19. Маленькие шаги...

Умино Ирука

      В учительской гудит жизнь. Симфония профессионального выгорания и нерастраченной энергии.       Кто-то в дальнем углу методично, почти хирургически, исправляет стопку упражнений по каллиграфии — ритмичное царапанье ручки по бумаге контрастирует с тихим гулом голосов. Рядом с дребезжащим старым обогревателем разгорается жаркий спор между двумя коллегами о расписании на следующий месяц. Их голоса то повышаются, то понижаются, как бурлящая река.       Другая фигура, развалившаяся в потрёпанном кресле, закрыла глаза — словно погрузилась в безмятежную медитацию, хотя я подозреваю, что это просто стратегический сон. Этот шум, это непрекращающееся движение — биение сердца Академии после того, как дети в основном разошлись.       Я пробираюсь сквозь знакомый хаос. Шаги тихие, привычные. Цель — стол в углу, рядом с окном. Стратегически важный выбор. Здесь в воздухе чувствуется слабый, но приятный холодок, шёпот внешнего мира, пробивающийся сквозь духоту, пропитанную меловой пылью и запахом старых бумаг.       За окном — осень. Время мрачной красоты. Листья, прилипшие к веткам, не ярко-золотистые, как в начале осени, а тускло-коричневые, влажные. Небо тяжёлое, свинцово-серое, предвещает дождь. Скоро мир за окном станет отражением внутреннего мрака понедельничного вечера.       Сажусь на скрипучий стул, отодвигаю в сторону шаткую стопку непроверенных эссе. Передо мной — чистый лист пергамента. Бескрайнее поле возможностей. Перо в пальцах кажется тяжелее обычного. Пальцы застыли над страницей. Голова гудит.       Речь о предстоящем фестивале. Администрация хочет чего-то грандиозного, объединяющего. «Соревнование, — говорили они с оптимизмом в голосе, — для укрепления командного духа». Но я знаю, что на самом деле нужно. Не просто соревнование. Это должен быть опыт. Мост.       Мост, соединяющий родителей и детей, чьи пути так часто расходятся в ролях «добытчика» и «зависимого», «авторитета» и «подчинённого». Им нужно увидеть друг друга. По-настоящему. Не через призму ожиданий — «ты должен сделать это», «ты должен быть тем», — а через общий опыт: «мы вместе».       «Мероприятие», — бормочу себе под нос. Слово звучит глухо в какофонии звуков, доносящихся из гостиной.       «Эстафета»? Слишком расплывчато. Слишком обобщённо. Какая эстафета? Забег? Викторина? В этом нет того драйва, который я ищу.       Делаю вдох. Прохладный воздух из окна освежает уставшее лицо.       Какой вид соревнований способствует установлению подлинной связи?       «Эстафета доверия», — пишу, делая первый уверенный штрих. Да. Вот оно. — «Родитель с завязанными глазами. Ребёнок ведёт за руку». — Представляю эту картину. Неуверенные шаги, наводящие вопросы, общая уязвимость. — «Затем они меняются местами». — Перо царапает бумагу, подчёркивая важную деталь. Это просто, но в то же время глубоко. Требует умения общаться, терпения и полной зависимости от другого человека. Никаких дзюцу, никаких замысловатых движений — только чистая связь.       Но этого недостаточно. Доверие — основа, но для соревнования нужны дополнительные уровни.       «Можно добавить полосу препятствий?» — пишу и тут же уточняю. — «Не слишком сложную, но такую, что без чётких и ясных инструкций пройти её будет невозможно. Кочки сена, через которые нужно переступать. Низкая верёвка, под которой нужно пригнуться. Может быть, зигзагообразная дорожка, обозначенная флажками».       В голове возникает образ: родитель, возможно, суровый глава клана, спотыкается, полагаясь исключительно на настойчивый и чёткий голос своего ребёнка. Роли поменялись. Ребёнок, обычно такой уверенный в своих физических способностях, оказался полностью зависимым от ровного, спокойного голоса родителя. Потенциал для совместного смеха, неожиданных проявлений нежности, изменения привычной расстановки сил — огромен.       Из-за стены доносится внезапный взрыв детского смеха. Звонкий и чистый, нарушающий монотонность учительской. Напоминание о том, зачем я это делаю. Не поднимаю головы. Сосредоточен на этой бумаге, на этом видении.       