Глава 3.

      Отец Югао никогда не говорил с ней о том, что творится у него в душе, но его взгляды были красноречивее любых слов. Каждое его появление на тренировочных площадках Академии шиноби превращалось для девочки в изощренную, тихую пытку. Пока маленькая Югао отрабатывала до изнеможения одиночные, механические выпады с деревянным мечом в стороне, её отец замирал у невысокого деревянного забора. Он подолгу, неотрывно смотрел на мальчишек из её класса. Его тяжелый взгляд ветерана джонина буквально впивался в то, как сыновья других шиноби скалились от злости, сходились в яростном тайдзюцу, падали в грязь и с ревом поднимались снова. Югао видела это. Она замечала, как в эти минуты черты лица её отца смягчались, а в глубине его суровых глаз загоралась глухая, болезненная тоска по нерожденному сыну — по тому идеальному наследнику, который мог бы продолжить его боевой путь. Она видела, с каким разочарованием он оборачивался к ней, когда она, не выдержав веса тяжелого боккэна, на долю секунды заваливала баланс. Этот взгляд заставлял всё внутри холодеть, заменяя детскую ранимость упрямством.       «Я заставлю его смотреть только на меня, — повторяла она себе, утирая кровь и пот с лица. — Я стану сильнее любого из этих мальчишек».       Позже, когда безысходность отцовских амбиций едва не раздавила её окончательно, в её жизни появился Хаяте Гекко. Он был старше Югао, вечно болезненный, с глубокими тенями под глазами, но его мастерство владения мечом поражало своей смертоносной чистотой. Хаяте стал для неё не просто старшим товарищем, а наставником, который разглядел под её детской яростью настоящий, редкий талант. Он проводил с ней часы на полигонах, с сухим кашлем исправляя её стойку и обучая тонкостям кендзюцу, которые не преподавали в Академии. Он учил её не просто бить, а чувствовать сталь как продолжение собственного тела. Под его руководством Югао добилась невероятных высот: её движения обрели грацию хищника, а сенсорика позволил читать траектории вражеских атак еще до их начала. Когда в пятнадцать лет её официально приняли в элитные ряды АНБУ, ветераны спецподразделения сдержанно отмечали её способности. Но за два года службы в сырых подземных коридорах Югао пришлось столкнуться с другой, не менее уродливой гнилью. В темных углах штаба за её спиной то и дело расползались липкие, грязные слухи. Нашлись те, кто утверждал, будто её стремительному продвижению способствовал Хаяте, который к тому времени уже имел вес в структурах Конохи. Ей шептали вслед, что Гекко просто «протащил» девчонку за собой, выбивая для неё назначения у Хокаге. Каждый такой шепот отзывался внутри Югао глухой, бешеной яростью. Это была чистая ложь. Её место здесь, в этой маске кошки, было омыто её собственным кровавым потом, лопнувшими мозолями и годами калечащих тренировок. Это была исключительно её заслуга, её личная победа над собственной слабостью. Югао до белого каления бесило, что годы её труда штабные крысы просто стерли одной грязной сплетней. Хаяте не приложил ни единого пальца к её переводу в АНБУ. Он был её наставником, но этот путь она пробила себе сама, шаг за шагом. Больше всего куноичи боялась, что отец узнает об этих слухах. Если бы он поверил, что его дочь попала в элиту через чужую протекцию, это стало бы его финальным, сокрушительным разочарованием. Трусливые шепотки за спиной в раздевалках отравляли каждый её вдох. Когда дышать в прежнем подразделении стало совершенно невыносимо, Югао жестко потребовала перевод. Ей было плевать, куда её бросят, лишь бы смыть эту выдуманную грязь. Как раз в это время по приказу Третьего шел экстренный набор в новый отряд Какаши Хатаке. Югао, как и все была наслышана о зловещей репутации «Хладнокровного убийцы» и о том, что из его групп редко кто-то возвращается живым. Но в семнадцать лет её гордость была сильнее страха смерти. Ей было плевать на проклятое имя командира. Она пойдет к Хатаке, выдержит любую его нагрузку и делом докажет отцу, и всей Конохе, чего стоит её кендзюцу.       Югао терпеть не могла Рэя Мацури. Для неё он был не просто недисциплинированным оперативником — он был живым воплощением всего того, от чего она так отчаянно пыталась сбежать в холодную темноту АНБУ. Её мир строился на жестком контроле, тишине и безупречном следовании инструкциям. Она годами ломала себя, убирая любые эмоции, чтобы доказать отцу и всей деревне, что её талант — это чистая сталь, не нуждающаяся в поблажках или чужом покровительстве. А Рэй… Рэй ворвался в их отряд и просто растоптал эту систему. Его наглая, широкая улыбка под тусклыми лампами штаба казалась ей издевкой. Он был силен, чертовски силен, и именно это делало его присутствие невыносимым. Он постоянно подкалывал её гордость, наступая на самые глубокие, невидимые миру шрамы. Рэй словно задался целью сорвать с неё этот фарфор АНБУ и заставить снова почувствовать себя слабой девчонкой, которую отец когда-то обделял взглядом на полигонах Академии. Она помнила, как всё было до появления этого невыносимого человека. Когда их в отряде оставалось всего трое. Тензо — парень, который отчаянно, почти по-детски пытался нащупать хоть каплю тепла. Он регулярно совершал эти нелепые, глупые порывы: предлагал вместе дождаться документов, звал собраться после изнурительных миссий в какой-нибудь чайной, пытался заговорить о чем-то, кроме рапортов Хокаге. Он хотел, чтобы у них была настоящая команда. Но ни Какаши, ни сама Югао никогда не поддерживали его порывы. Капитан АНБУ сразу отсекал любые человеческие проявления, уходя в свой кабинет. А Югао была слишком заперта в своей паранойе, слишком занята бесконечным доказыванием собственной силы, чтобы тратить время на пустую болтовню. Они с Какаши оставались обособленными призраками, сознательно выстраивая вокруг себя глухую стену изоляции. Они бросили Тензо один на один с его чувствами. А Рэй… Рэй пришел и сломал эту стену за несколько дней. Он не ждал приглашений. Он просто подсаживался к Тензо на полигоне, бесцеремонно хлопал мастера Мокутона по плечу и заставлял того отвечать на свои идиотские шутки. И Тензо оттаял. Его маска дала трещину, уступая место искренней товарищеской привязанности к этому анархисту. Они нашли общий язык так быстро, словно знали друг друга вечность. И это пугало Югао сильнее, чем Шаринган командира. Они становились живыми прямо на её глазах. В самый первый раз, когда этот невыносимый человек еще даже не числился в их списках, она действительно пришла по приглашению Тензо. Не из-за того, что ей внезапно захотелось нарушить устав или поближе познакомиться с сокомандниками. Нет. Ею двигало чистое, расчетливое любопытство шиноби. Ей нужно было увидеть лично того, кого Какаши Хатаке тащит в их отряд, и понять, сможет ли этот гипотетический четвертый шиноби держать их бешеный, омытый чужой кровью ритм. И тогда произошел тот кошмарный, ломающий всякое достоинство случай в общественной купальне. Тот позорный, абсурдный инцидент, когда она в одном полотенце колошматила парня из Корня шлепанцем на глазах у Какаши и Генмы, до