20. Кровавая Хабанеро...

Узумаки Кушина

      Тишина громче всего остального. Не отсутствие звука — отсутствие связи.       Открыв глаза, смотрю в потолок… Перевожу взгляд на окно, за которым брезжит рассвет и тихо выдыхаю… Опять не получилось… Как же мне пробиться через эту стену? Как мне попасть к тебе Кушина Намиказе?       Я знаю, что она там. Другая я. Та, что ходила по этим полам, любила этих детей, вышла замуж за этого мужчину. У неё есть воспоминания, знания, целый мир опыта, к которому мне отчаянно хочется получить доступ. Потому что этот мир — лабиринт, и я иду по нему вслепую.       Каждую ночь после того мимолётного разговора: толкаю, тяну, шепчу, мысленно кричу в подсознание… или куда вообще? Перепробовала все ментальные упражнения, которые знаю из своей прежней жизни — техники для концентрации, восстановления памяти, восприятия.       Но ничего не помогает.       Только эта оглушающая, эхом отдающаяся пустота. С каждой попыткой я чувствую себя всё более измотанной и разочарованной. Неужели все дело в чакре? Все потому что у меня нет СЦЧ? Но ведь как-то же получилось! Получилось, когда Иноичи проверял мою память! Значит… по идее оно не связано с СЦЧ…       Закрываю глаза и тяжело выдыхаю… Точно… Теперь я обычная женщина. И хотя в этом нет ничего плохого — я совершенно беспомощна.       В голове всплывает имя: Иноичи. Глава клана Яманака. Мастер ментальных техник, специалист по связи разума и тела. Именно он «проверил» меня, когда я впервые очнулась, растерянная и дезориентированная. Именно он сказал, что я в стабильном состоянии, хотя и с лёгкой амнезией.       Если бы кто-то мог помочь мне, помочь преодолеть эту пустоту и соединиться с другой версией меня, то это был бы он.       Мысль задерживается — заманчивый зов сирены. А затем увядает.       Прошло всего четыре дня. Максимум пять — с момента первоначальной оценки. Четыре дня с тех пор, как я «вернулась». Пойти к нему снова, попросить о другой проверке психики, особенно с такой настойчивой просьбой о доступе к глубоко похороненным воспоминаниям… это слишком подозрительно. Слишком.       Нет. Это тупик. И не просто тупик — опасный путь. Я здесь чужая, иностранка, живущая жизнью любимого человека. Одно неверное движение, один лишний вопрос — и кто знает, в какие неприятности попаду… Наруто…       Наруто. Одна мысль о ней — бальзам на душу и в то же время — замешательство.       Ей всего восемь лет, но она держится с поразительной зрелостью. Я все еще не хочу верить в том, что Минато не было тут два с половиной года. Да все факты на лицо, но… От одной мысли об этом у меня до мурашки по коже. Два с половиной года. Для ребёнка это целая вечность.       Однако Наруто, похоже, не скучает по нему с тем душераздирающим отчаянием, которое… я ожидаю? Она просто… смирилась. И… когда она смотрит на меня… Как будто она взрослая, а я — давно пропавший родитель, который наконец вернулся домой в гости.       И, как ни странно и тревожно это ни звучит, так оно и есть. Я — гостья. Чужак в теле её матери, неуклюже пытающаяся занять место женщины, о которой ничего не знаю. Наверное, единственная кто ощущает себя во всем этом нормально — Менма… Хоть кто-то.       Я потягиваюсь, пытаюсь размять затёкшие мышцы. Но напряжение в голове не проходит.       Иноичи отпал. Прямой доступ к другой версии меня — отпал.       Остаётся… наблюдение. И дети.

