21. Диагностика

Узумаки Наруто

      Интересно! Очень интересно!       Резко сажусь на край кровати, и привычная тишина детской спальни кажется почти осязаемой. В голове, как на старой кинопленке, крутятся кадры вчерашнего вечера.       Спарринг с отцом. Мои руки рассекают воздух, пытаясь достать Минато. Я знаю все приемы, каждую микромимику, предугадываю уклонение за секунду до того, как он его совершит, но тело, как и следовало ожидать, не поспевает за разумом. Это бесит. Ничего. Это лишь вопрос времени.       А потом… мама.       Сковорода вонзилась в деревянный столб по самую рукоять. Бросок безупречен: чистая физика, расчет вектора, импульса и точки приложения силы. И главное — никакой чакры. Метнула инстинктивно, находясь в состоянии берсерка.       А потом этот рывок… телепортация? Нет, это было искривление пространства, вызванное чистой, неконтролируемой эмоцией. Она переместилась, даже не осознав, как это сделала. Магия в её исполнении сейчас ведёт себя как чакра — послушная, текучая, игнорирующая законы термодинамики, потому что она не знает, что эти законы существуют.       Зрелище мне понравилось. Так ему и надо, ГАДУ!       Но всё же… тревожно.       Вчера я осторожно просканировала ее сигнатуру… то, как она себя чувствует после такого «всплеска»… Физически — очевидно — ей комфортно. Но мана? Ее каналы? Вроде бы ничего плохого быть не должно. Я заранее предусмотрела это и укрепила каналы. И… с этим действительно нет проблем.       Вместо этого… две души? ДВЕ!       Две души. В одном теле. Не то чтобы это было редким явлением для Академии Паны, но найти настолько схожие между собой души — редкость! Подобные случаи обычно заканчивались катастрофой: либо одна душа буквально выжигала другую, либо обе распадались, оставляя лишь пустую оболочку.       В худшем случае, создавали нечто… иное, лишённое всякой человечности. Обычно Души вселяются в тела, когда те уже покинули тело или ещё не заняли своё место.       Они напоминают близнецов, сплетённых в бесконечном, почти зеркальном танце. Одна — напуганная, растерянная, брошенная в чужом мире без опоры, без привычной системы чакр. Кушина из моего мира… Рука непроизвольно ложится на живот в области печати…       Она яркая, огненная, но в то же время хрупкая в своей адаптации к новой реальности. Ее душа вибрирует на более высокой, почти нервной частоте, как струна, только что натянутая и ещё не привыкшая к своему звучанию.       Вторая… вторая тяжелее, опытнее, на ней лежит отпечаток тысяч закатов и горечи утрат. С ней я уже знакома… Кушина, которая была в скелете. Эта душа глубже, старше, пропитана мудростью, добытой через потери и жертвы.       Ее частота ниже, стабильнее, как у старого глубоководного колокола. Она знает боль расставания, тяжесть ответственности и цену жизни. Она несла в себе отголоски этого мира, другого прошлого. Ее присутствие ощущалось почти физически.       И вот они, две Кушины, вибрируют на одной частоте, резонируют, словно камертоны, поставленные рядом. Это не просто соседство, это симбиотическое слияние или паразитирование одной души за счёт другой. Это… согласие. Возможно, неосознанное, но согласие. Две части единого целого, разделённые пространственными или временными барьерами, наконец находят друг друга.       «Две души, схожие по частоте колебаний, могут существовать вместе. Со временем они начнут сливаться — не теряя себя, но обмениваясь воспоминаниями, ощущениями, опытом», — всплывают в памяти строки из лекций Академии Паны. — «Этот процесс может быть болезненным. Или незаметным. Зависит от самих душ. От их готовности принять другую часть себя».       Боль. Или… незаметность. Моя мать.       Прикрываю глаза, анализируя полученные данные. Каждая Кушина, по сути, отражение одной и той же сущности, но прошедшей разные пути. Слияние… Значит, что Кушина, просыпающаяся каждое утро в этом доме, начнёт вспоминать. Не просто узнавать информацию, а проживать воспоминания другой Кушины.       Станет ли это для нее шоком? Травмой? Или, наоборот, она обретёт некую целостность, став более полной версией себя?       