22. Первое столкновения миров

Узумаки Кушина

      Когда-то давно то что окутывало этот мир, называли «Тканью». Тончайшие нити золотистого света пронизывали все сущее: от корней великих деревьев до самого дыхания гор. Магия была не навыком, а средой обитания. Мы дышали маной, как вы сейчас дышите воздухом, даже не задумываясь об ее источнике.       В те времена мир не был серым. Эльфы, чьи сердца бились в унисон с пульсом земли, строили города из живой древесины. Тенгу, чьи глаза видели структуру реальности на многие километры вокруг, предсказывали бури задолго до того, как собирались тучи. Мои предки, демоны, обладали даром превращать сырую ману в живые руны — мы были архитекторами форм, кузнецами самой жизни.       Никто не владел миром безраздельно. Мы были звеньями одной цепи. А потом небо раскололось.       Она упала на землю не как богиня, а как чужеродный элемент — вирус в идеальной системе. Кагуя. Она не видела Ткани. Она не знала маны. Для неё мир был пуст, и она наполнила его собой.       Когда она принесла «чакру», это было похоже на инъекцию яда в здоровый организм. Чакра не текла извне, она выплёскивалась изнутри. Она была плотной, агрессивной, эгоцентричной. В отличие от маны, которая требовала гармонии, чакра требовала воли. И когда Кагуя начала обучать своего сына Хагоморо, мир начал умирать.       «Свет маны меркнет. Люди, коснувшиеся чакры, перестают видеть Ткань. Они слепнут для магии, словно человек, потерявший зрение, начинает отрицать само существование красок».       Это трагедия эволюции. Магические расы, неожиданно оказались в окружении людей, которые больше не слышали зов природы. Мы стали для них «нечистью», а они для нас — сумасшедшими, сжигающими реальность изнутри.       Конфликты начались не с войн, а с тишины. Магические щиты наших предков, сотканные из тончайших потоков маны, рассыпались под ударами грубой, хаотичной силы Ниншу, превратившая людей в разрушителей.       Те, кто мог, ушли. Оборотни Инудзука растворились в тени лесов, став легендами. Духи Яманака ушли в глубины сознания, спасаясь от агрессивного натиска чужеродной энергии. Те же, кто остался среди людей, — мои предки, Узумаки, — совершили великую ошибку. Мы попытались сосуществовать. Мы спрятали рога под капюшонами, истинную природу — за печатями и позволили крови смешаться.       Мы стали «людьми», обладающими странными способностями. Мы стали изгоями, хранителями осколков разбитого зеркала.

***

      Наруто ничего не сказала. Она выслушала молча и вдумчиво, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. И взгляд ее был устремлён куда-то в даль собственного подсознания, словно она что-то там искала, находясь среди нас.       Странно все это…       Сев на постели, зарывшись пальцами в волосы и глядя на маленькую фигурку рядом со мной… Совсем не похожа на ту улыбчивую и беззаботную Наруто из подсознания. Это из-за Минато. Взгляд переходит на дверь, которая бесшумно открывается. На пороге стоит любопытная Менма…       — Сеа… — шепчет и тут же сталкивается со мной взглядом. Прикладываю тихонько палец к губам и подзываю к нам малышку. — Мааа. — подбегает, пробует забраться на постель, но ножки коротки, а ручки едва способны выдержать собственный вес. — Помохи… — пыхтит с усердием, пока её не подхватываем потоком и она сделав сальто, не приземляется рядом с Наруто, лениво приоткрывшей глаз. — Сеа. Ниесно! — она протягивает руку и быстро сгребает сестру в охапку, зарываясь носом в волосы.       Судя по всему через некоторое время я тоже так смогу. Правда у Саске на этот счёт не такой уж хороший прогноз, в отличие от дочери, которая показала всем присутствующим мою потасовку с Минато. Великий Рикудо!       