сих пор заставлял её лицо гореть от жгучего стыда. Это было худшее начало для их «командного братства». Весь её образ хладнокровного, безупречного мастера кендзюцу, который она годами выковывала на полигоне под градом ударов и упреков, рассыпался в прах из-за одного глупого недоразумения. Ещё этот случай у ручья. Какаши отвел ей всего одну цель и она справилась. Она ликвидировала нукенина, вогнав сталь по самую рукоять, но какой, Ками, какой ценой. Обычный, грязный отступник, лишенный всякого изящества, сумел подловить её на замахе и впечатал тяжелый сапог прямо в грудь. С глухим, отчетливым хрустом Югао сломали ребра. Она тщательно скрывала это ото всех. Обратный путь она прошла с прямой спиной, сдерживая кашель, готовый разорвать легкие, лишь бы ни Какаши, ни этот придурок Рэй не увидели её слабости. Но ночью боль стала абсолютно невыносимой, выедающей рассудок до основания. Дышать стало невозможно. Она была вынуждена показать свои переломы Тензо — чисто из-за физической необходимости, когда тело просто отказалось подчиняться. И в тот момент, когда парень бережно взял её на руки и тихо, но твердо сказал, что подежурит за неё, внутри Югао что-то окончательно, с треском сломалось. Её пожалели, как беззащитную гражданскую девчушку, которую нужно опекать и спасать. Эта вынужденная забота Тензо и проявление чувств, для самой Югао была клеймом позора. В ту секунду она всем существом возненавидела собственное тело. Возненавидела то, что она родилась женщиной. Эта биологическая уязвимость, меньшая физическая масса, из-за которой её кости ломались там, где мужчины отряда отделывались ушибами, казалась ей извращенным проклятием. Она проклинала себя внутри, проклинала каждую каплю своей слабости, каждую секунду, когда ей приходилось зависеть от чужой помощи.       В раздевалке, залитой блеклым светом тусклых ламп, пахло сыростью, потом и дешевым мылом. Югао только что вышла из душа, но ледяная вода не принесла облегчения — она лишь смыла поверхностную грязь, обнажив огромную, багровую гематому во всю грудь. Каждый вздох давался с тихим, свистящим хрустом. Она упрямо копошилась в своем металлическом шкафчике, стараясь не делать резких движений, пока за её спиной, молчаливой тенью поджидал Тензо. Его ровные слова про необходимость пойти к медикам окончательно вывели её из себя. Внутри Югао всё клокотало от злости, но она не показала вида, продолжая механически перебирать вещи в шкафу. Боль была сильной, изнуряющей, и она сама прекрасно понимала, что скрывать переломы дальше не получится — придется обратиться за медицинской помощью. Но то, как настойчиво Тензо давил на неё, заставляло чувствовать себя ничтожной. Её будто заставляли, как маленького ребенка. Будто она глупая, неспособная контролировать собственное тело и отвечать за свои ранения девчонка. Но самым страшным, самым грязным унижением стало то, что произошло потом. Он протащил её на руках через весь штаб при виде всех. При виде тех самых оперативников, которые месяцами караулили её в коридорах, чтобы пошептаться за спиной о том, что она здесь никто, и попала в АНБУ лишь благодаря протекции Хаяте Гекко. Те, кто ждал её осечки, получили идеальное зрелище. Тензо своим глупым, неуместным спасательным порывом буквально продемонстрировал всем их правоту: Узуки — слабая девчонка, которая ломается от первого же серьезного удара нукенина и которую нужно выносить с поля боя на мужских руках. Он растоптал её двухлетний труд, её гордость и её независимость перед всем подразделением. Югао помнила, как бесилась в его руках. Как хрипела, задыхаясь от боли, и крыла его самыми скверными проклятиями, требуя поставить её на землю. Но он не отпустил. Его пальцы держали её намертво, словно корни его собственного Мокутона. Она не понимала, что им двигает, в её мире, выложенным амбициями отца и приказами АНБУ, люди не делали ничего просто так. Югао искала в его действиях скрытый мотив, издевку или приказ Какаши, отказываясь верить, что за этим может скрываться что-то человеческое. Ей тогда срастили пару ребер и выдали тяжелую баночку с мазью от гематом, пахнущей ментолом и спиртом. Югао вышла из кабинета дежурного медика, прижимая лекарство к груди, как щит, и её взгляд сразу наткнулся на знакомый силуэт. Тензо всё еще ждал в пустом коридоре госпиталя. Он сидел на том же мягком сиденье, застывший, бледный, словно манекен, которого забыли убрать. — Почему ты не ушел? — этот вопрос она произнесла вслух, и её голос прозвучал непривычно хрипло, надломленно, отразившись от стерильных кафельных стен госпиталя. Он поднялся, медленно, без своего обычного механического изящества, и ответил ей. Коротко, глядя прямо в её уставшие глаза. И в этот момент что-то странное, пугающее зашевелилось у неё глубоко внутри, под ребрами, прямо там, где только что чакрой стягивали сломанные кости. Югао видела его взгляд. В нем не было того пренебрежения, которого она так ждала от мужчин; не было торжества старшего над слабой. Там было что-то другое, ломающее всю логику АНБУ. Она испугалась этого тепла и ответила в своей привычной манере, выставив вперед шипы уязвленной гордости. Узуки слышала эти странные, рваные ноты в его голосе, кожей чувствовала, как парень отчаянно сдерживается, чтобы не сказать ей что-то еще, что-то совершенно лишнее. Но она не стала бы его слушать. Она развернулась и пошла прочь. Плевать, пусть думает, что хочет. Теперь её личная катастрофа обросла новыми свидетелями — о травме знал и этот ублюдок Рэй, и самое главное, самое критичное сейчас было в другом: чтобы вся эта грязная история со сломанными ребрами не дошла до ушей Какаши Хатаке. Капитан не станет разбираться в их психологических надломах, он просто сотрет её из списков отряда за профнепригодность. Югао шла домой по залитым солнцем улицам Конохи. Ей вообще ничего не хотелось — внутри осталась лишь свинцовая, высасывающая силы пустота и дикое, отчаянное желание просто упасть на кровать и спать. Спать сутками, чтобы заглушить тупую боль в зафиксированных ребрах и не чувствовать запаха госпитального антисептика. Но её измотанные мысли упрямо крутились вокруг одного и того же: только бы Какаши не узнал. Только бы этот кошмар остался в стенах подземного медицинского крыла. Она шла и с тоской понимала, что надежда на это слишком мала. Ему по-любому доложат об этом цирке — в АНБУ у стен были не просто уши, там каждый шорох заносился в рапорты дежурных офицеров. Более того, Какаши должен был сам слышать этот грохот в своем кабинете, когда Тензо тащил её мимо его дверей. Югао горько усмехнулась. Капитан, видимо, слишком сильно привык к её постоянным крикам за эти месяцы. Сидя за своими отчетами, Хатаке даже бровью не повел на этот шум в коридоре, решив, что она снова просто орет на этого невыносимого Рэя Мацури. Эта мысль принесла секундное, жалкое облегчение, но оно растаяло, стоило ей вспомнить холодный блеск Шарингана. На следующую тренировку Югао пришла третьей. Тензо и Рэй уже были на месте, замерев безмолвными тенями на пустыре полигона номер четыре. Следом за куноичи из