Встаю с кровати, ощущая прохладу деревянного пола босыми ногами. На часах едва семь утра. Солнце только-только начинает пробиваться сквозь занавески, окрашивая комнату в нежные золотистые тона.       Быстро собираюсь, приводя себя в порядок… И спускаюсь на кухню. Тут пахнет свежесваренным кофе и поджаренными тостами. Отец сидит за столом, погруженный в чтение свитка, на его лице лёгкая улыбка.       Он не замечает едва уловимого напряжения в воздухе… Для него все в порядке, все как обычно. И это хорошо. Моя цель — поддерживать эту иллюзию нормальности.       Через мгновение появляется мама. Она выглядит… посвежевшей. Волосы, как всегда, слегка растрёпаны, но в глазах горит всё та же озорная искорка. Взгляд кажется чуть более глубоким, как будто она только что очнулась ото сна, в котором увидела что-то невероятно важное, но ускользающее.       Она потягивается, её мышцы кажутся более расслабленными, чем обычно после «всплеска».       — Доброе утро, малышка! — её голос звучит чуть мягче, чем вчера. Я киваю в ответ, сажусь за стол и беру предложенную Минато тарелку с завтраком.       Начинаю есть, но краем глаза продолжая наблюдать за Кушиной. Она заваривает чай, напевая какую-то незнакомую мне мелодию. Двигается с привычной грацией, но в каждом жесте чувствуется какая-то новая, едва уловимая осознанность. Она проводит рукой по горлу, словно пытаясь что-то поймать, затем слегка мотает головой, словно отгоняя наваждение.       Кушина склоняется над чашкой, и ее взгляд на мгновение замирает. Я вижу, как в ее зрачках отражается что-то далёкое, что-то, что не принадлежит ни этому утру, ни этому дому. Она щурится, затем слегка трясёт головой, словно пытаясь проснуться.       Брови на мгновение хмурятся, потом разглаживаются. Заметив мой взгляд, она улыбается, но в этой улыбке есть что-то… новое. Оттенок меланхолии, смешанный с привычной жизнерадостностью.       Она неосознанно пытается установить связь через повседневные разговоры, взгляды, жесты. Ее рука неосознанно тянется к шраму на предплечье — месту, где, как я знала, у неё был специфический отпечаток чакры. Шрама нет.       В этом теле его никогда не было. Но жест был инстинктивным. Мозг посылает сигналы, а тело, лишённое привычных ориентиров, не может на них отреагировать. Должно быть, это странное ощущение. Дезориентирующее.       Она перестаралась…       Едва задеваю её плечом, и намеренно блокирую её связь с той другой Кушиной… Опасно. Лучше вечером.

Яманака Иноичи

      Солнце только начинает золотить черепичные крыши Конохи, когда я вышел из дома. Воздух был свежим, пропитанным ароматом утренней росы и цветущих садов клана Яманака. Но этот день не обещал быть спокойным. В кармане жилета лежит папка с грифом «Особо важно», а в голове — десятки вопросов, на которые нет ответов.       — Папа… ты не собираешься на работу? — Ино смотрит на меня своими голубыми омутами, преградив мне путь, расставив руки в сторону. — У меня в Академии все хорошо. Ирука тебя не вызывал. — она смотрит с любопытством, но немного разочарованно… Видно, что пытается что-то вспомнить, за что меня могли вызвать в Академию.       — Нет малышка. Я по приказу Хокаге. — кладу ей голову руку и чуть глажу, стараясь не испортить причёску над которой она так долго старалась перед зеркалом утром.       — Хокаге? — ее взгляд тут же падает на резиденцию Хокаге… Задумчивый и долгий. — И это секрет? — фыркаю и киваю… Она моментально становится чересчур серьёзной, стойка смирно ребро руки взметается вверх. — Понятно! — и расхохотавшись, устремляется в сторону здания, махнув мне рукой.       — Иноичи-сан… — рядом с входом во двор останавливается Ирука. Я показываю ему на папку. — Хм. — поджимает губы, кивает серьёзно… — Что-то серьёзное?       — Не то чтобы… — выдыхаю, окидывая взглядом двор, который быстро наполняется шумом. — Хокаге дал добро на психологическую проверку некоторых учеников. Я хочу начать сегодня. — Ирука кивает. Не спрашивает, с кем.       — Сейчас у них физкультура. Отрабатывают ката. — он смотрит на часы. — Если хотите понаблюдать, можете зайти в спортзал. Я предупрежу учителя.       — Не нужно, — говорю. — Я сам. — Ирука лишь слегка приподнимает бровь, но не настаивает.       