Снова роняю голову на руки. Она не только все видела, но и записала! Даже местная-Кушина оказалась в восторге! Как оказывается она и сама в первые пару дней хотела вынести дверь в его кабинет и хорошенько так накостылять… Но увы была скелетом.       Еще и мальчишки туда же! Столько восхищения! Божечки!       Фыркнув, замираю на несколько секунд, чувствуя на себе пристальный взгляд чьих-то глаз. Поднимаю аккуратно, сталкиваясь с внимательными голубыми глазами Минато. Стоит на проходе, осматривая нашу компанию и неуверенно мнётся на пороге…       Наруто снова возится… Поднимает голову, начиная осматриваться по сторонам, пока хмуро не воззрилась на Минато… переводит медленно взгляд на меня и приподнимает бровь. Через секунду закатывает глаза к потолку, неохотно скатывается на пол и раздражённо шлёпает на выход из комнаты.       Минато продует сделать шаг назад… Может принял хмурое настроение невыспавшейся дочери за нежелание видеть его здесь…       — Наруто… Шшш. — хватается за пострадавшую конечность, от не сильного пинка по ноге, но сказать что ещё не успевает. — Чего? — Его хватают за руку и на буксире тащат к кровати с моей стороны и просто пихаю в спину так, что он оказывается поперек постели на мне сверху.       /Вроде взрослый… Хокаге… А такой нерешительный. Хана нашей деревне./ — и не став слушать, заворачивается в одеяло, подгребая к себе Менму.       — Пффххх… — честно стараюсь сдержаться, но это так сложно… Ещё и сам Минато выглядит, как нашкодивший котёнок. Его буквально только что отругала дочь за трусость.       — Ты больше не злишься? — поглядывает в мою сторону, получая мягкое поглаживание по голове.       — Злюсь. — ударяю по голове кулаком и немного деру его уши. От чего они краснеют и он шипит, но не вырывается. — Но, кажется, сама Наруто, тебя уже простила… Живи Намиказе, но отрабатывать ты будешь ещё очень долго.

Яманака Иноичи

      Тишину кабинета нарушает лишь тихий свист чайника. Солнечный свет, пробиваясь сквозь шелестящие листья старого дуба за окном, рисует причудливые узоры на потёртом деревянном полу. Комната… полки с книгами на самые разные темы — от теории чакры до психологических портретов, папоротник в горшке, придающий углу яркий зелёный оттенок, и массивный дубовый стол в центре.       Из коридора доносится тихий щелчок, едва различимый за шумом чайника. Дверь кабинета, массивная, из тёмного дерева, начинает медленно открываться, словно её толкает невидимая рука. Сначала вижу пальцы. Тонкие, бледные, почти прозрачные в лучах света, пробивающихся в проём. Они сжимают край двери с почти отчаянной силой, костяшки белеют на фоне дерева.       Это не хватка — неуверенная попытка удержаться. Отмечаю едва заметную дрожь, с которой пальцы проверяют прочность дверного косяка. Не неуклюжесть — ловкие пальцы, привыкшие, возможно, к тонкой работе, а может, просто к скрупулёзности, рождённой беспокойством.       Затем появляется лицо. Не внезапно, а постепенно, словно осторожный бутон. Пара больших глаз, обрамлённых тёмными ресницами, вглядывается в комнату. Они мечутся из стороны в сторону, сканируя каждую тень, каждый угол, каждый предмет мебели, словно выискивая скрытую угрозу.       Она делает шаг — движение лёгкое, почти незаметное, — но замирает на пороге. Взгляд, широко раскрытый и настороженный, на мгновение останавливается на мне, затем быстро скользит в сторону. Смотрит на стол, задерживаясь на дымящемся чайнике, затем переводит взгляд на окно, где танцуют дубовые листья.       Глаза мечутся по комнате с быстрой, почти неистовой энергией — как у нервной птицы, запертой в незнакомой клетке. Она задерживается на подоконнике, где сидит маленький резной деревянный воробей, потом подходит к пустому стулу напротив меня.       