография: он с дочерью, Ино, она ещё маленькая, смеётся.       Увидев меня, кивает.       — Выйдите все, — говорю. Голос сухой, с хрипотцой.       Тени в масках, стоящие по углам, исчезают без звука. Только воздух колыхнулся.       — Ты что-то хотел? — Иноичи откладывает документы в сторону.       — Поговорить. — замираю. Собираюсь с мыслями. Горло сдавливает спазм, сглатываю — не помогает. — Как с психологом.       Он приподнимает бровь. Медленно встаёт, идёт к уголку отдыха — мягкий диван, два кресла, низкий столик. Не уверен. Знаю: сейчас я буду рушить собственную репутацию. Хокаге, сильного, всемогущего.       Иноичи не торопит. Достаёт планшетку с листами, бросает подушку, наводит кофе. Пар поднимается над чашкой, пахнет зернами. Даёт мне собраться с силами.       Стою посреди кабинета, чувствуя, как подошвы прилипают к полу. Сердце бьётся ровно, но внутри — холодок. Не страх. Ожидание. В груди — тяжесть, будто кто-то сел сверху и не слезает. Дышать трудно.       Когда подхожу, выбираю место — диван. Подушка мягкая, продавливается под весом. Он садится в кресло напротив. Показывает: здесь главный он.       — Насколько мне известно, ты недавно начал регулярно возвращаться домой. — Иноичи делает паузу. — Это хорошо. И Кушина-сан… она теперь тоже дома? Как её самочувствие?       — Отличное. — стараюсь не смотреть на него. Взгляд скользит по стене, по книжным полкам, по узору на ковре. Пальцы сжимают колено — слишком сильно, костяшки белеют. — Хотя… нам неловко. Из-за амнезии.       — Это нормально — чувствовать неловкость, когда внешне всё хорошо, но внутри всё не так. — Он кивает. — Что думаешь делать?       — Не знаю. — Провожу рукой по лицу. Пальцы холодные, даже сквозь кожу чувствую. Тру переносицу, тру глаза — большими пальцами, сильно, до темных кругов под глазами. — Я… хочу дать пространство. Чтобы она привыкла. К дому, к детям, ко мне. Всё-таки… судя по всему, она не помнит лет десять.       — Хм. — Иноичи делает пометку в планшете. — Думаешь, ей не хватит того времени, пока ты не дома? — Поджимаю губы, отводя взгляд в сторону… Неуверен. Внутри — пустота. И страх. Не за себя — за них. — Смотри, — он постукивает пальцем по подлокотнику. — Утром она видит изменившуюся семью. Где-то до обеда — с младшей. После обеда — приходит Наруто. Вечером — ты. — он смотрит на меня. — Выглядит так, словно распорядок дня на твоей стороне. Все взаимодействия постепенны и дозированы. Но ты хочешь дать ей пространство… от себя? — поднимаю взгляд. С этой стороны не рассматривал. Пальцы сами собой сжимаются в кулак — и разжимаются. — Хорошо. — Иноичи не давит. — А что насчёт Наруто? Ты вроде как последнее время чаще возвращаешься домой.       — Она… наше присутствие доставляет ей дискомфорт. Она похожа на настороженного зверька. Вроде принимает и подарки, но выглядит… — Вздрагиваю… Единственное более или менее нормальное взаимодействие с ней — мои слёзы… После дня рождения Менмы… В больницы…       — Позволь уточнить. — Он подаётся вперёд, усаживается удобней, закинув ногу на ногу и подхватывая кружку кофе… — Ты не был дома два с половиной года. Твоя старшая дочь, судя по отчётам Совы и Волка, взяла на себя все обязанности. Была и мамой, и папой, и старшей сестрой. -Стискиваю руки сильнее. Склоняю голову. В висках пульсирует — глухо, ровно, как далёкий барабан. — Она заботилась о младенце. Находила время на развитие каналов чакры и на изучение мира шиноби. — Иноичи смотрит на меня. — Честно говоря, я бы хотел поговорить с Наруто больше, чем с тобой. Потому что подобное очень сильно ломает. Она всё ещё ребёнок, но уже стала взрослой. Учитывая её личную ситуацию… — Он останавливается. Видит, как его слова бьют по мне. — Минато. Думаешь, просто твоего присутствия ей будет достаточно?       — Я не знаю, как к ней подойти. — Я выдыхаю, откидываюсь на спинку дивана, запрокидываю голову. Потолок — белый, с трещинкой, похожей на молнию. — Менма сама тянется, лезет на руки. А Наруто держится на дистанции. Настороженно и нервно.       — Да. Потому что Наруто — эмпат. — Он кивает. — И не как я. Я могу отделить свои чувства от чужих. Как это делает Наруто — не понятно. — Он делает пометку. Если я всё же приведу дочь, стоит спросить. — И если я чувствую от тебя неуверенность и нервозность… то что говорить о Наруто? — он смотрит на меня. — И насколько мне известно, это она спровоцировала тебя приблизиться к ней.       — И упала в эмоциональный обморок от перегрузки. — Я закрываю лицо рукой. Ладонь горячая, щека холодная. Не пойму, откуда жар.       — Минато. — Иноичи говорит медленно, вкрадчиво. — Твоя дочь… спровоцировала тебя… приблизиться… к ней. — он выдерживает паузу. — Ты смотришь на последствия. А надо смотреть на действия.       — Действия… — повторяю про себя. Снимаю руку с лица. Смотрю на него.       — Перечисли. — требует, поджимая губы…       — Оттоптала мне ногу перед Академией. — Я начинаю загибать пальцы. Палец за пальцем, медленно. — Стрельнула в меня бумажкой «Испуганный золотой кролик», стоя во дворе Академии. Передала через Саске методички по контролю эмоций. Вломилась в кабинет, когда похитили Менму и Саске. Разрисовала мне лицо, пока я спал, и сговорилась с буфетчицей, чтобы та ничего не выдала. Похитила меня в день рождения Менмы.       Иноичи слушает, делает пометки. На лице — удивление, но он не перебивает. Даже усмехается…       — Минато, — он откладывает планшет. — Ты хоть представляешь, какую дикую работу проделала твоя дочь, пока ты прятался в кабинете, чтобы затащить тебя домой? Цепочка действий Наруто (по словам Минато) Оттоптала ногу перед Академией → провокация физического контакта. Бумажка «Испуганный золотой кролик» (с рогатки, со двора Академии — на крышу резиденции, где стоял Минато) → привлечение внимания. Расчёт траектории, ветра, высоты. Методички по эмоциям (через Саске) → попытка обучения/адаптации отца. Вторжение в кабинет (похищение Менмы) → демонстрация готовности действовать в критической ситуации. Разрисованное лицо + сговор с буфетчицей → снижение дистанции. Похищение Хокаге в день рождения Менмы → принудительное возвращение домой. Что потребовалось (предположительно) — Рогатка и навык стрельбы. — Наблюдение. — Контакт с АНБУ и с буфетчицей — Похищение Хокаге. Связывание, транспортировка.       — И ты ещё хочешь дать ей привыкнуть? — Иноичи смотрит мне в глаза. — К чему? К тому, что ты снова исчезнешь? — Молча смотрю на записи. Бумага шуршит под пальцами. Сжимаю край — слишком сильно, мнётся. — Ты правда думаешь, что они нуждается в твоём «пространстве»? — Он говорит тихо, но жёстко. — Сколько ещё она должна тебя провоцировать? Сколько ещё твой ребёнок будет взрослей тебя? Ты боишься не её реакции. Ты боишься, что твоя любовь окажется неуклюжей. Что ты не заслуживаешь второго шанса. Но что на счёт неё? Она не заслуживает отца и матери?