Узумаки Наруто

      Пустота в голове — это не гулкая тишина пустой комнаты. Это помехи от тысячи радиостанций, играющих одновременно, белый шум такой густой, что становится физическим грузом. Мои мысли — это спутанный клубок лески с крючками, грузилами и узлами, такими тугими, что попытки найти начало только усугубляют неразбериху.       Выдыхаю, тихий, призрачный звук, который едва слетает с моих губ.       Присутствие.       Это тяжёлое слово. Это подразумевает вес, занимаемое пространство. Мои родители «присутствуют». Они здесь. Оба. В этом доме, где пахнет поджаренным хлебом, воском для пола и едва уловимым озоновым ароматом отцовской печати Хираишин.       Доски пола холодят мои маленькие ступни, и я спускаюсь на кухню. Вот они. За столом. Вместе.       В другой моей жизни — той, что кажется мне лихорадочным сном, приснившимся несколько десятилетий назад, — это была галлюцинация. Жестокая иллюзия гендзюцу или предсмертное желание.       А теперь на дворе четверг.       Мое тело замирает. Рефлекс, от которого пока что не избавиться. Мое дыхание выравнивается, становится таким ритмичным и поверхностным, что его почти не слышно. «Режим ожидания». Я — объектив камеры, безмолвный наблюдатель в пьесе, сценарий которой забыла. Слушаю, но не участвую.       Это не страх. Сенсорная перегрузка. Просто не хватает ресурсов, чтобы справиться с обыденностью живого отца и матери, которая напевает, наливая чай. Поэтому нервная система просто… переключается. Он отключает второстепенные системы. Остаются только базовые функции: дышать, смотреть, не упасть.       Полагаю, это своего рода медитация. Но не та, что приносит покой. А та, что позволяет пережить бурю, превратившись в камень.       Я мысленно тянусь к знакомому якорю. Саске. Он в поместье Учиха, скорее всего, разбирается со своим домашним хаосом, хотя сейчас там и Гаара. Рыжеволосый повелитель песка переехал к Саске несколько дней назад, решив не вмешиваться в мою персональную драму…       Слишком замудрила… Переоценила. Поторопилась…       — Наруто. — Голос отца. Поднимаю голову. Прищуриваюсь… медленно пережёвывая свою яичницу с овощами и мясом. Ох уж эта его неловкость и неуверенность… Так! Нельзя закатывать глаза! — Ты… — Он ёрзает. Это едва заметно — едва уловимое изменение в его позе, то, как он постукивает пальцами по деревянному столу. Нервничает. Странно видеть, как самый влиятельный человек в деревне теряет самообладание перед ребёнком. А я так делала?       — Когда они подросли и у них появились очень взрослые секреты… — Хэх. Да было… Но… В целом-то… Мои дети не нуждались в таком… Они и сами могли завалиться ко мне в кабинет и начать разбор полётов… Жаль… У меня пока такой возможности нет… Сама же не выдержу.       Я щурюсь, глядя на него сквозь пар от завтрака, и медленно, ритмично двигаю челюстями, пережёвывая кусок омлета с овощами и мясом. Минато Намикадзе. Желтая вспышка. Четвертый Хокаге. Человек, который может в мгновение ока уничтожить целую армию, но сейчас выглядит так, будто пытается обезвредить бомбу в прихватках.       — Я хотел спросить. Тренировки. Не хочешь сегодня… после Академии? — Кусок яичницы со шлепком падает с вилки, поскольку я так и не донесла его до рта… Так что быстро закрываю!       Он предлагает тренировку. Мне сейчас плакать от шаткости такого предложения или смеяться от счастья? Иронично.       Но… Вижу надежду в уголках его глаз, отчаянное желание найти путь в мой безмолвный мир.       В принципе… Тело тренированное, но маленькое. Техники, требующие большого объёма чакры, пока не потяну. А он — прошёл Третью мировую. «Жёлтая Молния». Гений в области пространственно-временных перемещений и запечатывания. Он вполне может научить меня… чему-то. Или хотя бы попытаться. В любом случае такие душевные порывы надо поддерживать!       Интересно, это до него Иноичи-сан достучался? Наверное, мне стоит купить Иноичи подарок. Или, может быть, бутылку чего-нибудь крепкого, хотя вряд ли они продадут это девушке, у которой голова едва достаёт до прилавка. Сову попросить?       ЛАДНО!       /Ок! / — Облегчение, которое отражается на его лице, почти болезненно для глаз. Он сияет искренней, лучезарной улыбкой, которая напоминает мне о том, за что его так любила вся деревня. От такой улыбки хочется последовать за человеком хоть в ад.       — Отлично! Я… Я встречусь с тобой на Третьем тренировочном полигоне. Сразу после звонка./ — говорит он, и в его голосе звучит уверенность командира, у которого наконец-то появился четкий план.       Киваю и возвращаюсь к яичнице.       Тишина на кухне меняется. Это уже не помехи от тысячи радиоприемников, а единая, четкая нота. Кушина подходит к нам сзади и гладит меня по голове рукой, от которой пахнет корицей и мылом. Она ничего не говорит, но то, как она прижимается к плечу Минато, говорит о том, что она тоже затаила дыхание.