Каждое движение — вопрос, каждый взгляд — безмолвная мольба о поддержке.       Не шевелюсь, спокойно положив руки на стол, с мягким, улыбчивым выражением лица — располагающим, но не навязчивым.       Наконец она заставляет себя войти. Хрупкое тело слегка сжимается. Подходит к столу, но не садится сразу. Осматривает мягкий диван, задерживается на подушке и устраивается «удобнее». Садится на самый край и через пару секунд всё-таки отодвигается от края ближе к спинке.       Она опускает взгляд на руки, сложенные на коленях, свободно переплетенные, словно ведут безмолвный разговор. Большой палец начинает поглаживать костяшки левой руки — повторяющееся, почти медитативное движение. Воздух в комнате, хоть и согретый чайником, всё ещё слегка прохладен из-за её настороженности.       — Ты любишь чай? — голос тихий, едва нарушающий тишину.       Её глаза, эти широкие, наблюдательные глаза, медленно поднимаются. Они не встречаются с моими — вместо этого уставились на керамическую кружку на столе, откуда поднимается струйка пара, растворяясь в воздухе, как мимолётная мысль. Она смотрит на неё долгое, затянувшееся мгновение, словно пытаясь расшифровать послание в этом эфемерном танце.       — Да. Зелёный. — Шёпот, почти затерянный в тихом воздухе.       Наливаю горячую воду в чистую кружку, наблюдая, как разворачиваются и распускаются нежные зелёные листья. Аромат — землистый и слегка сладковатый — наполняет пространство, вытесняя запах старой бумаги. Она внимательно наблюдает за процессом, не сводя глаз с бурлящей воды и грациозно разворачивающихся листьев.       Ставлю перед ней кружку — керамическая поверхность ещё не остыла. Но она не берёт её сразу. Её бледные пальцы тянутся не к чашке, а к краю полированного дубового стола. Кончики пальцев с той же нежной точностью касаются дерева.       Только после этого она медленно и осторожно обхватывает кружку руками. Не подносит к губам — просто держит, позволяя теплу согревать ладони. Осязаемый комфорт в мире неосязаемого. Маленький тихий ритуал чуть снимает напряжение, заменяя его хрупким ощущением общности.       Медленный, глубокий вдох. Маленькая грудь вздымается и опускается. Взгляд снова скользит к окну, где за стеклом листья продолжают свой бесконечный танец.       — Как тебе Академия? — Стандартный вопрос — не требующий ответа, чтобы оценить общее настроение.       Она медленно крутит кружку в руках, не отрывая взгляда от кружащихся в ней листьев. По-прежнему смотрит в пол, избегая прямого зрительного контакта — знакомая манера у детей, испытывающих давление ожиданий.       — Нормально. — Ровный голос, без интонаций. Ни утвердительный, ни отрицательный — тщательно подобранный отказ отвечать. Красноречивое свидетельство нежелания высказывать мнение, стремления остаться незамеченной.       — А если расскажешь больше? — Мягко подталкиваю, стараясь не давить — просто приоткрыть дверь. Пауза. Большой палец снова ритмично постукивает по костяшкам. Сигнал — она обдумывает ответ, ищет «правильный» ответ, а не тот, что лежит на поверхности.       — Мне нравится физкультура, — голос чуть громче, в нём появляется намёк на неподдельный интерес. — И уроки тактики.       Физическая активность, структурированные движения, чёткий набор правил и целей. Тактика — интеллектуальная сторона боя, требующая наблюдательности и логики. Сферы, где можно измерить явные достижения, где успех доказуем — возможно, соответствует негласному стандарту. В них есть ощущение контроля, предсказуемости — это могло бы её успокаивать.       — А что не нравится? — Пытаюсь найти противоположное, источник дискомфорта, который часто выдаёт скрытые тревоги. Пауза длиннее и значительнее. Пальцы замирают на костяшках, затем слегка сжимаются вокруг кружки. Она не сводит глаз со своих рук, словно ответ написан на них.       — Когда громко, — едва слышно.       — Громко? — повторяю, давая возможность продолжить.       Она снова смотрит в окно. На улице поднимается ветер, шумят ветви дуба. Её дыхание учащается — слегка приподнимаются и опускаются плечи. Внутренний дискомфорт при напряжённой обстановке. Дело не только в физическом шуме — сенсорная перегрузка, какофония голосов, личностей, требований, прорывающихся сквозь тщательно выстроенную защиту. Полная противоположность той тихой, контролируемой обстановке, которую она инстинктивно ищет.       — У тебя есть друзья? — ее взгляд падает на тарелку с песочным печеньем. Она осторожно берёт одно, вертит в руках, рассматривая рифлёные края и золотисто-коричневую поверхность.       — Я дружу с девочками из класса. Иногда сидим вместе. Но не знаю, можно ли это назвать дружбой. — Кладёт печенье обратно. Взгляд снова на сложенные руки, бледные пальцы всё ещё переплетены.       Простой вопрос о дружбе даётся с трудом — глубокая неуверенность в природе человеческих связей или страх неправильно обозначить что-то хрупкое. Она хочет чего-то глубокого, прочного — того, чего у неё ещё нет или что она не считает достойным.       — Ты когда-нибудь переживала, что не соответствуешь чьим-то ожиданиям?       Подвожу к тому, что, как подозреваю, — причина её беспокойства. Она крепче сжимает кружку, костяшки снова белеют. Пар от чая давно рассеялся, но керамика всё ещё хранит тепло. Затем, медленно, словно заставляя себя, разжимает пальцы.       — Я не хочу подводить. — Тихий шёпот, приоткрывающий завесу над её бременем.       — Кого? — Осторожно, желая выяснить источник давления.       — Отца. — Она снова смотрит в окно. Ветер стих, ветви дуба замерли, отбрасывая длинные безмолвные тени. Она долго вглядывается в эту тишину, словно ища что-то в безмятежном пейзаже.       Ожидаемо… Бремя клана, рода, патриархальной власти — с этим сталкиваются многие дети из влиятельных семей, но у неё это проявляется с сокрушительной силой. Ожидания отца — не цель, а целый мир.       — А ты? — слегка подталкиваю. Чего хочет она? Чего ждёт от себя, без оглядки на внешнее давление? Она слегка наклоняет голову. Глаза — большие, внимательные — наконец встречаются с моими. В них неподдельное, искреннее удивление, проблеск чего-то глубоко запрятанного.       — Я не знаю, — прошептала она с неприкрытой искренностью, которой раньше не было. — Я никогда об этом не думала. Она опускает взгляд на руки, на привычный якорь. Затем медленно, осторожно встаёт, проверяя, не закружится ли голова. Разглаживает рукав униформы — маленький, аккуратный жест самообладания. — Спасибо, Яманака-сан. — Голос мягкий, официальный — тихое эхо вежливого почтения, которое она сохраняла на протяжении всего разговора.       Она поворачивается к двери. Движения по-прежнему точные, шаги лёгкие. Не оглядывается. Дверь тихо закрывается, слабый щелчок задвижки ознаменовывает конец встречи.       Прислушиваюсь к её шагам, удаляющимся по коридору, затем к отдалённому гулу голосов и общему шуму Академии. В кабинете снова воцаряется тишина, в воздухе — аромат зелёного чая и старой бумаги. Откидываюсь на спинку стула, поглаживая пальцами ободок остывшей чашки.       Никогда об этом не задумывалась.       Девочка настолько поглощена стремлением оправдать ожидания других, что ей и в голову не приходит задуматься о собственных желаниях, о своём внутреннем компасе. Яркий пример саморазрушения, вызванного многолетним усердным подчинением и страхом неудачи. Её природная наблюдательность, почти сверхъестественная эмпатия скованы постоянной сосредоточенностью на внешних факторах, а потенциал растрачивается на угождение другим.