предрассветного тумана бесшумно соткался Хатаке. Югао выкладывалась на все сто процентов. Она сознательно шла на пределе, заставляя чакру ветра яростно пульсировать вдоль стального лезвия своей катаны, напрочь игнорируя тупую, выедающую душу боль под медицинскими фиксаторами. Она представляла, с каким именно взглядом на неё смотрели Тензо и Рэй. Это скрытое за прорезями фарфора выражение прожигало на её лице дыру. Югао казалось, что именно из-за знания о её травме они оба теперь не вкладывали в свои удары полную, калечащую силу. Они берегли её. Они её жалели. Эта подсознательная мужская бережность была для Югао хуже любого оскорбления. Каждое рваное смещение центра тяжести Рэя, каждый заваленный блок Тензо клеймили её позором слабой девчонки. Но страшнее уязвленного эго была паранойя: если они будут продолжать так демонстративно на неё смотреть и поддаваться, Какаши мгновенно всё поймет. Шаринган под маской Хатаке сканировал с пугающей точностью, и этот цирк с жалостью не продержался бы и пяти минут. Чтобы разорвать этот круг, Югао начала вести себя еще более жестко. Превозмогая тошноту от боли в груди, она взвинтила темп боя до самоубийственного максимума. Её удары становились еще сильнее, тяжелее и безжалостнее. Катана со свистом рассекала воздух, высекая снопы искр о кунаи Рэя и деревянные щиты Мокутона. Она целенаправленно била в полную силу, заставляя сокомандников защищаться по-настоящему, вынуждая их забыть про её травму и наконец вернуть на полигон ту самую чистую анатомию выживания. Югао не подозревала, насколько ничтожны были все её отчаянные попытки казаться сильной. Она не понимала, что Какаши всё и так знал. Он узнал об этом ещё самым первым — в ту самую ночь после зачистки у ручья, шаринган зафиксировал, как она судорожно терла израненную грудную клетку, пытаясь унять боль. Капитан отряда читал своих подчинённых как открытые книги. Хатаке знал каждую сплетню, каждый грязный слух, который преследовал куноичи с самого её перевода. Но Хладнокровный убийца потому и носил фарфор пса, что давно похоронил в себе любые проявления человеческой жалости. Он сознательно предпочел не делать ей абсолютно никаких поблажек. Какаши не сбавлял бешеного темпа в бою, гоняя её на тренировке наравне с остальными. Для него сломанные ребра Узуки были не поводом для сочувствия, а лишь очередной проверкой на излом. Если сталь её кендзюцу давала трещину — её нужно было либо переплавить в этом адском огне, либо окончательно выбросить на свалку истории, заменив новым расходным материалом. И сейчас, когда Югао, ведомая своей слепой яростью и страхом разоблачения, выкладывалась на максимум, Какаши лишь сильнее сжал рукоять куная. Её удары становились сильнее, катана высекала искры под палящими лучами солнца. Рэй и Тензо, зажатые между бешеной атакой куноичи и командиром, больше не могли поддаваться. Кольцо засады сомкнулось. Югао выбивала из них жалость силой, а Какаши своим молчаливым присутствием требовал от штурмовиков чистой, бескомпромиссной ликвидации цели. Фарфоровые маски отряда окончательно срослись с их лицами в этом кровавом полуденном месиве, где каждый удар приближал их к общей, неизбежной братской могиле.       Шли месяцы их совместной службы. За это время к ним больше никто не присоединился. Кадровый голод АНБУ Конохи оставил их нетронутыми, заперев четырех призраков в одном общем, бесконечном цикле из крови, грязи и рапортов. Время медленно стирало грани между их прошлым и настоящим, заставляя геометрию команды срастаться в единый организм. Югао поймала себя на мысли, что привыкла к Рэю. Его существование больше не вызывало у неё того бешеного отторжения, которое сжигало её на первых порах. Его дурацкие, порой жестокие и циничные шутки незаметно для неё самой стали неотъемлемой частью их выматывающей рутины. Без этих едких реплик туман полигона номер четыре казался бы совсем мертвым. Рэй больше не воспринимался как чужеродное тело — он стал их щитом и тараном. Она даже привыкла к этому ужасному, тяжелому запаху его сигарет. Теперь приторный вишневый или резкий мятный дым, тянувшийся от Мацури после каждой зачистки, больше не сбивал еë. А наоборот, этот химозный запах стал для неё своеобразным сигналом: раз Рэй закурил, значит, бой окончен, они все еще дышат, а их фарфоровые маски пока не превратились в надгробия.       Было раннее прохладное утро. Югао стояла в пустой, пахнущей потом общей раздевалке штаба АНБУ. Взяв из металлического шкафчика маленький гребень, она не торопясь расчесывала длинные фиолетовые волосы и аккуратно собирала их в высокий, тугой хвост на макушке. Её лицо было открыто, фарфоровая маска кошки лежала рядом на полке, тускло поблескивая в свете ламп. Тяжелая дверь со скрипом отворилась. В помещение зашел Мацури. Он был без маски, в расстегнутой куртке, в руках Рэй бережно, но крепко прижимал к своему боку большой глиняный горшок. Из него торчал массивный, неестественно зеленый кактус, усыпанный длинными, опасно острыми колючками. Рэй прошел мимо Югао, обдав её привычным шлейфом крепкого табака. — Утро, Узуки, — хрипло бросил он, поздоровавшись на ходу и даже не притормозив.       Он подошёл к соседнему ряду, остановился у секции с позывным «Медведь» и, приподнявшись на носках своих ботинок, водрузил тяжелый горшок на самый верх шкафчика Тензо. Острые иглы кактуса замерли под потолком, словно ощетинившийся металлический еж, привнося в эту серую комнату очередную порцию фирменного хаоса Мацури. Югао застыла на месте, так и не завершив движение. В её поднятой руке замер деревянный гребень, а в зубах была зажата тугая черная резинка для волос. Она набрала в легкие воздуха и уже открыла рот, чтобы спросить, что в очередной раз задумал этот сумасшедший, но в этот же миг резинка глухо вывалилась у неё изо рта прямо на холодный пол раздевалки. Раздраженно выдохнув, куноичи наклонилась, чтобы подобрать её. Рэй заметив этот минутный конфуз, открыто улыбнулся своей наглой улыбкой. — Держи себя в руках, Узуки, — хмыкнул он, лениво опершись спиной о соседний шкафчик и скрестив руки на груди. — Это подарок для Тензо. Слушай, а ты вообще помнишь, какое сегодня число? Югао выпрямилась, быстро и ловко перехватила волосы, наконец затягивая их резинкой в высокий тугой хвост на макушке. Она бросила на него тяжелый взгляд: — Десятое августа. И что с того? — Верно, — кивнул Рэй, и его зеленые глаза на секунду потеряли привычную издевательскую искру, став серьезными. — Десятое августа. И у нашего древесного мастера сегодня день рождения. Югао на секунду замерла. Они никогда не интересовалась такими гражданскими мелочами. — Откуда ты знаешь? — нахмурилась она, убирая гребень. — Это он тебе сам сказал? — Нет, — Рэй лениво потянулся в карман за пачкой сигарет, но вспомнив что находится в помещение, просто покрутил зажигалку в пальцах. — Он бы в жизни не признался. Я сразу после своего перевода залез в архив и досконально изучил личные дела каждого из вас. Мне важно до мельчайших деталей знать, с кем именно я работаю на миссиях и чью спину прикрываю в бою. Югао