Умино Ирука

      В октябре листья в Конохе всегда приобретают какой-то особенный, пронзительно-медный оттенок. Они кружатся в воздухе, залетают в открытые окна Академии и ложатся на деревянные парты, напоминая о том, что время неумолимо.       Говорят, что работа учителя — это дар предвидения. Ты должен смотреть на ребенка и видеть в нем будущего защитника, стратега или, в худшем случае, угрозу. Не сказал бы, что считаю себя самым одаренным шиноби и уж точно не самым мудрым в этих стенах, но… наблюдать я умею.       В моем классе, как и во всей Академии, десятки учеников. Большинство из них — как на ладони. В них бурлит детская бравада, они до боли упрямы и из кожи вон лезут, чтобы казаться взрослыми. Они копируют жесты своих родителей, их манеру щуриться или скрещивать руки на груди. Даже их высокомерие — всего лишь плохо отрепетированный спектакль, попытка соответствовать фамильному гербу или ожиданиям клана.       Но есть трое. Трое детей, которые не вписываются ни в одну из теорий. Когда смотрю на них, по спине порой пробегает холодок. Не от страха, нет… а от ощущения, что смотрю на океан, пытаясь разглядеть дно, но вижу лишь бездонную тёмную толщу воды.       Саске Учиха. Наруто Узумаки. И Гаара из Песка.       Их присутствие в классе само по себе — политическое чудо и кошмар одновременно. Но дело не в их статусах. Дело в их глазах.       Сегодня на уроке тактики ловлю себя на том, что смотрю на Саске. Раньше он был… понятным. Одарённый мальчик из великого клана, который старался держаться подальше от сородичей, словно боялся, что их чрезмерное внимание лишит его индивидуальности. Он был замкнутым и колючим. Прятался?       Но в течении месяца стало очевидно другое.       То было ошибочное мнение. Да… Он всё ещё не стремится к общению с сородичами, но… Он сидит, откинувшись на спинку стула, и в его осанке проглядывается спокойная, величественная гордость человека, который точно знает себе цену. В его взгляде уверенность… Тихая уверенность клинка, уже прошедшего закалку.       — Твой локоть слишком сильно уходит вправо при замахе, — Если раньше Саске просто не обращал на них внимания. То в последнее время он немного но начал с ними общаться… Вот как сейчас… — Если будешь продолжать в том же духе, через два года у тебя случится хронический разрыв связок. Не трать время на пустые разговоры, иди в додзё.       Слова цепляют тем, что он явно понимает о чём говорит… Видел подобное? Клановые тренировки? Меня навряд ли допустят до их тренировок, но может стоит ещё раз поговорить с Фугаку. Узнать что случилось… И не только с ним…       Взгляд падает на Наруто.       О, Наруто… Ещё пару недель назад она меланхолично смотрела в сторону резиденции Каге… Флегматичная и задумчивая большую часть времени, казалось, что она медитирует даже во время еды. Её молчание было уютным. Хотя иногда в ней пробивался и задор Узумаки… Чего только стоит игра…       Но сейчас… Что-то нарушило это спокойствие. Наруто стала беспокойной. Она постоянно вертит в руках карандаш, ее взгляд мечется по классу, иногда останавливаясь на окне с такой тоской, будто она заперта в клетке. Она выглядит растерянной.       Хотя почему что? Поводов для нервозности у неё хоть отбавляй.       Похищение сестры… Говорили, что Наруто, узнав о пропаже сестры, устроила настоящий погром. Выбила окно в резиденции Хокаге, чтобы прорваться к отцу. Трудно сказать, был ли Минато-сама в ярости или в отчаянии.       Примерно с тех пор Минато-сама, наш Четвертый Хокаге, стал гораздо чаще появляться дома. Раньше его видели только на официальных приёмах или за горой бумаг, а теперь… теперь он пытается быть отцом. Пытается ведь?       А ещё эти слухи о Кушине-сан. Говорят, она жива. Что все это время она восстанавливалась и вроде как уже вернулась домой. Если это правда, то мир Наруто перевернулся с ног на голову. Может быть, в этом причина ее растерянности? Каково это — почти три года считать мать погибшей, а потом узнать, что она возвращается?       Из-за этого она зарылась пальцами в волосы? Её лицо отображает крайнюю степень нервозного размышления… Проскакивает даже едва заметная жажда убийства в глазах, от чего дети резко отворачиваются, не желая и дальше проверять её терпение.       Я вздохнул и потер виски. В личном деле Наруто Узумаки по-прежнему значилось: «немая, склонна к уединению». Но это описание больше не соответствовало действительности. Она не была «склонна к уединению» — она находилась в центре странного, невидимого треугольника вместе с Учихой и Сабаку-но.       Кстати о Гааре… Его безразличие похоже на гладкую поверхность озера в безветренную погоду. Ни тени эмоций, ни малейшего колебания. Очень сложно понять о чём он думает и слушает ли вообще… Он просто здесь. Похож на безмолвного наблюдателя… Безмолвного и бесстрастного. И единственные кто может его раскачать на активные действия: Наруто и Саске…       А ведь через недели две-три в Коноху прибудет Казекаге. Официальный визит, подписание новых торговых соглашений и, конечно же, знакомство с достижениями юных шиноби. Соревнования… Мне нужно подготовить характеристику на Гаару. И что написать? «Мальчик проявляет феноменальную выдержку»? Или «Пугает окружающих своим спокойствием»?       Проблема даже не в самом Гааре, сколько в тех, кто за ним следит. Шиноби Суны, которые сопровождают его, ведут себя… странно. Они не защищают его. Они наблюдают за ним так, словно Гаара — это бомба замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду.       Их страх ощутим физически. Они постоянно держат руки на оружии, их глаза лихорадочно блестят, когда мальчик просто поправляет шарф или берет книгу. Эта атмосфера «ожидания кровавой бойни» пропитала коридоры.       Если не Гаара вычудит, то скоро кто-то из детей что-нибудь сделает вместо него. Это нервирует даже меня. Как я могу учить детей в такой обстановке?