Далее. Что-то для чистой, безупречной командной работы. Что-то древнее, первобытное.       «Перетягивание каната». Просто. Универсально. «Смешанные команды: взрослые и дети вместе».       Это идеально. Никаких сложных правил, которые нужно объяснять. Никаких стратегий, которые нужно осваивать, кроме как тянуть. Тянуть. ТЯНУТЬ. Грубая физическая сила, общее напряжение. Маленькие пальчики и большие руки на канате, все тянут в разные стороны, кряхтя в унисон. Образ могущественного шиноби, привыкшего сражаться в одиночку, который теперь напрягается изо всех сил, помогая маленькому ребёнку, — впечатляюще. Это пробуждает чувство коллективной силы, причастности к чему-то большему, чем ты сам.       Три этапа. Недостаточно для полноценного фестиваля. Нужно больше разнообразия, больше возможностей для раскрытия разных талантов.       «Скорость. Эстафета 4×100». Классика. «По два взрослых и два ребёнка в команде».       Это будет захватывающе. Азарт спринта, идеальная передача эстафетной палочки, радостные возгласы товарищей по команде. Это про энергию, про совместное преодоление границ. Родители могут удивиться взрывной скорости своего ребёнка. Ребёнок может испытать прилив гордости, увидев, как его родитель несётся вперёд с забытой ловкостью. Это подчеркнёт важность поддержки, поощрения и общей радости от движения.       «Логика».       Вот тут начинаются сложности. Сначала думаю: «Собери пазл. Большой. За общим столом. Каждый участник должен дотронуться до одной из деталей». Но пазл — это долго и утомительно. Кто-то может доминировать. Нужно что-то по-настоящему коллективное, что-то, что нельзя сделать в одиночку, что потребует участия всех рук и умов.       — Не такая уж простая головоломка… — бормочу, постукивая ручкой по столу. — «Слишком обособленная. Шифр? Слишком академично. Завязать узел? Нет, «не могу развязать» — это слишком». Зачёркиваю.       Логический этап должен быть активным и заметным. Совместный строительный проект.       «Великое строительство», — пишу. На губах появляется улыбка. — «Командам дают ограниченное количество подручных материалов: деревянные палочки, верёвки, лоскуты ткани, плоские камни. Задача — построить устойчивую конструкцию. Например, мост через «каньон», изображённый ковриком на земле. Или башню, достаточно прочную, чтобы выдержать определённый вес».       Для этого потребуются пространственное мышление, умение планировать, коммуникативные навыки и практическая смекалка. Родители могут привнести инженерную мысль, дети — ловкость рук. Это станет свидетельством коллективного разума и изобретательности. Такое не под силу одному. Вклад каждого будет заметен.       Четыре этапа. Но всё равно недостаточно. Нужно что-то инклюзивное — для тех, кто не может участвовать в соревнованиях по физическим причинам, для мам с маленькими детьми, для тех, кто стесняется или не хочет состязаться. Что-то творческое.       «Конкурс эмблем». Да. «Придумайте командный символ. Баннер. Оценивать будут зрители».       Это позволит задействовать творческий потенциал и общую историю каждой команды. Что олицетворяет их семью? Что их объединяет? Речь не о победе или поражении в физическом смысле — о выражении идентичности и единства. Визуальный праздник. Возможность для каждой команды рассказать свою историю. А оценивать будут по теплоте и одобрению зрителей, а не по времени или силе.       Пять этапов. Солидно. Охватывают целый спектр навыков: доверие, сила, скорость, логика, креативность. Каждый может найти что-то для себя.       — Не слишком ли много для одного дня? — думаю. Обычно фестиваль длится целый день. Но с пятью отдельными соревнованиями, каждое из которых требует подготовки и судейства, это будет слишком. «День первый: Путь доверия и синхронный спринт». Динамичные, энергичные вступительные речи. «День второй: Тяни-толкай за единство, Великая стройка и Наша история, наше знамя». Они требуют более вдумчивого подхода, больших усилий и творчества. Да, разумно растянуть на два дня. Это позволит участникам глубже погрузиться в процесс и не торопиться.       