демонстративно закатила глаза. — Поздравляю, ты у нас теперь образцовый соратник, — сухо отчеканила она, протянув руку к верхней полке шкафчика. Она взяла холодный кусок белой глины и обернулась к Мацури. — Но сразу предупреждаю: чай с тортиком я с вами пить не буду. Я на диете. Одним привычным, резким движением Югао надела маску кошки на лицо. Мир вокруг неё мгновенно сузился до двух полутемных прорезей. Рэй полностью проигнорировал её язвительность, её колючие слова были не более чем шумом. Он лишь хмыкнул и добавил своим глубоким голосом: — Вообще-то, Узуки, я изначально не питал иллюзий насчет вашей коллективной памяти. Я прекрасно знал, что вы с Какаши предсказуемо ничего не подготовили для Тензо. Наш капитан, скорее всего, отмечает дни рождения исключительно у мемориального камня, а ты слишком занята полировкой катаны и поддержанием статуса ледяной королевы, чтобы помнить о таких «приземленных» гражданских глупостях. Поэтому я взял на себя смелость спасти эту команду от позора и уже прикрепил туда записку. Написал, что этот колючий шедевр ботаники — плод совместных мучительных раздумий нашей «дружной» и «сплоченной» команды. Можешь не благодарить за спасение твоей репутации, Узуки. Будем считать это моим благотворительным взносом в твою карму.       Пока этот издевательский, ровный монолог заполнял пространство раздевалки, Рэй не спеша повернулся к собственному шкафчику. С шуршащим звуком он извлек оттуда элементы стандартной формы АНБУ. Мацури как всегда демонстративно плевал на внутренний регламент штаба. Он упрямо продолжал приходить под землю в своей любимой, изношенной гражданской одежде. Одним быстрым движением он скинул тяжелую куртку и стянул через голову свободную черную футболку. Одинокая лампа под потолком безжалостно высветила его крепкий торс. Югао, до сих пор стоявшая у своего шкафчика еще раз тяжело закатила глаза под фарфоровой маской кошки, скрестив руки на груди. Этот парень умудрялся превращать в шоу даже обычную смену одежды, совершенно не заботясь о рамках приличия. Но Рэй даже не оборачиваясь к ней лицом, предсказал это секундное мимическое движение по едва заметному шороху её одежды. На его обнаженном лице снова заиграла ленивая ухмылка. — О, Ками, я прямо спиной услышал, как глаза великого сенсора Узуки закатились, — иронично подметил он, вдевая руки в рукава черной водолазки. — Осторожнее, они у тебя чуть не сделали полный оборот на триста шестьдесят градусов. Не ровен час, Шаринган у капитана переймешь от таких ментальных усилий.       Куноичи лишь раздраженно, сдавленно цокнула языком сквозь узкие прорези фарфора. Рэй негромко рассмеялся, и этот звук низким эхом отозвался от холодных бетонных стен раздевалки. Он быстро, отработанными движениями сменил свободные гражданские штаны на плотную, нережущую ткань формы, натянул серый защитный жилет и с сухим щелчком затянул подсумки на поясе. Югао не стала ждать, пока Рэй закончит, её личный лимит на шутки Мацури на сегодня был окончательно исчерпан. Оставаться в этом замкнутом пространстве не хотелось. Но больше всего куноичи опасалась, что прямо сейчас сюда зайдет Тензо. Вот тогда этот анархист точно найдет, где разгуляться, и раздевалка превратится в филиал ада, сотканный из его ироничных подколов. Но стоило ей сделать всего три шага, как тяжелая железная дверь тихо, почти беззвучно приоткрылась. В помещение скользнул Тензо. Он аккуратно придержал ручку и бесшумно закрыл дверь за собой. — Доброе утро, Узуки. Мацури, — тихо, ровно поздоровался он с ними, проходя вглубь комнаты, Рэй уже успевший до конца застегнуть серый жилет АНБУ, весело, нарочито широко взмахнул рукой в приветственном жесте. — А вот и наш виновник торжества! — громко, с провозгласил Мацури. — Вот и именинник пришел!       Тензо мгновенно замер на полшага. Его карие глаза удивленно округлились, а плечи неестественно напряглись. Он полностью растерялся, не зная, как реагировать на эти слова. В подземельях Корня его никогда, абсолютно никогда и никто не поздравлял. Сама концепция дня рождения для выкидыша лабораторий Орочимару была чужеродным, бессмысленным набором звуков. Он стоял посреди раздевалки, не зная, куда деть свои руки. Югао застыла прямо перед Тензо, не успев дойти до выхода. Маска кошки на её лице скрывала то, как под ней предательски запылали щеки, но Тензо, обладавший чутким восприятием шиноби, всё равно заметил её внезапное замешательство. Посчитав, что он просто загораживает ей проход, парень неловко боком прошел мимо неё к своему шкафчику. Он поднял голову и сразу заметил огромный глиняный горшок с кактусом, чьи иглы опасно щетинились под потолком. Настоящий, живой цветок на его казенном шкафчике выглядел как системная ошибка. Рэй не дал ему вставить ни единого слова, мгновенно перехватывая инициативу: — Это тебе от нашего отряда. Лично выбирали, — Мацури картинно прижал руку к груди.       Югао рефлекторно развернулась назад. Тензо уже осторожно снял с колючки маленькую, сложенную вдвое бумажку и медленно читал фальшивую записку про «сплоченную команду». Югао отчетливо понимала: Рэй умышленно доставлял ей дискомфорт, вгоняя её в краску под фарфором маски, заставляя чувствовать себя соучастницей его дурацкого заговора. Кольцо засады Мацури захлопнулось идеально, и бежать из раздевалки теперь было поздно.       Рэй не собирался затыкаться. Упиваясь каждым мгновением этого фарса, он мягко и открыто улыбнулся и добавил: — Ты уж прости нас, что сегодня без пафосного праздничного чая и кремового торта с розочками. Так что чаепитие и торт сегодня исключительно с тебя.       Он говорил это доброжелательным, теплым тоном, искренне и по-доброму улыбаясь растерянному Тензо. Но при этом Рэй с тонкой ироничной ухмылкой покосился в сторону, неотрывно наблюдая за реакцией Югао. Мацури оценивал взглядом её позу, фиксировал, как намертво застыли её плечи и как ходуном ходил серый жилет от её тяжелого, сдавленного дыхания. Рэй получал искреннее удовольствие от того, как искусно загнал ледяную королеву в ментальный тупик. Югао под своей фарфоровой маской кошки буквально испепеляла его бешеным взглядом. Её щеки пылали так, что, казалось, этот жар вот-вот расплавит белую глину. Если бы взглядом можно было совершить технику огненного шара, от Мацури на месте осталась бы только горстка пепла. Тензо окончательно запутался в хитросплетениях этой неловкой утренней сцены. Его рассудок, привыкший к прямоте допросов и приказов, буксовал перед лицом банального человеческого тепла. Он переводил растерянный взгляд с улыбающегося Рэя на застывшую каменным изваянием Югао. Его пальцы, способные силой Мокутона кусками вырывать скалы, бережно, почти со страхом сжимали клочок бумаги. — Я… — Тензо сглотнул, его карие глаза непривычно заблестели в тусклом свете ламп. — Спасибо. Спасибо, Югао. Спасибо, Рэй. Для меня это… ценно.       