Узумаки Наруто

      Утро, как всегда суматошное. Я благополучно проспала! А потому из постели родителей вылетела пулей, находу укрыв их одеялом обратно и посмотрев всего один раз, прежде чем закрыть за собой дверь.       Кушина и Минато спят в обнимку. Минато со спины обнимает Кушину, Кушина Менму и до недавнего времени я сама обнимала сестру. Паровозик. Странно это и очень мило. Вызывает улыбку. Если бы не уроки, осталась бы с ними, но… Пришлось залететь в свою комнату, скинуть одежду, пока на кухне магией разогревался завтрак, а в портфель складывались нужные тетради и учебники.       Впрочем и завтрак пришлось закинуть в портфель, чтобы позавтракать на перемене, иначе потом можно заработать себе несварение желудка. Саске на заднем фоне многозначительно молчит, обещая таким образом не одно и не два колких комментария. Но! Я бы посмотрела на него, если бы он сам забрался к родителям в постель и его бы не прогнали. Уверена, сам бы захотел пропустить все уроки.       Но ему такое не светит…       Уже на подходе к Академии, выглядывая наши окна, надеясь что хоть одно открыто, притормаживаю на заборе, глядя на то, как Иноичи-сан распивает чай с Хинатой. Что-то интересненькое…       — Иноичи-сан в школе. — прищуриваюсь, настраиваясь на чувства, которые исходят из кабинета. — Хината с ним наедине и они разговаривают.       — Ирука-сенсей сказал, что его беспокоит наше состояние после похищения… — поднимаю взгляд на наше окно, тут же сталкиваясь с внимательным взглядом Саске, который смотрит на меня, подперев подбородок.       — Интересно. — усаживаюсь, спуская ноги вниз… — А в нашем мире такого не было… — выдыхаю, чуть отвернувшись и поджав губы. В то время как в кабинете начинается ощущаться движение. — Тогда передай Ируке-сенсею, что я уже у Яманака-сана! — спрыгиваю и иду к нужному кабинету, тогда как Хината идёт на выход из него.       — А как объяснишь? — ну, коли он вчера был и наблюдал из-под тишка… Определённо что-то должно было случиться. Ладно. Резко заворачиваю на вход в Академию и поторапливаюсь, желая перехватить этих двоих на подъеме.       — На-наруто-тян… — вылетаю едва не сбив Хинату с ног и ловко придерживаю ее за талию…       /Извини. Ты в порядке?/ — обхватываю лицо руками, осматривая её бледненькое лицо.       — Д-да. Напугала. — краснеет, опуская голову рассматривая свои пальцы. Расплывшись в улыбке, кладу на её голову ладошку и чуть глажу по волосам, дожидаясь пока к нам подойдёт Яманака-сан. — А ты опоздала… Ирука-сансей спрашивал.       /Проспала./ — растягиваю губы в неловкой улыбке и поднимаю голову вверх. — /Здравствуйте!/       — О, Наруто-тян, ты как раз во время. Могу я с тобой поговорить? — он внимательно осматривает Хинату, потом меня, одобрительно прищурив глаза.       /А чай будет? Я не успела позавтракать!/ — он растерянно кивает и показывает рукой в нужную сторону. Открываю портфель доставая какие-то сладости и бутерброды. — /Кинь мой портфель на мою парту, пожалуйста. А это тебе. А то ты какая-то бледная./ — сую ей часть и махнув рукой, отправляюсь в кабинет махнув рукой на прощание.