Узумаки Наруто

      Что делать? Что делать? Что делать?       Роняю голову на парту, зарываюсь пальцами в волосы, тихонько дёргаю белые пряди. Лоб горячий, виски сдавливает — то ли от напряжения, то ли от того, что я уже полчаса сижу в одной позе. Одноклассники то и дело косятся в мою сторону. Чувствую их взгляды — любопытные, настороженные.       Раздражают. Но выколоть им глаза и поотрывать головёшки — не вариант.       Эй. Полегче на поворотах! Это моя прерогатива!       На лице, наверное, проступает тяжёлая умственная деятельность. Голова трещит по швам. Сосредоточиться невозможно.       Вчерашнее утро ошарашило. Не столько присутствием родителей — собственной реакцией. Я просто зашла на кухню, увидела их… и встала как вкопанная. Не могла сделать шаг. Не могла ничего сказать. Просто стояла и смотрела, как Кушина переворачивает блинчики, а отец пьёт кофе и делает вид, что читает газету.       А потом…       Не знаю.       В общем, реакция была… странной. Но это в какой-то степени понятно. Одно дело мечтать и стремиться, и совсем другое — получить в свои руки. Было такое. Проходили с титулом Хокаге. Тоже долго шла, тоже думала, что вот оно — счастье. А когда получила — оказалось, что счастье — это горы бумаг, бессонные ночи и ответственность за каждое решение.       И ты сидишь и думаешь: «И ради этого я так старалась?»       Нет, ради этого — не совсем. Ради другого. Но привыкать пришлось долго.       Сейчас — то же самое. Я хотела семью. Мечтала. Думала: вот мама вернётся, папа перестанет быть призраком, и всё наладится. А теперь они здесь, и я не знаю, что с ними делать. Как себя вести. Что говорить.       Я вроде не идиотка. Понятно, что раз в доме появились взрослые, жизнь автоматически должна измениться. Но психика, даже с осознанием, к такому оказалась не готова. Иначе как вообще можно понимать то, что произошло вчера утром? То, как я сбежала с кухни, потому что не могла находиться с ними в одной комнате? То, как я целый день ловила себя на мысли, что не знаю, куда себя деть, потому что готовить ужин уже не надо, стирать — тоже, убирать — тем более.       И потом. Что более хреново — отец. Что творится в его голове — неизвестно. Вчера, да и сегодня утром, виной от него пахло лишь немного. Немного, но настойчиво. Не так, как раньше, когда он смотрел на меня и будто извинялся за то, что дышит. Сейчас — по-другому. Он не извиняется. Он просто… не знает, что делать. Как я.       И с этим я уже не помогу. Мне бы со своими эмоциями разобраться. Но скорее всего у меня это не получится.       Эх.       Взгляд косится на Саске. Он сидит через один ряд, смотрит в доску, но я знаю — он чувствует мой взгляд. Поворачивается, приподнимает бровь. Потом кивает в сторону Ируки. Мол, он на тебя смотрит. От него действительно исходит желание поговорить. Но то ли он не определился с темой, то ли слов подобрать не может.       Нет. Вот уж что-что, а на разговоры задушевные пока не тянет. Да и что я ему скажу? «Ирука-сенсей, я воскресила маму из мёртвых, а теперь не знаю, как с ней общаться. И папа вернулся домой. А я не знаю как быть дочерью… ребёнком.».       Скажу — он подумает, что у меня крыша поехала. Или поверит — тогда придётся объяснять, как и что. А это долго, сложно и не факт, что он поймёт.       Да и так-то… По идее, уже не мне надо ковыряться в отношениях и пытаться шаги делать. А отцу.       Хах.       Как же сложно со взрослыми.       Джуби… роди меня обратно.