Прохожу мимо главного здания Академии, откуда через открытые окна доносятся приглушённые голоса учителей и шумная возня младших учеников. Сворачиваю за угол, направляюсь к спортивному комплексу. Сквозь щели в стене проникает ветерок, принося с собой лёгкий запах пота и дерева — обычные запахи тренировочного зала.       Активирую простую, но эффективную технику отвлечения внимания, становясь чем-то вроде фонового шума — едва заметной тенью. Двери спортзала слегка приоткрыты, и я могу проскользнуть внутрь.       Зал огромный, с высокими потолками и деревянным полом, отполированным до блеска тысячами ног. В центре стоит учитель, молодой и энергичный чунин, и демонстрирует связку движений ката. Вокруг него рассредоточились дети, повторяя движения — каждый по-своему.       Взгляд скользит по рядам учеников. Большинство из них — обычные дети. Их движения неуклюжи, но полны энтузиазма. Они спотыкаются, смеются, поправляют друг друга. На лицах одних читается сосредоточенность, других — рассеянность.       Вижу лёгкое раздражение на лице одного мальчика, когда он в очередной раз не может правильно выполнить поворот. Девочка рядом с ним выглядит слегка подавленной — её движения недостаточно грациозны.       Другие нервничают, боясь ошибиться под пристальным взглядом учителя. Это нормальные, здоровые реакции. Именно этого я и ожидаю от восьмилетних детей, которые только начинают свой путь шиноби. Первой замечаю её. Узумаки Наруто.       Стоит чуть в стороне, её длинные светлые волосы слегка растрёпаны. Её ката красива и сбалансирована — она делает её медленно, перетекая из одного движения в другое. Медитативно. В её позе нет той детской неуклюжести, той неловкости, которая видна у других. Хотя… Нет. Есть небольшие помарки, из которых она так спокойно меняет ката. Ошибки ее не пугают и не останавливают.       Её ярко-голубые глаза на мгновение прищуриваются, когда блуждающий взгляд, никак не зацепившись за суновцев, останавливается на мне. Ее чакра с любопытством, почти приветственно «лизнула» меня, чуть прошлась по моей ментальной защите, но даже не попыталась надавить… Хах. Поприветствовала.       Интересно. Это из-за того что она эмпат?       Мой взгляд перемещается на Учиху Саске.       Стоит ближе к центру. Его ката… изучающее. Не само ката, а своё тело и его возможности. Он так же как Наруто не делает ката быстро, но более сосредоточенно и каждое следующее повторение, чем-то да отличается.       Мои мысли возвращаются к досье. Рисунки. Детальные, до ужаса реалистичные сцены. До сих пор мурашки по коже… Но… он ничего не говорил и не показывал до недавнего времени… Он… отпустил? Самопомощь… Вылил все в рисунки… И Фугаку, как последний рубеж. Насколько я понимаю они так и не обсудили это… Саске понимает, что это было гендзюцу или у этого есть какая-то другая причина?       И наконец — Сабаку-но Гаара.       Стоит в дальнем конце зала. Его движения чуть менее отточены, чем у Саске, но в них есть какая-то неземная плавность. Его чакра ощущается как спокойное, но невероятно плотное море. Напряжение вокруг него отсутствует, как облака над пустыней. Его лицо — маска без единой эмоции, но не пустая, а наполненная глубочайшим спокойствием.       Суновцы назвали «бомбой замедленного действия». В его деревне считали его опасным. Но то, что я вижу, противоречит их словам. Его спокойствию мог бы позавидовать даже монах достигший просветления. Находиться под прямым воздействием страха и жажды убийства — и при этом демонстрировать такое самообладание. У него не стальные нервы — алмазные.       Он тоже не реагирует ни на меня, ни на общую атмосферу в зале. Он просто существует. Присутствует в каждом своём движении, в каждом вдохе.       Мой взгляд задерживается на первом ряду.       Хината Хьюга. Старшая дочь Хиаши, наследница одного из самых могущественных кланов страны. Она должна стоять так, будто весь мир принадлежит ей по праву крови. Но Хината пытается спрятаться. Она стоит в первом ряду — положение обязывает, — но всем своим существом тянется назад, прячась за широкой спиной стоящего впереди мальчика.       Плечи сведены, голова чуть опущена, чёлка закрывает глаза. Она безупречно выполняет ката. Я вижу каждый поворот стопы, каждый мягкий, но точный выпад ладонью. Ошибок нет. Но в её движениях нет жизни. Они зажаты, скованы невидимыми цепями.       