Намиказе Минато

      За окном — серое октябрьское небо, тяжёлое, как пропитанная дождём шерсть. Мокрые крыши Конохи блестят в тусклом свете, напоминая чешую гигантского зверя. Я сижу за столом в кабинете, где воздух кажется густым от бюрократии.       Передо мной — стопка документов, требующих внимания. Отчёты гарнизона, заявки на закупку медикаментов, прошения старейшин. Каждый лист требует подписи, каждый росчерк пера — это судьбы, бюджеты, границы.       Сегодня после обеда — тренировка.       Откладываю перо в сторону, чувствуя непривычное волнение. Больше десяти лет назад я командовал отрядом. Какаши, Рин, Обито… Я был их наставником, их щитом, их отражением. Они были чужими детьми, вверенными мне судьбой, и я учил их выживать. Я знал их сильные и слабые стороны, их страхи и амбиции.       Сейчас все иначе. Передо мной — моя собственная дочь. Самый непостижимый человек в моей жизни.       Подхожу к окну. Что я ей покажу? Какой урок станет для неё основой? Разминка, бег, растяжка, стойки, распределение веса. Она скорее всего будет похожа на Обито своей неуемной энергией или на Рин с ее мягкостью… А что будет с ней?       Выдохнув бросаю взгляд на часы… Пора… Закрываю кабинет и перемещаюсь ко входу Академии Полетом… Октябрьский ветер пробирает до костей, но я почти не чувствую холода. Ворота распахиваются, выпуская поток детей. Это обычная картина: смех, споры, шум, возня. Я жду.       Она появляется в дверях не одна, рядом — Гаара и Саске. Они о чем-то переговариваются жестами. Саске кивает, нахмурившись, Гаара бросает на меня взгляд, а затем отворачивается, словно давая личное пространство. Наруто треплет волосы Гаары, оставляет щелбан на лбу Саске и быстро ускользает из-под его ответного удара.       — Готова? — спрашиваю я. Она коротко кивает. Затем ее взгляд перескакивает на дорогу к третьему полигону, потом на меня.       /До третьего полигона — наперегонки. На скорость./ — В глазах мелькает искра, которая заставляет меня замолчать на полуслове.       — Хочешь посоревноваться? — Улыбаюсь, чувствуя, как внутри просыпается старый азарт. Кивает, и в глубине её глаз я вижу тот самый огонь, детская игра. Вызов. — Хорошо. Но без чакры. Честно. — Она молниеносно приседает, завязывая сандалии. Я занимаю позицию рядом. — На старт. Внимание. Марш.       Она срывается с места, как выпущенная из лука стрела. Я ожидал, что она будет резвой, но не ожидал такой отточенности движений. Короткие шаги, но какая частота! Она не бежит, а почти стелется над землёй, руки прижаты к корпусу, дыхание размеренное.       Бегу рядом, чуть отставая, изучаю её технику. Она не петляет, выбирая оптимальную траекторию, и не оглядывается, чтобы убедиться, что я за ней. Она просто знает, куда бежать. Когда впереди показывается полигон, она срывается с места и первой добегает до деревянного ограждения. Разворачивается, тяжело дыша, но на ее губах играет легкая, почти неуловимая улыбка.       — /Ты не старался./ — Я подхожу, замедляя шаг.       — Старался, — честно признаюсь я, чувствуя, как сбивается дыхание. — Но ты быстрее. — Она не верит, на ее лице читается скепсис, но не спорит. Прислоняется спиной к ограждению и запрокидывает голову, глядя в серое небо. — Отдохни, — говорю я. — Потом начнём. — Она кивает, и её взгляд снова фокусируется на мне.       — /Спарринг! / — она делает резкий жест, изображая удар. — /Мы сегодня весь день на физре отрабатывали ката и стойки./ — Она кривится, словно вспомнив что-то невыносимо скучное, и тут же с ожиданием переводит взгляд на меня.       — Хорошо, — соглашаюсь, поднимая руки вверх. — Без чакры. Только техника.       /Отлично! / — хлопает в ладоши и поднимает руки вверх, победным жестом.       Мы выходим на середину поля. Трава здесь уже пожухла, пахнет прелой землёй и приближающейся зимой. Мои мышцы привычно отзываются на знакомую схему движений. Она встаёт напротив, и её стойка… расслабленная. Но центр тяжести, распределен таким образом, чтобы в любую секунду быть готовой перейти в атаку или занять оборонительную позицию. Фугаку… Обито… Наверное, Саске.       — Начинай, — командую я.       Первый удар — прямой, в солнечное сплетение. Быстро. Блокирую предплечьем — чувствую силу. Не детскую. Она не отступает, сразу бьёт второй — в корпус, с другой руки. Ухожу корпусом, подставляю локоть.       Она сбивает дыхание. Рывок — и удар ногой в бедро. Подставляю ногу, принимаю удар. Больно. Она уже бьёт снова — рукой, в лицо. Отклоняю голову, кулак проходит в сантиметре. Не останавливается. Серия — рука, рука, нога, рука. Коротко, жёстко, без пауз.       Блокирую. Ухожу. Она преследует.       Не как ребёнок. Как зверь.       Пропускает момент — ухожу в сторону, она теряет равновесие. Нога скользит по мокрой траве, корпус заваливается. Она не падает — приседает, касается земли рукой, выравнивается. Медленно — на долю секунды, но я вижу. Злится. На себя. На то, что тело не слушается.       Снова атакует. Тот же удар — в солнечное сплетение. Блокирую. Она бьёт снова — туда же. Ухожу. Снова. Туда же. Повторяет. Три, четыре, пять раз. Каждый раз — чуть быстрее. Чуть точнее. Она не пытается пробить блок?       На шестой раз я не успеваю уйти. Кулак врезается в блок — уже сильнее.       — Хорошо, — говорю. — Не останавливайся.       Прыжок. Удар ногой в голову. Подставляю руку — толчок, она отлетает, кувыркается, встаёт. Бежит на меня. Снова прыжок. Удар. Блокирую — она снова отлетает.       В третий раз жду, что она повторит. Нет. Останавливается в метре, бьёт ногой по голени. Неожиданно. Не успеваю подставить — ногу простреливает болью. Она пользуется моментом — рывок, удар в корпус. Блокирую, но чувствую: начала давить. Поняла, что может достать.       Хах.       Дальше — месиво. Она не даёт передышки. Бьёт, бьёт, бьёт. Руки, ноги, локти, колени. Не как по учебнику. Как в уличной драке. Грязно, но эффективно. Ухожу, блокирую, ловлю её за запястье. Вырывается. Бьёт локтем. Ухожу. Снова бьёт — ловлю снова. Замираем.       — Не спеши, — говорю. — Дыши. — Она тяжело дышит. Глаза горят. Не слушает. Вырывается, бьёт снова. Ловлю. Опять. Не выпускаю. — Я сказал: дыши. — Она смотрит. Молчит. Потом выдыхает. Плечи опускаются.       Начинаем заново. Теперь она двигается медленнее. Бьёт не на скорость — на точность. Удар, пауза. Удар, пауза. Я вижу — она проверяет. Смотрит, где ошиблась. Поправляет. Удар в корпус — локоть не там. Следующий — лучше. Блок — рука уходит в сторону. Следующий — держит. Она не учится у меня. Она учится сама.       Делаю шаг назад, разрывая дистанцию. В груди ворочается странное, почти забытое чувство — не тревога, не страх, а холодный аналитический интерес. Иноичи прав. Эта девочка — загадка в детской обертке. Она смотрит на меня не с тем обожанием или страхом, с каким обычно смотрят на Хокаге. Она смотрит на меня как на равную себе угрозу.       Поправляю воротник, стараясь сохранять привычную невозмутимость. Лихорадочно выстраивая стратегию. Если я буду пытаться «быть отцом» сейчас, проиграю. Она не поймёт моих жестов. Она — боец. До мозга костей, до последней капли решимости.       Значит, единственный мост, который я могу перекинуть к ней — это мост наставника.       — Ты слишком упряма, — говорю я, внимательно наблюдая за тем, как она переминается с ноги на ногу. — Ты пытаешься победить меня силой, которой у тебя сейчас нет из-за физических ограничений, связанных с ростом. В бою с сильным противником это путь к поражению. — Она не отводит взгляд. Её глаза, глубокие, как океан в шторм, словно впитывают каждое моё слово. — Твоя техника… эклектична. Ты берёшь приёмы из разных школ, адаптируя их прямо в процессе. Это неплохо для выживания, но неэффективно для системного роста. Ты тратишь слишком много сил на лишние движения. — Поднимаю руку, приглашая к новому раунду, но теперь это не вызов, а предложение. — Давай попробуем по-другому. Не «кто кого», а «как сделать эффективнее». Ты атакуешь, я блокирую, но на каждый твой удар я буду указывать на одну ошибку в твоей стойке. И если ты её исправишь, то сможешь меня задеть. — В ее взгляде читается смесь… Недоверчивость, непонимание, удивление… понимание?       /Хорошо./ — Она едва заметно кивает, принимая правила игры. И в этом едва уловимом движении я вижу нечто такое, от чего мое сердце пропускает удар. Вспышка узнавания? Нет, скорее — признание силы.       Мы снова сближаемся. На этот раз движения более размеренные. Она наносит удар — я блокирую его, чуть смещая ее руку в сторону.       — Открыт бок, — спокойно говорю я. — Слишком широкий замах.       Она на секунду замирает, переваривая информацию. Затем пробует снова, сжимая кулак чуть сильнее. Она меняет угол атаки. Я чувствую её сосредоточенность — она почти осязаема, как электрический разряд перед грозой.       Наблюдая за ней, ловлю себя на мысли. Мне не нужно играть роль. Это естественно. Быть ее наставником — значит быть с ней честным. Здесь, на этом поле, нет политики Конохи, нет давления со стороны Совета, нет ожиданий жителей деревни. Есть только она, я и искусство боя, которое когда-то было для меня единственным способом понять мир.       Она проводит серию приёмов — быстрее, чище. Блокирую, но на этот раз мне приходится приложить больше усилий.       — Хорошо. Так гораздо лучше. — Моя улыбка — искренняя, хоть и скрытая за маской сдержанности — отражается в уголках глаз.       Она не улыбается в ответ. Лишь слегка щурится, и в этом взгляде едва ли можно увидеть детскую невинность, а расчетливое хладнокровие. Взгляд блуждает по лицу со шрамом, белые волосы… Иноичи говорил, что она не знает, что значит быть дочерью. Но, глядя на то, как она, тяжело дыша, снова принимает боевую стойку. А знаю ли я, что значит быть отцом такого ребёнка?       С Саске она ведёт себя как младшая, порой даже по-детски озорная. С Гаарой — как защитник, как кто-то, кто понимает боль одиночества без слов. Со мной? Как с вызовом? Хорошо. Если она хочет играть — мы будем играть. Но я сделаю так, чтобы в этой игре она не просто училась бить — она училась доверять.       — Ты не используешь чакру, — замечаю я, едва скрывая удивление. Она дерется «чистым» тайдзюцу, полностью полагаясь на механику тела. Она замирает. Впервые за все время тренировки она отвлекается. Она удивлённо вскидывает брови, склоняя голову к плечу… — Почему? Ты ее боишься? Или не хочешь, чтобы я ее видел?       /Так мы же… Договорились без чакры…/ — медленно и неуверенно жестикулирует, дёрнув уголком губ, чтобы в следующую секунду зайтись в беззвучном смехе.       — Пффф. — вот ведь… Слишком увлекся. — Ладно. Пошли домой, а то… мама будет переживать… — Наруто бросает в мою сторону шкодливый взгляд и картинно приложив тыльную сторону ладони ко лбу, заваливается в бой, как раз мне в руки. — Я понял… Хорошо. Я понесу тебя.       