Но потом — в нашей деревне всегда возникает этот вопрос. Шиноби. Многие родители и, конечно, многие дети — ниндзя. Если они используют свои силы, это будет несправедливо и даже опасно. Цель — равенство и общий человеческий опыт.       «Печать, блокирующая чакру, — пишу, крепко сжимая ручку. — Применяется временно, на время соревнований».       Это важно. Уравняем шансы. Никакой сверхсилы, никакого гендзюцу, никакой молниеносной скорости, достигаемой за счёт усиления чакры. Только базовые человеческие способности. Это избавит от страха получить травму, позволит гражданским семьям участвовать на равных. Это заявление: здесь мы все — просто родители и дети, работающие вместе.       Откладываю ручку. Тру лицо обеими руками. Глаза тяжёлые, в них песок. Не спал нормально уже два дня — с головой ушёл в составление планов уроков и разбор ученических проблем. Но этот конкурс кажется важным. Он должен пройти хорошо.       — Сенсей? — тихи голос из дверного проёма. Поднимаю глаза. Девочка из параллельного класса. Глаза горят, руки сцеплены за спиной. — Вы не видели мой дневник?       — Вторая полка, — говорю, не поднимая головы. Взгляд снова устремляется к пергаменту. — Та, что синяя, с рисунком в виде облака.       — Спасибо! — Шаги звучат в коридоре, как крошечный вихрь академической жизни.       Снова перевожу взгляд на лист.       Родители. Многие заняты. Многие не придут, если не будет веской причины. Не просто «поддержите своего ребёнка». Нужно достучаться до их сердец. Показать, что они могут получить.       Для тех, кому нужно найти свой голос, чтобы быть услышанным — «Путь доверия».       Для тех, кому нужно почувствовать, что их ценят — «Наша история, наше знамя».       Для тех, кому нужно объединиться ради общего дела — «Тяга за единство», «Синхронный спринт».       Для тех, кому нужно научиться работать в команде и по-настоящему слушать — «Великое строительство».       Да.       Это правильно. Речь не о том, чтобы заставить их выступать. О том, чтобы создать пространство, в котором могут расцвести новые формы взаимодействия. Где они смогут открыть для себя неожиданные грани друг друга. Место, где давление ожиданий на мгновение ослабевает, уступая место простой, глубокой радости от того, что они вместе.

Учиха Итачи

      Ворота квартала встречают привычной тишиной.       Гербы на столбах, чёрный и красный, в свете уличных фонарей кажутся тёмными, почти неразличимыми. За ними — улицы, по которым я хожу с детства. Каждый камень, каждый изгиб крыши знаком до боли.       Отец поручил передать документы Минато. Ничего сложного — просто забрать пакет из канцелярии и доставить в резиденцию. Шисуи вызвался составить компанию. Сказал, что ему всё равно скучно. Я не спорил.       — Итачи, — Шисуи зевает, прикрывая рот рукой. — Может, зайдём в лавку сладостей? Есть хочется.       — Не сейчас, — выдыхаю тяжело, прикрывая глаза, пытаясь уловить мелькнувшую мысль, связанную с гербом клана, что мелькнул на одной из дверей…       Годами я горжусь своей дальновидностью, самоконтролем, почти сверхъестественной способностью предвидеть и управлять. Я — Итачи Учиха, гений, стоик, наблюдатель, хозяин своей судьбы и, по совместительству, негласный защитник своей семьи.       Хах… Какая жестокая шутка.       Печать контроля. Установленная Данзо, старой гадюкой… Печать, которую я не замечал. Печать, из-за которой я чуть не убил собственного отца. От ужасающей нелепости происходящего до сих пор сжимается сердце.       Я, Итачи, не замечал, как чужая чакра подчиняет мою волю, как чужое влияние проникает в мой разум. Я, который мог уловить малейшие изменения во взгляде человека, едва заметную дрожь в его намерениях. Я, который должен был быть идеальным.       Если я мог упустить нечто столь фундаментальное, столь коварное, то что ещё я упустил? Какие ещё истины, какие ещё жизненно важные связи ускользнули от моего мнимого гения? Эта мысль леденящим шёпотом эхом разносится по тихим закоулкам моего разума, разрушая саму ткань моей самоидентификации.       — Итачи, — он неожиданно преграждает мне путь, прямо напротив той самой лавки, куда хотел зайти. — Ты сегодня молчалив. Даже больше, чем обычно.       — Думаю, — свожу брови к переносице и собираюсь обойти его чтобы продолжить путь, но меня перехватывают за локоть в захвате так, что если попытаюсь вырваться, мне вывернут плечо. Угроза…       — О чём? — заглядывает в глаза, суть склонившись, чтобы его глаза оказались на уровне с моими…       — О том, чего не замечаю. — бурчу, но все же делаю шаг в сторону желаемой лавки… Меня буквально взяли в плен. Специально. Чтоб была отговорка. Шиссуи… такой Шиссуи.       Самое вопиющее, самое болезненное упущение связано с Саске. Моим младшим братом. Его образ, яркий и постоянно меняющийся, — первое, на чём сосредотачиваюсь. Он сильно изменился. Это не внезапная перемена — постепенная метаморфоза… Задания… Индивидуальные тренировки…       Когда же я перестал по-настоящему присматриваться к нему? Когда едва уловимые нюансы его меняющейся личности стали просто фоновым шумом?       Я помню его ясноглазым мальчишкой, который стремился произвести впечатление и постоянно искал моего одобрения. Он ходил за мной по пятам, повторяя мои движения, и часто тянулся ко мне своей маленькой ручкой. Он приставал ко мне с просьбами о тренировках, и в его голосе звучала надежда и искренняя мольба.       А что теперь? Прошло почти три года, с тех пор, как он в последний раз обращался ко мне с просьбой о персональных тренировках. Ни разу. Ни робкой просьбы, ни настойчивого предложения. А мне было просто скучно.       Осознание ударяет меня, как физический удар. Чувствую, как к щекам приливает стыдливый жар. Мне было скучно. Со своим собственным братом.       Его успехи, хоть и стабильные, не были такими стремительными, как мои. Его трудности, разочарования, маленькие победы — всё это не привлекало моего внимания так, как должно было. Повторы казались мне утомительными, а базовые упражнения — неинтересными.       Я был высокомерен?       А ведь действительно… Хах. На последних тренировках брат столь уверенно продвигается в своих тренировках, что даже Шиссуи пришлось сложно… На последней тренировке, если бы он не был занят сторонними мыслями, я бы вряд ли смог нанести ему больше трёх ударов…       — Да, чтоб тебя! — меня дергают за плечо, вырывая из мыслей… — Хватит тебе! Что толку думать о том, что не замечал! Как будто другие заметили, что твой брат изменился! Это разве не прерогатива родителей?! — боль от прикушенной губы немного отрезвляет, но…       — Ты не понимаешь… — приподнимаю губы в грустной, ироничной улыбке… Одно воспоминание, острое и холодное, пробивается сквозь пелену. — Похищение… Шиссуи… Он не плакал… Он не был напуган тем, что его не защитили… — друг застывает, как вкопанный, поджимает губы и кидает свое данго в кулек потеряв аппетит.       — Хвостатый раздери вашу семейку… — он прикрывает глаза рукой, проводя ладонью по лицу… — Ладно… Об этом действительно стоит подумать…       — Облегчение от того что он вернулся, быстро сменилось чем-то гораздо более тревожным. — А потом пробудившийся Шаринган. Два томое… И как он получил первое никто не знает. — теперь напарник уже бледнеет… — И когда его Шаринган постоянно то включался, то выключался… Он пошел ни к отцу, ни ко мне… К этой девочке — Наруто Намиказе. Целенаправленно.       Что она могла знать? Какую мудрость могла предложить девочка, которая из дома-то не выходила до недавнего времени… Но он искал в этом месте какое-то спасение, какое-то утешение. И, судя по всему, он его нашёл.       — Итачи… — он уже совсем садится на корточки посреди дороги, склонив голову и положив руки на локти… — Ты… Кажется ты лезешь туда где не властен… Саске — это Саске… Он так решил…       — «Теория — это не для эффективности. Это для того, чтобы не сдохнуть, когда чакры нет. Ранение. Истощение. Блокировка каналов… Если не понимаешь физику полёта куная, если не чувствуешь ветер, угол, дистанцию — ты труп. Враг не будет ждать, пока ты восстановишься.» — повторяю за братом то, что он сказал несколько дней назад… Шиссуи подпирает рукой голову и заинтересованно приподнимает бровь… В этих словах нет ничего не правильного… — То как он это сказал… В этом есть какой-то опыт. Не понятно откуда и как полученный.