В восемь лет ребёнок должен двигаться с естественной грацией хищника, который ещё не знает, что смертоносен. Хината же двигается как механизм, который боится заклинить? Боится… ошибиться. Этот страх — не мимолётное чувство. Это ее кожа, ее скелет. Она боится, что кто-то заметит малейшую погрешность, укажет на нее, и этот указующий перст станет приговором.       Хиаши Хьюга не из тех, кто кричит на детей или поднимает на них руку без крайней на то необходимости. Он убивает достоинством. Он давит тишиной и неоправданными ожиданиями. И Хината сжимается под этим грузом, даже когда отец находится на другом конце деревни.       Плохо.       За ней ряд. Киба Инудзука.       Здесь совсем другая картина. Если Хината — это вода, запертая в узком сосуде, то Киба — это порох, к которому поднесли спичку. Он стоит рядом с Саске, и этот контраст почти комичен.       Движения резкие, агрессивные, в них слишком много силы. Там, где нужно просто обозначить блок, он бьет так, будто перед ним стена. Ему не хватает плавности, той звериной экономности движений, которой славится его клан. Он постоянно перебарщивает. В каждом выпаде — лишний сантиметр, в каждом повороте — лишний градус.       Он не может стоять на месте. Его тело буквально вибрирует от избытка энергии. Он нервничает, и эта нервозность выплёскивается в движения, потому что иначе она выльется в крик или драку. Он не боится ошибаться. О нет. Киба боится остаться незамеченным. Или, что ещё хуже, оказаться на вторых ролях.       Для него это монотонное ката — изощрённая пытка. Ему нужен спарринг, нужен запах пота, рычание, азарт схватки. Ему нужно ежеминутно доказывать своё превосходство. Но он терпит. Сжимает челюсти так, что видны желваки, и продолжает повторять движения. В этом есть своеобразное мужество.       Посоветовать перед выходом в академию хорошо потренироваться для избавления от излишней энергии…       Дальше — Узумаки. Двое.       Рыжие волосы ярким пятном выделяются на общем фоне. Беспокойные. Шумные даже в молчании. Они постоянно переглядываются, обмениваются короткими шепотами, сбиваются с общего ритма не из-за неумения, а из-за того, что их внутренний ритм диктует совсем другое. Они нарываются на замечания учителя с азартом.       Им скучно? Безусловно. Но за этой скукой скрывается что-то еще. Клан Узумаки всегда славился своей жизненной силой — «фуиндзюцу и волей к жизни». Хах… Эти дети — живое воплощение хаоса. Академия для них — тесная клетка. Они похожи на молодых львов, которых заставляют ходить строем. Они не опасны в плане злого умысла, но они — тот самый фактор непредсказуемости, который может разрушить любой идеальный план.       Наруто не похожа на Узумаки…       Мой взгляд скользит дальше.       Вот девочка с косичками — кажется, из семьи оружейников. Как её… Тентен? Она выполняет упражнение с пугающей точностью. Но это точность автомата. В её движениях нет души, нет «я». Она просто идеально копирует образец. Если завтра учитель покажет неправильное движение, она скопирует и его с той же безупречностью. Это полезный навык для солдата, но опасный для шиноби, которому приходится принимать решения в условиях неопределённости.       Завышенные ожидания и надежды?       Чуть в стороне — мальчик из клана Абураме. Тихий, незаметный, почти сливающийся с тенями галереи. Он не смотрит по сторонам. Он не ищет одобрения. Он просто погружен в свой процесс. Жуки в его банке, наверное, чувствуют себя так же — частью системы, частью роя. В нем чувствуется стабильность. Не плохо, но ему не хватает энергичности… Не хватает энергичной компании…       И, наконец, Нара Шикамару.       Последний ряд. Самое ленивое исполнение ката, которое я видел за всю свою карьеру. Таким, наверное, даже Шикаку не похвастается. Ха-ха-ха-ха. Он сто процентов думает о том, чтобы было не плохо стать облаком… Он делает ровно столько, чтобы к нему не было формальных претензий. Ни на грамм больше. Его движения предельно экономны, но не из-за мастерства, а из-за глубочайшего нежелания тратить калории.       — Иноичи-сан? — тихий голос за спиной заставляет меня обернуться. — Они любопытны… — выдыхает Ирука, прислонившись к стене. — Иногда мне кажется, что я учу не детей, а… — он замялся, подбирая слово. — Маленьких призраков. Особенно этих троих. — Он кивает в сторону Саске, Гаары и немой девочки. — Иногда я ловлю на себе их взгляды. И мне кажется, что это не я их учу, а они позволяют мне думать, что я их учу. Глупо, правда?       Смотрю на площадку. Ката закончилось. Дети переходят к упражнениям на выносливость. Хината по-прежнему прячет глаза. Киба рвется вперед. Близнецы Узумаки смеются, толкая друг друга.       — Это не глупо, — говорю я, чувствуя, как внутри нарастает профессиональное предчувствие бури. — Это инстинкт самосохранения.       Надо подумать…

Узумаки Наруто

      В вечернем воздухе витает аромат булькающего даси и едва уловимый запах свежеиспечённого хлеба — уютное одеяло, которое почти не заглушает беспокойное гудение моих собственных внутренних расчётов.       В доме Намиказе, где обычно звучит заливистый смех и раздаются торопливые шаги, воцаряется ночная тишина. Минато уснул на диване в гостиной, заставив меня немного неловко задержаться около его импровизированного места сна. Ему определённо неудобно и тело завтра будет нещадно болеть. Что ж. Его выбор. Мне только на руку.       Надо натолкнуть его на мысль о новом диване.       Сверху на нем, вцепившись в кофту спит Менма. Бутерброд… Нет. Так дело не пойдёт. Не хватает ещё, чтобы они оба свалились. Ладно отец, но вот Менма. Испугается и будет плакать, а мне сегодня в край нужна спокойная ночь. Так что поднимаю их обоих, быстренько расправляю диван, накидываю подушек и укладываю осторожно обратно, припечатав сонными чарами, чтоб на верняка.       Оборачиваюсь… Остаётся только Кушина, которая возится на кухне, напевая какую-то смутно знакомую мелодию. Её движения плавные, энергичные и резко контрастируют с тяжёлой тишиной, которая часто окутывает меня. В свои двадцать пять она полна живой энергии, дикой, необузданной красоты.       Какое-то время наблюдаю за ней. Однако в голове царит хаос из сложных формул, вероятностей и замысловатых манипуляций с энергией. Бесшумно подхожу к ней и легонько тяну за край фартука. Она вздрагивает и оборачивается, ярко-рыжие волосы блестят в тусклом свете кухни. Взгляд, полный тепла и почти детского любопытства по отношению к этому новому миру, смягчается, когда она смотрит на меня.       — Наруто-тян? Что ты до сих пор не спишь, даттебане? — обычно громкий голос теперь звучит тихо, почти шёпотом.       /Поспим сегодня вместе?/ — заглядываю в глаза в ожидании. Кушина моргает, и на лице расцветает нежная улыбка.       — Конечно, мой росток. Пойдём. — она наклоняется ко мне, и меня окутывает её аромат специй и тёплой кожи.       Она берёт меня за руку — хватка тёплая и успокаивающая — и ведёт по знакомому коридору. Ее взгляд лишь на мгновение удивлённо скользнул по разложенному дивану и спящей парочке… Мы проскальзываем в спальню.       Лунный свет, мягко проникающий через окно, серебристыми полосами ложится на футон. Она помогает мне забраться под одеяло, потом ложится рядом и притягивает меня к себе. Моё маленькое тело прижимается к её большому, её тихое дыхание убаюкивает.       Физическое тепло, призрачный аромат матери, тихое утешение её объятий. Но сентиментальность имеет свои пределы. Меня ждёт миссия. Я сосредотачиваюсь.       Начинаю с того, что слегка меняю температуру окружающей нас тепловой энергии, снижая её на доли градуса — ровно настолько, чтобы погрузить тело в более глубокий сон без участия сознания. Одновременно с этим мана начинает пульсировать — не в виде видимого всплеска, а в виде сложной паутины едва уловимых вибраций.       Через несколько мгновений последние следы активной чакры Минато растворяются в глубокой тишине. Весь дом, от чердака до подвальных помещений, погружается в идеально организованный сон. Мои внутренние часы отсчитывают оставшиеся минуты.       Переключаю сознание, и граница между моим физическим «я» и психической сущностью становится размытой. Переход похож на падение в тёплую тёмную воду, после которого я выныриваю в мир, сотканный из эмоций и воспоминаний.