Эти слова в устах парня, который до двадцати одного года не знал, что у людей бывают праздники, прозвучало тоскливо и одновременно трогательно. Он действительно подумал, что Югао тратила свои редкие часы сна, чтобы выбрать для него это колючее зеленое чудовище. Югао почувствовала, как под серым жилетом АНБУ сердце делает болезненный кувырок. Опровергнуть слова Мацури сейчас, заявить Тензо в лицо, что она ничего не знала и ей было плевать на его день рождения — значит напрочь уничтожить ту хрупкую, едва зародившуюся человечность, которую парень из Корня так неумело пытался сохранить. Ей пришлось молчать, принимая чужую благодарность, пока Рэй у шкафчика тихо, торжествующе посмеивался, наслаждаясь её абсолютным, концентрированным дискомфортом.        Ближе к вечеру, когда выматывающие круговые тренировки на полигоне подошли к концу, а бесконечная бумажная работа была наконец закончена, стало ясно: Тензо воспринял слова Рэя слишком всерьез. Логика парня сработала прямолинейно: если команда подарила ему праздник, он обязан ответить тем же. Югао уставшим движением подошла к своему металлическому шкафчику, чтобы положить вещи. Но стоило ей протянуть руку к дверце, как она замерла. Прямо по центру тусклого железа был приклеен маленький квадратный стикер, резко выделявшийся на фоне серого металла. На бумажке неровным, угловатым почерком, который она узнала бы из тысячи, было выведено:«Сегодня в восемь в чайной Митико-сан». Это был почерк Тензо. Он выбрал именно то тихое заведение, куда их когда-то приглашала спасенная пожилая куноичи. Он выбрал место, где пахло мирной жизнью, а не кровью. Югао со злостью содрала стикер, скомкала его в кулаке и глухо, яростно выругалась про себя. Её очень сильно бесила эта дурацкая ситуация. Рэй своей глупой утренней шуткой запустил цепную реакцию, которую теперь невозможно было остановить. Тензо действительно ждал их, искренне веря, что они соберутся вместе как настоящие товарищи. Стараясь не выказать дрожи в пальцах, Югао сложила боевое оружие и маску кошки на полку шкафчика, заперла дверцу и направилась к выходу. Никуда идти она не собиралась. Гражданские посиделки, торты и чайные церемонии были не для неё. Она была оружием и ломать свои барьеры ради нелепого праздника не планировалось.       На часах время было уже семь ноль две. Югао сидела в кресле, поджав под себя ноги. За окном её пустой, полутемной квартиры медленно сгущались сизые вечерние сумерки, но она не спешила зажигать свет. Единственным источником света в комнате был тусклый круг от настольной лампы, выхватывающий из темноты страницы в её руках. Югао читала какой-то найденный на дне старой коробки, пожелтевший журнал о том, как правильно обустроить квартиру по советам какого-то заезжего эксперта по интерьерам. Она бессмысленно скользила взглядом по глянцевым картинкам уютных гостиных, расписных ширм и цветных ковров, совершенно не вчитываясь в текст. Ей было плевать на интерьеры. Она делала это с одной единственной целью — чтобы просто убить время. Ей нужно было, чтобы эти проклятые часы как можно быстрее, минута за минутой, отмотали этот тяжелый, тягучий час, отделявший её от назначенного в записке времени. Она ждала, когда стрелка перевалит за восемь, чтобы со спокойной совестью закрыть эту тему и больше не думать об этом. Вдруг тишину прихожей разорвал резкий, уверенный стук в дверь. Югао вздрогнула, её тело мгновенно, на чистых рефлексах подобралось в кресле, а пальцы сильнее сжали хрупкую бумагу журнала. Она никого не ждала. На долю секунды в голове мелькнула мысль о Тензо, но он никогда не стал бы стучать в дверь гражданской квартиры — он скорее материализовался бы из древесных волокон прямо на подоконнике. Подавив внутреннюю тревогу, Югао решила проигнорировать стук. Она осталась сидеть неподвижно, затаив дыхание и слушая, как в ушах бьется пульс. Возможно, это просто заходила старая соседка снизу, вечно забывающая купить соль, а может, очередные уличные торговцы, которые пытались всучить жильцам никому не нужный, копеечный хлам. Ей не хотелось никого видеть. Вся её жизнь была заперта под фарфоровой маской кошки, и пускать кого-то в свой редкий, хрупкий мир она не планировала. За дверью снова стало тихо, шаги в коридоре подъезда затихли. Югао медленно, со свистом выдохнула скопившийся в легких воздух, заставляя напряженные плечи опуститься. Она расслабилась, глубже зарываясь в плед, и с сухим шелестом перевернула следующую страницу журнала, заставляя себя вглядываться в очередную бессмысленную схему расстановки мебели. Время продолжало свой монотонный отсчёт. Но смысл написанного ускользал — она несколько раз перечитывала одно и то же предложение, пока время казалось резиновым и бесконечным. Внезапно тишину подъезда взорвал оглушительный грохот, от которого задрожали тонкие стены. Югао мгновенно отбросила журнал и вскочила на ноги, сердце бешено заколотилось, но страха не было — её сенсорные каналы за долю секунды до удара безошибочно узнали эту наглую, тяжелую чакру. Мацури. Она быстро выглянула из гостиной в узкую прихожую и ошарашенно застыла. В проеме, где еще секунду назад была запертая деревянная дверь, теперь клубилась мелкая пыль. Рэй картинно завис посреди этого разгрома, балансируя на одной ноге, а его вторая нога была жестко выставлена вперед после сокрушительного удара. Югао сорвалась на крик мгновенно, начисто позабыв про хваленую выдержку АНБУ. Её яростный, звонкий ор эхом разнесся по узкому коридору подъезда. Она крыла Рэя всеми известными проклятиями, тыча дрожащим пальцем в месиво из щепок и вырванных петель, которое еще пять минут назад было её единственным укрытием от внешнего мира. На этот грохот сокрушенного дерева из соседней квартиры боязливо высунулась бледная пожилая соседка. Но стоило старушке увидеть источник звука — хмурого, рослого Рэя, — как она тенью скользнула обратно и с тихим, испуганным щелчком заперлась на все замки. С шиноби, а тем более с такими, гражданские в этом квартале связываться не рисковали. Мацури выслушал весь этот поток ярости с абсолютно непробиваемым, ленивым спокойствием. — Всё высказала? — хмыкнул. — А теперь собирайся. Ты должна пойти, и никакие отказы сегодня не принимаются.       Югао отчаянно сопротивлялась, шипела, что никуда не пойдет с этим сумасшедшим анархистом, но в итоге, оценив масштаб его железобетонного упрямства, капитулировала. Пока она, яростно гремя вешалками, собиралась в спальне, Рэй времени даром не терял. Он спокойно дошел до той самой испуганной соседки, вежливо, но убедительно попросил инструменты и принялся за работу. С сухим стуком молотка и скрежетом отвертки Рэй на удивление быстро и качественно вогнал вырванные петли обратно в косяк, закрепил треснувшее дерево и наживую поправил замок. Коряво, но держаться будет. Югао, наблюдая за этим из глубины темного коридора, продолжала злобно ругаться: — Зачем вообще нужно было устраивать этот погром, придурок?! Нельзя было нормально подождать?! — Ага, и ты бы мне точно открыла, — иронично бросил Рэй, не оборачиваясь и с силой затягивая последний шуруп.       