***

      Она сползает с моих плеч, поправляет сандалии. Приседаю, помогаю, чувствуя шершавую, пыльную кожу под пальцами, запах дороги и чего-то сладкого, терпкого — то ли полевых трав, то ли примятых ягод. Мои пальцы касаются её лодыжки, замечаю лёгкую царапину от колючки. Мелкий, незначительный шрам, как и тысячи других, не оставляющих следа в памяти. Она хлопает меня по плечу — спасибо? Не знаю, ее жест слишком быстрый, слишком привычный, чтобы нести в себе истинную эмоцию.       Шмыгает в дом, оставляя за собой едва уловимый след своей уникальной, живой энергии, которая всегда заполняет пространство, где бы она ни появилась, и теперь медленно тает в сумерках.       Смотрю ей вслед, в мерцающее золото заходящего солнца, которое окрашивает резные коньки крыши в багровые тона. Небо над Конохой пылает, словно предвещая нечто важное, или просто напоминая о прошедшем дне, полном напряжённой работы.       Тени деревьев наливаются синевой, удлиняясь, искажая знакомые очертания. В воздухе висит легкий, свежий запах осенней прохлады, смешанный с ароматом цветущих у дома хризантем.       Надо зайти. Разуться, стряхнуть с себя вековую пыль кабинетов и бесконечных встреч. Налить воды, холодной, чтобы промыть горло от едкой сухости чужих слов и компромиссов. Заношу ногу на крыльцо, чувствуя, как древние, отполированные временем доски скрипят под моей тяжестью, словно жалуясь на вторжение.       Свист.       Не вижу — чувствую. Это скорее не звук, а сдвиг воздуха, импульс, который проносится мимо моего уха с такой скоростью, что воспринимается кожей, волосками на шее. Мой обученный инстинкт, отточенный годами в бою, срабатывает мгновенно.       Поворачиваю голову в последний момент, краем глаза пытаясь зафиксировать угрозу.       Сковородка. Чугунная, тяжелая, с длинной деревянной ручкой. Она врезается в деревянный столб в метре от меня, с глухим, сочным звуком, который эхом разносится по тихому двору. Звон. Металл дрожит, вибрирует, словно струна, натянутая до предела.       Древесная труха летит в лицо, оседая на влажных щеках, смешиваясь с потом. Металл застревает в дереве намертво, пронзив толщу старого, проверенного временем бруса. Хвостовик, торчит из дерева, вибрируя, словно натянутый нерв.       — Ты… — поворачиваюсь, пытаясь осмыслить произошедшее. Кушина стоит в трёх метрах.       Ее руки пусты, но поза напряжена, готова к новому броску, к новой волне ярости. Она только что запустила в меня сковородку. Без чакры. Я бы почувствовал выброс, ощутил бы привычную концентрацию. Без замаха. Движение было едва заметным, почти невидимым, но его результативность была стопроцентной. Точнехонько. Сила — как у шиноби…       — Как? — разум, привыкший к анализу любых ситуаций, лихорадочно ищет объяснение произошедшему, отметая одно предположение за другим.       Не успеваю подумать. Она уже рядом. Переместилась? Бегом? Не заметил. Мои глаза, не зафиксировали ничего, кроме исчезновения и мгновенного появления. Она двинулась как молния, но без чакры…       Хватает меня за воротник, грубо, резко, дёргает на себя, так что я едва не теряю равновесие. Ее лицо близко, искажено гримасой гнева, но даже в этой гримасе видна ее неукротимая красота — черты лица заострились, глаза горят, а рот плотно сжат в тонкую линию.       — Ты! — шипит она, и ее голос режет воздух, как лезвие. — Ты… два с половиной года! Два с половиной года они жили одни!       У меня внутри все сжимается. Я знаю, что это долгий срок, но слышать это из ее уст, с таким горьким упрёком, невыносимо. Время, казалось, испарилось, дни слились в недели, недели — в месяцы, а месяцы — в этот огромный, непосильный срок.       — Кушина… — сглатываю, пытаясь найти слова, оправдания, объяснения.       Мой взгляд невольно скользит по ее волосам. Они медленно поднимаются над головой, словно подхваченные невидимым ветром, разделяясь на девять привычных, зловещих прядей, каждая из которых дрожит, накапливая невидимое напряжение.       Я уже видел это раньше. Каждый раз, когда ее гнев достигал пика, когда ее внутренняя сила вырывалась наружу. Это было прекрасно и в то же время пугающе, как штормовое море, которое в любой момент может выйти из берегов.       — Заткнись! — бьёт кулаком в грудь. Не больно — обидно. Удар был не на поражение, а на унижение, на демонстрацию её превосходства в этот момент. Я чувствую, как из легких выбивается воздух, а по ребрам разливается легкий ушиб. — Не смей оправдываться. Я не хочу ничего слушать. — Ее глаза, обычно полные тепла и озорства, теперь горят холодным, обжигающим огнём, и в их глубине пляшут огненные блики заходящего солнца. Молчу. Понимаю, что любое слово будет воспринято как новое оскорбление. — Она тащила все на себе. С младенцем на руках. В четыре года! — голос срывается, становится хриплым, в нем слышится невыносимая боль и упрек, словно она тащила на себе не только детей, но и все мои невыполненные обещания. — А ты? Ты прятался в кабинете. За бумажками. За статусом Хокаге.       — Я… — снова пытаюсь вставить слово, защититься, объяснить, что я делал все это ради семьи, ради деревни, ради их безопасности. Что каждая подпись под документом, каждая встреча с советом были шагом к их защите, к их мирному будущему.       — Я сказала — ЗАТКНИСЬ! — и снова бьет. В плечо, в грудь. Я едва успеваю увернуться, смещая центр тяжести, чтобы смягчить удары, и чувствую, как ее кулак пролетает в миллиметре от моего лица. Поджилки трясутся от переизбытка ее гнева. Это не страх, нет. Это благоговейный трепет перед этой стихийной силой, перед этой женщиной, которая в одиночку могла противостоять целой армии. А еще это чувство вины, острое, как зазубренное лезвие. — Ты пропустил ее детство. Ты пропустил, как Менма училась ходить. Ты не знаешь, что они любят. Чего боятся. О чем мечтают. — Она тяжело дышит, ее грудь вздымается, словно готовясь к новому выбросу эмоций. Глаза горят, в них отражается заходящее солнце, превращая их в два пылающих уголька. — Ты идиот, Минато.       — Кх… — Молчу. Смотрю на знакомое, любимое лицо, искаженное гневом…       — Не смей больше исчезать. Она отпускает воротник, отступает на шаг, ее волосы медленно опускаются, привычные пряди исчезают, и огненно-рыжий водопад мягко касается плеч. Ярость в ее глазах медленно угасает, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. — Понял?       — Понял, — мой голос звучит хрипло, едва различимо, словно я только что пробежал марафон и каждое слово дается мне с трудом.       — Вот так. — Она поворачивается и идёт к дому, её походка становится чуть тяжелее, плечи немного опущены. У крыльца она останавливается, не оборачиваясь, её силуэт на фоне гаснущего неба кажется одновременно хрупким и монументальным. — Сковородку достань. Мне завтра жарить.       Исчезает за дверью, оставляя меня стоять посреди двора под медленно гаснущим небом, в окружении стрекота цикад и запаха свежего дерева. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и на небе начали проступать первые звезды.       Смотрю на сковородку, торчащую из дерева, как нелепый, но неопровержимый трофей ее гнева. Провожу рукой по лицу. Вытираю пот? Кровь? Смесь древесной трухи, пыли и, пожалуй, немного пота. Мои ладони слегка дрожат, но не от страха, а от осознания.       Подхожу, дёргаю. Не поддается. Дерево плотно обхватило чугун, удерживая его в своей вязкой хватке. Тяну сильнее, упираясь ногой в столб, напрягая все мышцы — рук, спины, ног. Металл скрипит, дерево стонет, со скрипом разжимая свои объятия.       Наконец с резким, громким щелчком она вылетает, Делаю шаг назад, удерживаю равновесие, чувствуя, как сила инерции едва не сбивает меня с ног. В руке тяжесть, знакомая чугунная тяжесть, но теперь она ощущается иначе, словно несёт в себе нечто большее, чем просто вес металла.       Осматриваю металл при тусклом свете первых появившихся звезд. Ни вмятины. Ни царапины. Идеально гладкая поверхность, несмотря на столкновение с твёрдым деревом. Сковорода, казалось, была совершенно цела и готова к завтрашней жарке.       Откуда такая сила? Все мои знания о физике, гравитации, передаче энергии, силе удара, возможностях человеческого тела без использования чакры кричали о том, что это невозможно. Ни одна обычная женщина не смогла бы метнуть тяжёлую чугунную сковороду с такой скоростью и точностью, чтобы она намертво вонзилась в деревянный столб. Аномалия?       Захожу в дом. Дверь, тихо закрывается за мной, отрезая меня от ночной прохлады. Внутри, несмотря на недавнюю грозу, царит обманчивая тишина. Запахи ужина — жареного риса, чего-то с овощами, легкий аромат мисо-супа — наполняют воздух, создавая ощущение уюта, которое никак не вязалось с произошедшим, но которого мне так не хватало.       На кухне тихо. Наруто сидит за столом, ее маленькие ножки болтаются в воздухе, не доставая до пола. Она сосредоточенно жевала рис, и её лицо, обычно такое живое и выразительное. Увидев меня, она фыркает в кулак, стараясь сдержать накатившее желание.       — Смешно? — спрашиваю, пытаясь придать голосу строгость, но внутренне понимая тщетность этой попытки. Ее смех редко был по-настоящему злорадным, скорее — наблюдательным, полным невысказанных комментариев.       Готов поклясться, что у нее на голове торчат рога! «Белая бестия»…