***

      Воздух здесь мерцает мягким внутренним светом. Окружающая обстановка — смесь знакомого и абстрактного. Она напоминает гостиную Намикадзе, но стены слегка мерцают, а мебель двигается и меняет форму на грани восприятия.       Ещё немного… может, через несколько месяцев это место обретёт свою конечную форму, когда здесь останется единственный хозяин…       — Извините за вторжение! К вам гости! — объявляю на весь внутренний мир, и буквально через несколько секунд приходится уворачиваться сразу от двух точных ударов Кровавых Хабанеро. Эти удары могли бы и убить, если бы позволила, но лишь уклоняюсь в сторону, лёгкая, как летний ветерок, и смеюсь. — Ха-ха-ха-ха! Тише-тише! Я не враг. — Поднимаю руки, сразу сдаваясь и показывая, что не настроена на драку, но на меня лишь бросают пронзительный фиолетовый взгляд. В этих глазах пляшут злость, настороженность и что-то ещё, неуловимое. — Ма-а-ам! Ну серьезно! Я поговорить пришла! — Голос мягче, детский, и мягко перехватываю их руки. Пальцы обвиваются вокруг запястий, и, используя знакомую связку движений, выворачиваю их руки за спину, мягко прижимая к плечу.       — Какого черта ты нас мамой называешь?! — вспыхивает гневом местная Кушина, пытающаяся добросовестно оттоптать мне ноги. А та, что из другого мира, и поднимает голову.       Её фиолетовые глаза встречаются с моими, и она тут же замирает, словно налетев на невидимую стену. Ярость, вспыхнувшая в одно мгновение, так же быстро угасает, уступая место совершенно иному чувству — недоумению, а затем… узнаванию.       — Ну? Я, конечно, выгляжу не на свои восемьдесят, но… — мягко отпускаю обеих, отступая на шаг назад и разводя руки в стороны, демонстрируя миролюбие. — Присмотрись! Видишь! — указываю на полоски на щеках, которые всегда были отличительной чертой. — В подсознании невозможно напустить на себя морок. Это место, где обнажаются истины.       — Н-Наруто… — выдыхает юная Кушина, прикрывая рот ладонью. Глаза расширяются, а через секунду из них, словно прорвав плотину, начинают литься слёзы. Беззвучные, быстрые, они катятся по щекам, смывая напряжение и растерянность.       — А… Нет… Погоди! Не надо плакать! — В панике оглядываюсь. Хоть и нахожусь в чужом подсознании, всё ещё могу влиять на него, извлекая из своих запасов то, что нужно. Плюнув на условности, призываю что-то вроде пушистого белого полотенца, которое материализуется из воздуха и падает прямо ей в руки. — Ну же… Не плачь… А то сама разревусь, как ребёнок!       Старшая Кушина до сих пор хранящая настороженное молчание, обходит по кругу, её фиолетовый взгляд скользит по каждой детали, анализируя. В ней нет той вспыльчивости, что присуща её более молодой версии, — лишь холодная отстранённость, свойственная шиноби, повидавшему многое.       — Ты… Наруто из другого мира? — осторожно интересуется местная Кушина, наконец нарушая молчание. Голос звучит скорее как констатация факта, чем как вопрос.       — Гаара вроде бы выдал тебе наш секрет. Да и мы особо не скрывались, верно? — Мягко подталкиваю юную Кушину к появившемуся из ниоткуда удобному креслу. Взмахнув рукой, материализую небольшой столик с дымящимся чаем и целой тарелкой данго и других сладостей.       — Ты знаешь? — местная Кушина удивлённо вскидывает бровь, но медленно, с достоинством, опускается в соседнее кресло.       — Ну, он был на связи, так что да, я в курсе. На самом деле ты и сама видела достаточно, чтобы сразу начать задавать вопросы. Я и сама хотела поговорить, но сама понимаешь, это не так просто, — развожу руками, нервно улыбаюсь и пожимаю плечами. — «Мам… Тут такое дело. Твоя Наруто умерла при невыясненных обстоятельствах! Но! Не переживай! Я тоже твоя дочь, только из другого мира, хрен пойми как сюда попавшая.»       — А мы? — голос местной Кушиной звучит почти загробно, и обе женщины переглядываются, словно только сейчас осознав всю серьезность ситуации.       Вопрос тонкий и острый, как кость, застрявшая в горле, давит. В нём столько невысказанных вопросов: о судьбе, о смерти, о возвращении. Смотрю Кушинам прямо в глаза, не отводя взгляда. Улыбка исчезает, на лице — сосредоточенность. Это уже не игра и не знакомство.       — Это я создала вам тело. Данзо оказался очень удобным козлом отпущения. — голос спокойный, но каждое слово звучит как приговор. Местная Кушина шокированно вздыхает, глаза расширяются. Она понимает гораздо больше, чем молодая Кушина. Поднимаю руку, останавливая неизбежный вопрос. — Нет. Я не имею никакого отношения к тому, что ты стала скелетом, и к тому, что моя мама пришла в этот мир. Полноценное воскрешение отнимает очень много сил и нарушает баланс. Как некромант, я бы никогда не пошла на такой шаг. Это были ваши решения. Осознанные или нет, для магии не имеет значения. Я всего лишь дала тебе возможность жить нормально, а не скитаться по дому скелетом.       Напряжённая тишина повисает в воздухе, густая и тяжёлая, как туман. Обе женщины, наконец получив более достоверную и чёткую информацию, погружаются в свои мысли. Юная Кушина всё ещё смахивает слёзы, но в её взгляде читается множество вопросов, которые пока не может сформулировать.       Кушина из этого мира, опираясь на свои воспоминания и опыт шиноби, обдумывает услышанное. Её лицо выражает шок, понимание, а затем и принятие. Она не дура. Сложить два и два не так уж сложно. Дочь имеет непосредственное отношение к их возвращению… достаточно взглянуть на соседнее кресло.       Просто наблюдаю за тем, как меняется выражение их лиц. Они такие красивые, даже в растерянности. Два разных проявления одной сильной, удивительной женщины.       — А Минато? Он знает? — неожиданно спрашивает местная Кушина. Голос дрожит, словно она пытается ухватиться за последнюю соломинку надежды. В глазах, несмотря на всю мудрость, всё ещё живёт наивная девичья вера в свою любовь.       — Кушина-сан… — на губах появляется кривая усмешка, полная горечи и сочувствия. Она отводит взгляд, закусывая внутреннюю сторону щеки. В её глазах — понимание, резкая боль, которая разбивает надежду, только что мелькнувшую на лице. Она знала, просто не хотела верить. — Что ж… Хватит на сегодня тяжёлых разговоров. Хотите познакомиться с моим мужем? — Вскакиваю с места, хватаю их за руки и тяну к появившейся из ниоткуда сияющей двери. От неё веет теплом и уютом. — И не только! Там и другие ждут!       — А… Погоди… Ты уверена? — молодая Кушина недоверчиво смотрит на местную Кушину, словно сомневаясь, стоит ли открывать ей дверь в тот мир, куда мы направляемся. Инстинкты шиноби все еще борются с материнскими чувствами, но любопытство и желание понять, что все это значит, берут верх.       — Всё в порядке. Вы обе — мои мамы. Даже если вы расскажете, я придумаю, что сказать и как поступить. В конце концов, ваша дочь — не кто-то там, а Седьмой Хокаге!       С гордой улыбкой распахиваю дверь, приглашая их в мир, где их ждёт не только прошлое, но и будущее, наполненное новыми смыслами. За дверью уже слышны голоса, смех и что-то, что Кушины узнают интуитивно, — запах домашнего уюта и тепла, которого им так долго не хватало.