Куноичи лишь злобно зыркнула на него, но промолчала. Нарочито игнорируя гражданские вещи, она натянула стандартную форму регулярных сил шиноби Конохи: плотные темные штаны, черную водолазку и привычный зеленый жилет. Никаких уступок праздничной атмосфере — на эту встречу она шла как на очередную миссию. Волосы она привычным, жестким движением перевязала в высокий тугой хвост на макушке, полностью открывая бледное, сердитое лицо. Рэй как раз закончил с дверью и вернул инструменты соседке, которая приняла их с безмолвным ужасом. На часах время было уже семь сорок один. До назначенного Тензо часа оставалось всего девятнадцать минут, Рэй закончил с замком, и Югао аккуратно замкнула многострадальную дверь, проверяя, плотно ли она сидит в косяке. Тяжелый железный ключ со знакомым тихим звоном отправился в глубокий карман её темных штанов. Натягивая на ходу зеленый жилет, куноичи бросила на Мацури внимательный, испытывающий взгляд: — А к Какаши ты тоже заходил? Он кстати придет? Рэй лениво крутанул в пальцах зажигалку, пряча ухмылку, и качнул головой. Веселые искры в его зеленых глазах мгновенно сменились серьезностью: — По поводу капитана я не знаю, Узуки.       Они вышли из душного подъезда на улицу. Вопреки всем её мрачным ожиданиям, вечер оказался на удивление теплым, тихим и абсолютно без дождя. На потемневшем небе над Конохой уже зажигались первые, пока еще блеклые звезды, а легкий летний ветерок приятно холодил лицо, унося прочь душный запах прихожей. Город медленно погружался в мирный покой. Подойдя к уютной лавке, они толкнули деревянную дверь, и тихий звон колокольчика известил об их прибытии. Внутри чайной Митико-сан было тепло и спокойно. За угловым столиком уже сидел Тензо, без маски АНБУ, непривычно расслабленный, и активно общался с хозяйкой заведения. Старая куноичи Митико, приветливо улыбнулась вошедшим. Её большие круглые очки тускло блеснули в мягком свете бумажных фонарей. Она тепло поздоровалась с Югао и Рэем, и по её внимательному взгляду было очевидно, что Югао она сразу узнала. Девушка в зеленом жилете Конохи вежливо кивнула в ответ. Рэй, коротко поприветствовав всех и прошел к столу, и они наконец сели втроем. Митико-сан лично обслуживала их столик, словно они её собственными внуками. С тихим стуком она расставила перед ними пиалы, принесла большой глиняный чайник с невероятно ароматным, свежим чаем и многочисленные десерты: сладкие рисовые данго, моти и пирожки с бобовой пастой анки. Рэй, оглядев это кондитерское изобилие, удрученно вздохнул и иронично скривился. Он искренне расстроился, что Тензо выбрал для своего первого праздника именно это трезвое, тихое заведение. Мацури с тоской понял: здесь не было и намека на крепкий алкоголь, а курить его сигареты в помещении было категорически нельзя. Ему оставалось только вертеть в пальцах дешевую зажигалку и пить горячий отвар. Тензо, не замечая страданий товарища, преданно и тепло посмотрел на сокомандников — Спасибо, что пришли, — тихо, но очень искренне произнес он, слегка смущенно потирая руки. Рэй сделал глоток чая и, прищурив зеленые глаза, прямо спросил про их командира: — А Хатаке? Ты его вообще звал? Тензо неловко опустил взгляд на свою пиалу и кивнул. — Да, я оставил ему официальное приглашение прямо на полигоне после тренировки. Но то, что капитан не пришел, в принципе, было абсолютно ожидаемо. Он не станет тратить своё время ради нас.       Чайная Митико-сан тонула в мягком, янтарном полумраке, который бережно отсекал их от холодного и равнодушного мира снаружи. Здесь пахло сухим горьковатым листом, сахаром и печеным тестом. Югао аккуратно взяла палочку со сладкими данго. Первое же прикосновение вкуса заставило её замереть. Десерты были удивительно свежие, воздушные и очень вкусные. Они таяли на языке, принося с собой какое-то забытое детское ощущение. Митико-сан буквально ворковала над их столиком, кутая молодых убийц в плотную, осязаемую заботу, от которой они давно отвыкли. Старая женщина то и дело бесшумно поправляла пиалы, подливала кипяток из тяжелого глиняного чайника и улыбалась. Когда Югао чуть смущенно опустив глаза, искренне похвалила её мастерство, Митико лишь добродушно, тихонько рассмеялась. Не говоря ни слова, она ушла за ширму и тут же принесла на тяжелом подносе огромную, щедрую добавку сладостей. Тензо сидел напротив, полностью забыв про свою пиалу. Он неотрывно, завороженно смотрел на блаженное, расслабленное лицо Югао, которая с видимым удовольствием отправляла в рот очередной кусочек моти. На бледных щеках парня проступил едва заметный, живой румянец, а на губах блуждала мягкая, непривычно открытая улыбка. Он смотрел на нее так, словно весь этот вечер был затеян лишь ради этой одной секунды её покоя. Рэй тем временем, лениво подперев подбородок ладонью, удерживал их хрупкий мир от падения в интимную тишину. Лишенный возможности выкурить сигарету и раздраженный отсутствием нормального алкоголя, он методично, с привычной ленивой иронией подкидывал в костер их беседы одну тему за другой. Его глубокий голос заполнял уютное пространство чайной, заставляя Тензо неловко оправдываться за свои глупые привычки, а Югао — невольно улыбаться сквозь край пиалы.       Они просидели в уютном полумраке лавки еще пару часов, пока время на часах незаметно не перевалило за десять часов вечера. Рассчитываясь у стойки, старая куноичи Митико-сан, как и обещала сделала им огромную скидку в честь праздника, ласково потрепав Тензо по плечу на прощание. Выйдя на ночную улицу, отряд вдохнул прохладный, чистый воздух августовской Конохи. Стоило им отойти от деревянного крыльца чайной всего на пару метров, как Рэй первым делом с жадным, почти судорожным облегчением выудил из кармана мятую пачку. Щелкнуло колесико зажигалки, на секунду выхватив из темноты его хищный прищур и зеленые глаза. Мацури наконец-то закурил. По сонной, пустой улице пополз густой, тяжелый шлейф вишневого дыма, мгновенно уничтожая аромат рисовых моти. Они стояли втроем под тусклым светом одинокого уличного фонаря. Рэй сделал глубокую, долгую затяжку, закинул голову назад, выдыхая сизый дым к блеклым звездам и посмотрел на соратников. — Так, — его голос разрезал ночную тишину. — На этом определенно не стоит заканчивать наш прекрасный вечер. Мы тут пару часов посидели как утонченные интеллигенты, попивая травяной отвар под бабушкина сказки, а теперь надо посидеть по-настоящему.       