***

      В коридорах административного здания Хокаге всегда стоит один и тот же запах: смесь ароматов старого пергамента, холодного камня и едва уловимого запаха благовоний из святилищ. Обычно в этих стенах я чувствую себя как дома или, по крайней мере, как в знакомой клетке. Сегодня же они кажутся лабиринтом, устроенным специально, чтобы посмеяться надо мной.       Впрочем из него мы выходим, тут же сталкиваясь с… Наруто… Белые волосы собранные в практичный хвост, но несколько упрямых прядей выбиваются, рассыпавшись по лицу. И в данный момент она проигрывает битву с огромной картонной коробкой.       Обхватила её маленькими ручками, впилась пальцами в картон, но от тяжести дрожат руки. Мышцы шеи напряжены. Она пытается сдуть упавшие на глаза волосы, но от резкого выдоха только сильнее злится. Щурится, брови сходятся на переносице — это должно выглядеть мило, но почему-то выглядит странно… устрашающе.       Дожили. Боюсь восьмилетнюю девчонку… Куда дальше?       Шисуи не колеблется. Он преодолевает расстояние между ними несколькими грациозными шагами.       — Нужна помощь? — спрашивает он тем непринуждённым, мелодичным голосом, которым обычно располагает к себе незнакомцев.       Наруто поворачивает голову. Она не вздрагивает, просто поворачивает шею с медленной, нарочитой грацией. Её глаза — такого глубокого синего цвета, что граничат с фиолетовым — скользят по Шисуи, затем останавливаются на мне.       Кивает Шисуи.       Шисуи без труда забирает у неё из рук коробку. Делаю шаг вперёд и беру вторую коробку, стоящую у её ног. Она оказывается на удивление тяжёлой — доверху набита свитками и толстыми папками.       — Тяжёлые, — замечаю, скорее чтобы нарушить молчание, чем по какой-то другой причине. — Что там?       /Документы. Соревнования/, — показывает она. Жесты не неуклюжие — чёткие, плавные, с какой-то странной властностью.       — А, я слышал об этом, — Шисуи улыбается, придерживая коробку на бедре. — Ирука-сенсей в этом году готовит что-то грандиозное, да? Наруто кивает. И возвращает ко мне взгляд. Какое-то иррациональное желание поправить осанку. Быть объектом такого пристального, понимающего взгляда — неуютно. — Итак, Наруто, — он прислоняется к стене, в глазах — игривый блеск. — Одна птичка напела мне, что ты много времени проводишь с Саске. Скажи мне… вы действительно просто друзья? — Шисуи, почувствовав перемену в атмосфере, не сдерживается. Он любит тыкать в людей пальцем, пока они не реагируют. Он заговорщически подмигивает. — Он изменился из-за тебя. Он… в общем, он начинает оживать. А не просто быть тенью Итачи.       Задевает. Саске перестал обращаться ко мне за чем бы то ни было. Он нашёл новый центр притяжения. Кажется я жду ее реакцию… Ожидаю, что она покраснеет, начнёт яростно отрицать или, может быть, смутится, как ребёнок, попавший в «романтику», которую не понимает.       Наруто смотрит на Шисуи. Потом — на меня.       Её губы дрожат. Это не улыбка — ухмылка. Хитрая и понимающая. Такое выражение могло быть только на лице человека, командовавшего армиями, а не у той, у кого ещё не сошли детские ямочки на щеках. Её руки снова двигаются. Так быстро, что я едва успеваю заметить переход.       /Саске — мой/, — показывает она. Движение, обозначающее слово «мой», уверенное, собственническое, окончательное. Затем, прежде чем мы успеваем что-то понять, её руки продолжают двигаться. Насмешливо и грациозно. — /А вы двое… Я вижу, вы неразлучны. Вместе на заданиях, вместе после заданий. Это почти поэтично./       Слова бьют как физический удар. К шее приливает жар, щёки заливает краска. Шисуи, обычно мастер остроумных реплик, давится воздухом и закашливается, прикрывая рот рукой. Его смуглое лицо становится пунцовым.       — Это не… мы просто… это профессионально! — выпаливает он, запинаясь. Его невозмутимость как рукой сняло. Наруто не ждёт, пока он закончит. Она одаривает нас улыбкой — чисто лисьей, хитрой, древней и глубоко уверенной в себе. — Вот ведь! — фыркает и подходит к двери… — Хокаге-сама, к вам тут Белая бестия… То есть Наруто с документами…