Яманака Иноичи

      Наруто… Я почувствовал её присутствие задолго до того, как увидел. Не как всплеск чакры, а скорее как рябь на зеркальной глади, которую замечаешь боковым зрением. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, подобное касанию кошачьего хвоста, когда зверь грациозно проскальзывает мимо, едва задевая кожу, оставляя после себя фантомное ощущение тепла и мягкости.       Янаги, моя ищейка ментальных отпечатков, где-то на периферии сознания встрепенулась, почувствовав что-то необычное.       Около все той же лестницы, она оказывается с Хинатой. Наруто, что-то активно жестикулировала. Погладила Хьюга по голове, с выражением беспокойства и острым желанием накормить ее. В чем она себе не отказывает. Простая просьба забросить портфель на своё место и моментальная «оплата» вкусностью.       Ее взгляд едва зацепился за меня… любопытством, острым, как коготок, мгновенно оценивающим, но тут же исчезнувшим, едва оставив после себя хоть какой-то след… Подозрение и даже недовольство, граничащее с осуждением, словно я был виноват в чем-то.       В кабинет она входит уверенно, без той осторожности, которую проявляет большинство детей, заходя в незнакомое взрослое пространство. Она крутит головой, останавливаясь на некоторых предметах, которые ее заинтересовали.       Ее внимание привлекает микроволновка. Вероятно, потому, что в руке у неё зажат хороший такой сендвич. Между двух ломтиков хлеба лежит жаренное яйцо, помидоры, пара ломтиков мяса. Она решительно подтаскивает к микроволновке стул, явно намереваясь использовать его как подставку, чтобы дотянуться до еды.       — Наруто… Я могу помочь, — говорю мягким, спокойным голосом, делая шаг вперед. Она замирает, ставит его, тихо выдохнув и явно задумавшись над моим замечанием. — Ты можешь просто сесть и подождать. Стул я поставлю на место. — приподнимаю уголки губ, делая шаг в её сторону.       Она немного заторможено кивает, находясь в каких-то своих мыслях, растерянно отступает от стула, принимая мою помощь как должное, без лишних возражений, но и без особой благодарности.       Поставить стул обратно не занимает времени, как и засунуть бутерброд в микроволновку на несколько секунд. Чайник уже закипел, так что ждать долго не придётся. А сама девчонка уже занимает себя выбором чая в пакетиках.       /А есть что-нибудь фруктовое или мятное? Груша? Апельсин?/ — чуть улыбнувшись, выбираю несколько нужных… В итоге она выбрала последнее… Апельсиновое.       Молча завариваю чай, кладу бутерброд на тарелку и ставлю ее перед Наруто на журнальный столик. Сажусь в одно из них, приглашая ее в другое. Она без колебаний подошла к дивану, устраивается в его мягких объятиях и бережно берет кружку с чаем. Пар щекочет ей нос, пока она наслаждается ароматом, прикрыв глаза.       — Янаги, успокойся, — мысленно приказал я своей внутренней ищейке. — Как тебе Академия, Наруто? Нравится? — Она кивает и принимаясь за бутерброд, с явным удовольствием откусывая большие куски и запивая их чаем.       /Интересно./ — прищуривает глаза… — /Я ожидала интереса к нашему поведению и к вопросам… Но не от вас. Это из-за беспокойства Ируки-сенсея?/ — моя бровь непроизвольно ползёт вверх. — /Это хорошо, что вы и на Хинату обратили внимание./ — она показывает большой палец вверх, расплываясь в искренней доброй улыбке.       — Время от времени я беседую с учениками, чтобы понять, как им живётся. Это помогает Академии становиться лучше. — поясняю, наливая себе чай. Девчонка задумчиво трёт подбородок, одобрительно кивая с пониманием дела. — Так значит ты дружишь не только с Саске и Гаарой?       /Нет. Хинате будет сложно из-за дружбы со мной…/ — почёсывает макушку и тяжело выдыхает с какой-то грустью. — /Хиаши-сан слишком сильно держит ее за горло… Разжать бы его пальцы./ — качает головой и разводит руками.       Откинувшись на спинку кресла, прихлёбываю свой чай. Горячая жидкость приятно согревала горло, помогая сохранять ту самую профессиональную отстранённость, которую я так ценю. Янаги буквально вибрирует от возбуждения. Но с ней это сложно…       Рассуждать о главе клана так, будто он — сложная стратегическая задача… Хината — наследница одной из самых могущественных семей Конохи. «Разжимать пальцы» её отца — это игра, в которую редко решаются играть даже взрослые джонины.       — А что на счёт тебя и твоего отца? — Наруто на мгновение замирает. проглатывает последний кусочек бутерброда, аккуратно вытирает руки салфеткой — движение до странности изящное — и смотрит мне прямо в глаза. — На тебя не давит то, что он Хокаге?       /Сложно сказать… Я не знаю его ни как Хокаге, ни как отца./ — В её взгляде нет детской наивности. В нём глубина, холодная, осознанная усталость, приправленная неожиданной искрой озорства. — /Взрослые довольно часто зацыкливаются на статусах… Совсем не учитывая, что все эти регалии для детей лишь набор непонятных букв и звуков./ — она слегка наклоняет голову набок, и на её губах играет провокационная улыбка.       Как забавно. Она попала точно в цель. Психологическая дуэль с восьмилетней девочкой — если бы кто-то рассказал мне об этом утром, я бы отправил этого человека на проверку.       Откидываюсь на спинку кресла, чувствуя, как мягкая обивка слегка пружинит под весом. В кабинете пахнет бергамотом и старой бумагой. Чуть прикрыв глаза, наблюдаю за Наруто почти в открытую.       Она не просто сидит — она «присутствует» в пространстве с какой-то пугающей осознанностью. Никакой лишней суеты, никакой нервозности, даже в том, как она держит кружку, нет детской неуклюжести: она обхватила керамику пальцами, наслаждаясь теплом, словно воспринимая этот момент как редкую награду.       — Профессиональная деформация. Трудно разделять роли, когда твоя работа — видеть людей насквозь. — она немного прищуривается, откидывает голову вверх, размышляя… Тяжеловато вздыхает и соглашается… кивнув. — Твои слова… звучат как глубокая обида, скрытая за иронией. Или я ошибаюсь? — Наруто на мгновение замирает.       Ее лицо, до этого оживлённое и подвижное, становится почти неподвижным. Она не отводит взгляд, не опускает голову — она позволяет мне «смотреть» в пустоту. В этой тишине чувствуется странное напряжение, словно воздух стал плотнее.       В блестящих синих глазах — глубоких, как океан, но при этом пронзительно ясных — сквозит совсем другое любопытство. Она определённо оценивает глубину моего «профессионального интереса», его истинную цену. Сколько я готов заплатить за правду? Или сколько она готова взять?       По спине пробегает холодок.       Медленно ставлю кружку на бамбуковый столик, стараясь, чтобы движение было спокойным и неторопливым. Это была игра, тончайшая дуэль, где значение имеет каждый жест, каждая пауза, каждое едва заметное изменение мимики. И где моим противником является человек, который, на первый взгляд, едва ли понимал правила игры. Но это лишь на первый взгляд.       /Обида — слишком простое слово, не так ли?/ — Наруто слегка наклоняет голову. Её губы изгибаются в едва заметной улыбке — загадочной, с ноткой иронии. Она медленно опускает руки, прислонившись спиной к стулу. В её взгляде нет горечи — только усталость, не вяжущаяся с возрастом. — /Обида предполагает, что мне чего-то не хватает, что я жду или требую чего-то, чего мне не дают. Но что, если я ничего не жду? И ничего не требую?/       Прищуриваюсь, обдумывая её «Не жду. Не требую». Это не звучит как отречение. «Независимость». Или, что ещё тревожнее, как горькое принятие реальности, когда все ожидания уже исчерпаны. Но в её глазах нет отчаяния. Только странная искорка озорства.       — Значит, ты не считаешь, что тебе что-то должны? — спрашиваю прямо, наблюдая за её реакцией. Она качает головой, светлые волосы слегка колышутся.       /Долг — удел тех, кто не способен взять его на себя./ — задумывается, смотря куда-то вверх, потирая подбородок. — /Или тех, кто слишком слаб, чтобы решить проблему самостоятельно./ — Она поджимает под себя одну ногу, устраиваясь в кресле удобнее, кладёт подбородок на колено, не сводя с меня глаз. — /Я не слаба. И не вижу проблем, которые не могу решить./       Эта девочка не нуждается в утешении или сочувствии. Она пугающе самодостаточна. И когда она говорит о «решении проблем», я не сомневаюсь, что речь идёт о её отце, Хокаге. Делаю небольшой глоток чая, позволяя себе мысленно улыбнуться. Эта игра становится всё интереснее.       — Твой отец, Минато-сама, был очень занят последние два с половиной года. Как Хокаге, он выполнял свои обязанности… — Наруто перебивает меня, пальцы снова двигаются, на этот раз энергичнее, но не менее изящно.       /Его обязанности — его выбор. Как и его приоритеты./ — делает паузу, словно давая мне возможность догнать ход мыслей. — /Я не осуждаю./ — В её жестах — не детская наивность, а холодная, расчётливая логика взрослого, который знает, что такое бремя долга и выбора.       — И что ты думаешь об этих приоритетах? — спрашиваю, пытаясь понять её эмоциональное отношение.       Она пожимает плечами, и в этом жесте есть что-то от ветеранов, повидавших слишком много войн.       /Они понятны./ — поднимает указательный палец, как учительница, объясняющая сложную тему. — /Хокаге должен быть примером для всех. В том числе и для своих детей. По крайней мере, так написано в учебниках Академии». — В её жестах — тонкая, почти незаметная насмешка.       Не обида. Не грусть. Чистая прагматика, приправленная лёгкой иронией. И, судя по всему, она видит себя не пассивной жертвой обстоятельств, а активным участником процесса, способным изменить ситуацию.       — Поэтому ты решила, как ты выразилась, «затащить его в дом»? — решаю обратиться к её более ранним наблюдениям.       /Ну а как иначе? / — Глаза Наруто вспыхивают. В них — неприкрытая радость. Кивает, снова поднимает руки.       — И как успехи в «заставании человека на месте»? — улыбаюсь, не скрывая интереса. Она задумчиво прикусывает губу, подаётся вперёд, почти касаясь локтями стола.       /Он… неуклюжий./ — пальцы изображают неловкие, отрывистые движения, начинает чуть хихикать, прищуривая хитро глаза. — /Слишком много думает. Слишком старается. Как будто выполняет задание ранга S./ — фыркает, пхыркает и начинает беззвучно смеяться.       — Пхах. Это… похоже на него. — Его невероятная гениальность на поле боя и совершенно нелепая неуклюжесть в личных отношениях, особенно когда дело касается эмоций. — Но он старается, верно? — Она кивает, на этот раз без иронии.       /Кажется у него получилось придумать собственную тактику, чтобы сблизиться со мной./ -Выпрямляюсь в предвкушении. Вот он, поворот, который может дать ключ к пониманию.       — Какую же? — Наруто улыбается — и на этот раз улыбка почти ослепительная, полная предвкушения.       /Наставничество./ — пальцы быстро изображают жест, знакомый каждому шиноби: указательный палец касается лба, словно передавая знания. — /Он решил действовать с позиции сенсея./       Смешно. Минато, Жёлтая Молния Конохи, величайший шиноби из всех, кого я знал, пытается быть отцом через наставничество. Это так типично для него. Прагматичный подход к эмоциональной проблеме, попытка применить рабочую модель к семейным отношениям.       — И как ты к этому относишься? — в моём голосе — искреннее любопытство. /Это… продуктивно./ — снова использует это слово. Откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, словно оценивая что-то очень важное. Пожимает плечами. — /Пока это лучше, чем ничего./       — Как думаешь… Что сделает его отцом? — Наруто на мгновение устремляет взгляд вдаль, словно сквозь стену — в далёкое будущее… Но через мгновения он становится осознанным и каким-то недоуменным.       /Мне почём знать? У меня никогда не было отца./ — чуть склоняет голову к плечу, хлопая глазами. Хлестко. — /Знаете… В Академии ведь учат, что шиноби должен видеть лес за деревьями. Почему же взрослые так часто забывают об этом, когда дело касается их собственных детей?/ — и в этом вопросе столько понимания человеческой природы, что мне становится почти неловко.       Передо мной не просто сложный случай, а целая жизненная философия, заключённая в крошечном теле. Она не обижена. Не зла. Она иронична — да. Требовательна — но не требует, а создаёт условия. Не ждёт, что отец изменится сам — она активно работает над этим, используя все доступные средства, от «привлечения в дом» до оценки его «тактики наставничества». Она по-своему, по-уникальному, возвращает отца к его роли.       — Спасибо, Наруто, — искренне говорю. — Ты очень помогла Академии стать лучше. И мне тоже.       Она кивает — и в её глазах снова пляшут озорные огоньки, словно она знает, что на этом её уроки не закончатся. Чувствую себя не учителем, а учеником. Учеником, которому только что дали задание уровня S и который невероятно заинтригован тем, как он с ним справится.