Одному Ками известно, какими правдами и неправдами, какими доводами Мацури умудрился уговорить Югао и Тензо на эту авантюру. Они отправились вглубь злачных, шумных кварталов Конохи — в бар, в котором Рэй, судя по уверенному шагу и приветственному кивку вышибалы на входе, часто бывал в свои редкие свободные дни. Контраст с тихой чайной Митико оглушил их с порога. Внутри заведения было душно, накурено, а народу вокруг оказалось очень много — гражданские, чунины, пьяные ветераны, пытающиеся заглушить кошмары прошлых войн звоном посуды. Здесь стоял сплошной, убойный гул из криков, смеха и грохота кружек о столы. Проведя их сквозь эту бурлящую, полупьяную массу, Рэй уверенно занял дальний, относительно пустой столик в полутемном углу у стены. Югао чувствовала себя здесь максимально неуютно, сканируя взглядом толпу, а Тензо растерянно озирался, непривычный к такому хаосу. Но Рэй чувствовал себя как рыба в воде. Не теряя времени, он сразу же, в один щелчок пальцев, заказал у подбежавшего официанта несколько больших глиняных кувшинов крепкого саке и гору жирных, соленых закусок — жареные шашлычки якитори и острую вяленую рыбу. Рэй ловко, уверенным движением перехватил принесенный тяжелый глиняный кувшин, и саке с глухим журчанием полилось по трем маленьким пиалам. Мацури поднял свою чашу, его зеленые глаза блеснули в полумраке, и он произнес тост. Они выпили залпом. Огненная жидкость обожгла горло, мгновенно ударив в голову и смывая последние остатки утренней уставной скованности. К концу второй бутылки вся троица уже очень хорошо, глубоко захмелела. Границы, которые они выстраивали на службе, начали стремительно размываться под действием крепкого алкоголя. Но никто. Абсолютно никто из них не мог и не хотел останавливаться. Это была их первая общая, запретная свобода. Рэй без конца, словно фокусник, наполнял пиалы, не давая глиняному дну высохнуть ни на секунду. Он шутил — теперь уже без язвительности, а просто, легко и заразительно. И они смеялись. Глухой, искренний хохот Тензо мешался с уличным гулом, и даже Югао, прикрывая ладонью рот и щурясь от хмеля, впервые за долгие месяцы звонко, по-девичьи рассмеялась, полностью забыв про всё. Шум вокруг нарастал. К их столику в углу то и дело подходили какие-то пьяные чунины, сослуживцы Рэя и просто завсегдатаи бара, чтобы поздороваться с Мацури. Рэй, широко ухмыляясь, громогласно осведомлял каждого встречного, что у парня рядом — у их молчаливого Тензо — сегодня день рождения. Гражданские и шиноби, подхваченные общим хмельным угаром, тут же хлопали ошарашенного парня по плечам, со звоном поднимали свои кружки и громко, от души поздравляли его. Тензо никогда в своей изломанной жизни не получал столько тепла, внимания и поздравлений. Его карие глаза блестели от алкоголя и подступающих чувств, а на лице блуждала глуповатая, бесконечно счастливая улыбка человека, который наконец-то обрел друзей. Потом Рэй откинулся на спинку деревянного сидения и с наслаждением закурил. Ему безумно нравился этот грязный, живой бар именно за то, что здесь прямо в зале можно было курить, не прячась по углам. Он чиркнул зажигалкой, и к потолку поплыл густой дым. Тензо, привалившись плечом к стене, шумно втянул воздух носом, смешно сморщился и спросил: — Почему эта дрянь так приторно воняет?       Рэй лишь рассмеялся, вытряхнул из пачки еще одну сигарету и протянул её Тензо: — А ты попробуй.       Тензо на секунду заколебался, его пьяный взгляд метнулся к Югао, которая лишь шутливо махнула рукой, мол, делай что хочешь. Он неумело перехватил сигарету двумя пальцами, потянулся лицом к огоньку зажигалки Рэя и сделал свою первую в жизни, неуклюжую затяжку, тут же закашлявшись под громкий хохот Мацури. Тензо сделал еще пару коротких, неуклюжих тяжек, судорожно сжимая сигарету пальцами, после чего окончательно скривился и с глухим кашлем выдохнул сизый дым. — Ну и гадость, — пробасил он, вытирая выступившие от непривычного табака слезы. — Как ты вообще это куришь, Мацури? На вкус как горелая кора. Повернувшись к куноичи, он, повинуясь какому-то пьяному, безотчетному порыву, протянул сигарету ей. Югао на секунду замерла, глядя на тлеющий огонек сквозь пелену хмеля. Она аккуратно, двумя пальцами взяла сигарету из его руки, поднесла к обветренным губам и затянулась. Это был самый обычный табак — крепкий, сухой, ничем особенным не отдававший на языке, но сам дым казался куноичи отвратительным, едким и забивающим легкие. Тем не менее, Югао не поморщилась и не отстранилась. Под бдительным взглядом Рэя она молча и сосредоточенно докурила её до самого фильтра, чувствуя, как горячая бумага обжигает пальцы, а затем медленно, с силой потушила окурок о стеклянную пепельницу посреди заваленного тарелками стола. Никотин мгновенно, тяжелым свинцовым обухом ударил в захмелевшую голову. В глазах на секунду поплыло, но следом пришло то самое расслабление, которого все трое так отчаянно искали последние месяцы службы. Мышцы, забитые калечащими спаррингами наконец обмякли. Напряжение в плечах исчезло.       Они напились просто в хлам. Когда пришло время рассчитываться, Рэй с трудом нащупал свой кошелек, залез внутрь пьяными, непослушными пальцами и, даже не пытаясь ничего посчитать, просто вывалил на липкий деревянный стол кучу купюр. Сумма получилась круглая, в несколько раз превышающая их реальный счет, но Мацури было абсолютно плевать. — Гуляем за мой счет!— пьяно проревел он, хлопая Тензо по плечу и едва не сбивая того со стула.       Через пару минут они наконец вывалились наружу. Три элитных шиноби АНБУ сейчас представляли собой пьяное, шатающееся зрелище. Ночь была теплой, а сонные улицы Конохи — совершенно пустыми. Рэй, как самый рослый, шел посередине. Он намертво зафиксировал товарищейт, держа за локти с одной стороны Югао, а с другой — Тензо, чтобы они все вместе не рухнули в первую же канаву. Куноичи пьяно смеялась буквально с каждого их слова. Тензо, чья голова шла кругом от первой в жизни сигареты, пытался что-то серьезно мычать, но выходило так нелепо, что Югао просто задыхалась от хохота. Сам Рэй, пытаясь удержать этот шатающийся конвой, то и дело спотыкался об их заплетающиеся ноги, матерясь на всю улицу. Но на этом их безумный вечер предсказуемо не закончился. Физиология шиноби в конечном итоге взяла свое над выпитым саке. В каком-то пустом переулке Рэя резко скрутило, и его со всей дури рвало прямо за мусорные баки. Тензо и Югао замерли в паре шагов от него. Куноичи, едва держась на ногах, полностью облокотилась всем телом о надежное плечо парня из Корня, обнимая его за шею. Глядя на его лицо в тусклом свете луны, она пьяно улыбнулась и, растягивая слова, громко зашептала: — Тензо... какой же ты всё-таки... хорошенький... Ты такой милый, медвежонок...       Он застыл, боясь даже вздохнуть, чтобы не нарушить этот момент, пока Рэй за баками продолжал шумно бороться с последствиями праздника. Тензо бережно и крепко прижимал к себе пьяную Югао, чувствуя её податливое тепло сквозь ткань. Из темноты переулка, покачиваясь, вернулся Рэй. Он утер рот тыльной стороной ладони, шумно выдохнул понимающе ухмыльнулся, глядя на эту сцену. — Ладно, голубки, мне в другую сторону, — бросил он, пряча руки в карманы. — Дальше вы как-нибудь сами справитесь. Не маленькие.       Тензо и Югао в один голос, заплетающимися языками спросили, не нужно ли его проводить, но Мацури лишь махнул рукой, лениво развернулся и побрел прочь по темной улице пошатываясь.Тензо провожал Югао до дома, сам еле перебирая ногами и едва удерживая равновесие. Вечерний теплый воздух кружил голову сильнее любого саке, но они продолжали тихо, беззаботно смеяться буквально со всего на свете, спотыкаясь на ровном месте. Пересекая пустынный сквер возле её дома, Тензо вдруг замер. Он посмотрел на её расслабленное лицо, на фиолетовые пряди, выбившиеся из хвоста, и его выхолощенная Корнем прямота впервые превратилась в искреннее признание. — Югао... ты мне понравилась с самой первой нашей встречи, — на удивление отчетливо произнес он.       