Яманака Иноичи

      В кабинете Минато всегда витает особый аромат, свидетельствующий о том, что он без устали выполняет свои обязанности. Не неприятный, но чувствуется отчётливо: затхлый запах старых свитков, недавно развёрнутых, резкий, почти металлический запах свежей типографской краски.       Минато, как обычно, сидит за столом, словно маяк в море бумаг. Напротив него, в тяжёлом кожаном кресле для гостей, сидит Фугаку. Они погружены в обсуждение — судя по всему, тактических вопросов.       Перед ними лежит большая карта Конохи. Я замечаю знакомые красно-синие метки, обозначающие маршруты патрулирования и контрольно-пропускные пункты — без сомнения, подготовка к предстоящим экзаменам на звание чунина.       Когда я вхожу, они оба поднимают на меня глаза.       — Иноичи? — в голосе Минато слышится удивление. В его глазах, обычно таких проницательных и оценивающих, мелькает тревога. — Что-то случилось?       — Нет, — подхожу к третьему, свободному стулу и усаживаясь на него с напускной непринуждённостью. — Но я хотел бы обсудить один вопрос. — Минато медленно кивает. Его взгляд становится расчётливым. Фугаку, всегда прагматичный, просто откладывает ручку, которой помечал карту. В воздухе повисает невысказанное напряжение. — Я хочу провести психологическую оценку некоторых детей, — заявляю, не тратя время на предисловия. Не вижу смысла ходить вокруг да около — серьёзность моей просьбы требует прямоты.       — Каких детей? — Минато хмурится. Между его бровями появляется небольшая складка.       — Наруто, Саске, Гаары. Возможно, и другие, в зависимости от моих первоначальных выводов.       — Хах… — Минато откидывается на спинку стула — едва уловимое движение, которое передаёт более глубокий уровень размышлений. Он долго молчит, взгляд не дрожит, пока он переваривает мои слова. Я позволяю тишине повиснуть, давая моему предложению осмыслиться. Зная, что он поймёт последствия.       — Последний месяц был… богат на события, — продолжаю, тщательно подбирая слова. Моя задача — не обвинять и не нагнетать страх, а представить факты, наблюдения и профессиональные соображения. Минато встречается со мной взглядом. Пристальным, изучающим. В нём борются отец, жаждущий защитить, и Хокаге, связанный долгом. — Её связь с Саске, её дружба с Гаарой. В их отношениях есть какая-то глубина, которая противоречит нормальному развитию детей их возраста. Учитывая что сами суновцы относятся к Гааре, как к бомбе замедленного действия.       — Вы предлагаете провести психологическую экспертизу? — спрашивает Минато низким голосом, почти шёпотом. Термин «психологическая экспертиза» часто имеет негативную коннотацию — подразумевает постановку диагноза или даже психическую нестабильность. Методы моего клана были мощными и позволяли глубоко проникать в психику, но при этом были весьма инвазивными. Он это знает.       — Да, — подтверждаю я, понимая его невысказанную обеспокоенность. — Но без применения каких-либо техник. Просто — с помощью разговора, наблюдения. Чтобы увидеть, как они отреагируют.       Минато трёт переносицу — этот усталый жест красноречиво говорит о его тяготах. Он размышляет, сопоставляя потребность в уединении с потенциальной необходимостью вмешательства. Моя просьба необычна, почти беспрецедентна для столь юных детей, но обстоятельства далеки от нормы.       — Подожди, — Фугаку внезапно поднимает руку, прервав размышления Минато. Мы с Минато поворачиваемся к нему. Фугаку не склонен к громким заявлениям, но когда говорит, то делает это не просто так. — У меня… есть причина согласиться, — говорит Фугаку непривычно напряжённым голосом. Он тянется к стулу и достаёт потрёпанный альбом в кожаном переплёте. Кладёт его прямо на стол между нами. Это не фотоальбом, а альбом для рисования. Обложка простая, без украшений. — Это… рисунки Саске, — напряжённо объясняет Фугаку. В его голосе слышится боль, что нехарактерно для обычно сдержанного главы клана.       Взглядом спросив разрешение и получив одобрение, медленно пролистываю листы. Замысловатые, тревожные рисунки, выполненные с грубой, почти неистовой энергией, которая говорит о глубоко запрятанной травме.       Пробегаю глазами по страницам. Сцены прорисованы с пугающей чёткостью, не соответствующей возрасту художника: кроваво-красная луна нависла над силуэтом символа клана Учиха. Море крови, невероятно детализированное, растекается по улицам Конохи       Фигуры в мантиях Учиха, их лица искажены от боли или ярости. И снова и снова — образ Итачи. Мангекё Шаринган, вращающийся по траектории, которую я узнаю из секретных отчётов АНБУ. Эта траектория связана с Котоамацуками Шисуи. Данзо.       Мысли в голове бешено мечутся. Как ребёнок в возрасте Саске мог видеть такие конкретные, ужасающие образы? Это не обычные кошмары.       — Детализация, — выдавливаю я, и моя профессиональная отстранённость на мгновение улетучивается под натиском невыносимой агонии, сочащейся со страниц. — Боль… и ненависть. Это… невероятно.       Дыхание перехватывает. Это не просто искусство — крик, запечатлённый углём и чернилами.       — У него случился нервный срыв, — говорит Фугаку отстранённым, загнанным голосом. Он закрывает альбом — тихий стук эхом разносится по кабинету. — Но сейчас ему… лучше. По крайней мере, так кажется. И это Наруто… она помогла ему? В любом случае она знала что делать и… Его срыв для нее был не шокирующим событием, а что-то само собой разумеющееся… Она ждала.       Не просто эмпат — катализатор. Не просто необычные — потенциально жизненно важные связи, выковавшиеся в горниле травм и… пережитого вместе опыта? Наруто, немая девочка, каким-то образом вытаскивает сломленного гендзюцу мальчика из бездны…       — Психологическая оценка абсолютно необходима, — заявляю я твёрдым голосом, отбросив все сомнения. — Надо определить, нужна ли им помощь и какая именно. Без каких-либо техник. Без вмешательства. Просто — разговор. Но профессиональный. Чтобы оценить их психологическую устойчивость и эмоциональную стабильность после всего, что им пришлось пережить.       Минато закрывает глаза. На его лице отражается внутренний конфликт. На него давит груз ответственности — и как на Хокаге, и как на отца. Он глубоко вдыхает и открывает глаза. Теперь они ясные и решительные.       — Хорошо, — говорит он, глядя мне прямо в глаза. Это не вынужденное согласие — решение, принятое с полной ответственностью и вниманием к деталям. — Мы согласны. Действуйте.       — Хокаге-сама… К вам Белая бестия… то есть Наруто! — мы резко поворачиваем голову в сторону двери. «Белая бестия»? Она спокойно открывает дверь, пропуская только недавно ушедший мальчишек… — О! Фугаку-сан… А мы ведь только что уходили, вас тут не было… Ну и зачем было посылать нас отдавать канцелярию? — тут же делает недовольно-обиженную моську Шиссуи… Но больше сказать ничего не успевает, потому что ему прилетает в голень от «Бестии»… — Бестия! — потирает коленку, указывая на нее пальцем, перед которым она тут же клацает зубами.       /Это от Ируки. Соревнования./ — быстро машет, кланяется и схватив парней за пояса, тащит из кабинета. Останавливается на пороге, медленно поворачивается в нашу сторону, чуть прищуривается… Взгляд ее перемещается с Минато на меня… — /Иноичи-сан… Вправьте ему мозги! Задолбал! / — указывает на Минато, который давится воздухом… Ответа она не дожидается, закрывает дверь…