И плотнее прижал куноичи к своему правому боку, и они медленно дошли до её подъезда, укрытого глубокой тенью раскидистых деревьев. Остановившись у крыльца, Югао попыталась отстраниться, чтобы попрощаться, но Тензо не хотел её отпускать. Напротив, он мягко, но настойчиво перехватил её за плечи и развернул к себе лицом. В этот миг Югао особенно остро, всем телом ощутила, насколько он выше её. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. В полумраке летней ночи она смотрела в его темные, обычно пустые глаза, и внутри неё что-то оборвалось — она буквально тонула в этой непривычной, обжигающей глубине, не в силах отвести взор. Непреодолимое чувство заставило Тензо сделать шаг вперед. Он полностью отсек весь остальной мир, нависая над ней в интимной тишине подъезда. Он обхватил её лицо двумя теплыми ладонями, очерчивая пальцами линию скул, и поцеловал. Югао от неожиданности, резкого прилива адреналина и плотного хмеля не сразу поняла, что вообще происходит. Земля ушла у неё из-под ног. Он целовал её губы — очень страстно, голодно сминая их. И Югао ответила на поцелуй, сама не понимая, зачем и почему она это делает. Алкоголь бил в голову, стирая прошлое и будущее, и она просто забыла обо всем на свете, полностью отдавшись этому запретному, обжигающему моменту. Они целовались так отчаянно и долго, что в какой-то момент им обоим перестало хватать воздуха. Югао со слабым вздохом отстранилась. Её глаза блестели в темноте. Окончательно сломавшись, она нежно прижалась лбом к его крепкой груди и пьяно, неразборчиво, согревая его одежду своим дыханием, шептала: — Тензо... какой же ты хороший... какой ты хороший...       Он уткнулся подбородком в её макушку, вдыхая запах её чистых волос, и они стояли так у двери её подъезда, две израненные души, которые посреди этого кошмара умудрились найти свою собственную, хрупкую и спасительную вселенную.       Утро ворвалось в комнату безжалостным, режущим глаза светом, пробивающимся сквозь щели наспех зашторенного окна. Югао открыла глаза и тут же тихо, со стоном зажмурилась — в затылок с убойной силой ввинтилась тупая, пульсирующая головная боль, расплата за вчерашнее саке. Но физическое недомогание испарилось в ту же секунду, когда воспоминания лавиной обрушились на её сознание, вышибая остатки сна. Рассудок принялся с точностью восстанавливать хронологию её личного грехопадения. Сначала была чайная Митико-сан. Теплый, обманчивый уют, ароматный пар над пиалами и тихий, робкий смех Тензо. Потом — прокуренный, бурлящий гражданский бар, куда их так легкомысленно утащил Мацури. Вспышками в памяти проносились картины: бесконечные кувшины с алкоголем, хриплый, оглушительный смех Рэя, тяжелый сизый дым вишневых сигарет, оседающий на её зеленом жилете. Она помнила, как они вывалились на ночную улицу. Помнила, как Рэя скрутило и шумно рвало прямо за мусорными баками в темном переулке, пока она… пока она, полностью потеряв контроль, всем телом прижималась к Тензо .Югао перевернулась на спину, уставившись в потолок, и её сердце заколотилось в груди как бешеное. Кожа до сих пор помнила это ощущение. Его крепкая, монолитная грудь под её лбом. Особый, ни на что не похожий запах его чистой одежды. И его улыбка, такая редкая, мягкая. Но самым страшным, самым оглушительным воспоминанием был тот самый момент, когда Тензо развернул её к себе. Югао до дрожи под кожей помнила, как смотрел на неё этот парень — с такой ошеломляющей нежностью, словно она была для него не боевой единицей, а чем-то хрупким и драгоценным. Его взгляд, заставивший её беспомощно тонуть и вкус его губ. Это был их первый поцелуй. В принципе первый её поцелуй с кем-либо в её жизни. Югао годами ковала из своего тела бездушную сталь для отца и АНБУ, полностью лишая себя права на девичьи глупости. И теперь этот щит был разбит в щепки. — Какой кошмар… — задушенно прошептала Югао в пустоту комнаты.       Она резко схватила простыню, перевернулась и с силой закрыла лицо подушкой, пытаясь спрятаться от самой себя и от этого стыда. Её щеки горели так, будто она стояла перед открытым пламенем. Но подушка не спасала. Память безжалостно возвращала главное, самое постыдное признание: она ведь не просто подчинилась чужой силе. Она ответила ему. Сама, добровольно, сминая его губы в ответ. И в то безумное, пьяное мгновение, пока никотин и саке плавили её контроль, ей искренне, до слез казалось, что этот изломанный лабораториями парень — самый лучший, самый надежный и чистый человек на всем белом свете. Защитные барьеры были уничтожены одной попойкой. Югао тяжело сползла с кровати. Ноги казались ватными, а в висках ритмично, с убойной силой стучала кровь. Она дотащилась до маленькой кухни и, подставив стакан под кран, набрала ледяной воды. Дикий сушняк после вчерашнего саке просто не давал вернуться в сон, а давящая боль в голове мешала собрать мысли в кучу. На дворе ещё было раннее, блеклое утро. Из окна тянуло прохладой, но внутри Югао всё горело от липкого стыда. Ей нужно было собираться в штаб. И от этой мысли под ребрами всё сжималось в ледяной комок. Она совершенно не знала, как теперь себя вести при виде Тензо. Вся её маска рассыпались перед воспоминанием о том, как он нависал над ней в темноте подъезда. Самым разумным, самым безопасным для выживания вариантом было просто сделать вид, что ничего не произошло. Стереть эту ночь из реальности. Включить режим абсолютного профессионального безразличия, запереться за фарфором маски кошки и общаться исключительно в рамках устава. Главное, чтобы сам Тензо не вздумал поднимать эту тему. И уж точно нельзя было допустить, чтобы он сделал это в присутствии Мацури. Югао залпом осушила стакан, чувствуя, как ледяная вода обжигает пищевод, и со стуком поставила его на стол. Югао закрыла за собой дверь ванной комнаты, отсекая блеклый утренний свет. В тесном помещении царил полумрак, нарушаемый лишь монотонным шумом воды. Югао перешагнула через бортик и медленно опустилась в ванну. Прохладная вода мгновенно сомкнулась над её телом, принося секундное облегчение горящей от прилива крови коже. Она откинула голову назад, прижимаясь затылком к холодному влажному фаянсу, и прикрыла глаза, шумно выдыхая скопившийся в легких воздух. Переключив кран на лейку душа, Югао положила её себе на грудь. Тяжелые, мерные струи воды начали бить по ключицам и животу, стекая ниже и создавая непрерывный, монотонный шум, который должен был заглушить хаос в её голове. Но стоило ей остаться один на один с этой осязаемой тишиной, перед глазами с пугающей, детальной точностью снова нарисовывалось лицо Тензо. Югао вспоминала обволакивающее тепло его больших ладоней, мягкость и голодную страсть его губ, его запах который теперь, казалось, преследовал её повсюду. Внутри неё, в самом низу живота, росло и крепло тяжелое, непреодолимое желание. Медленно, едва сдерживая рваное дыхание, Югао провела ладонью по мокрому животу к низу. Чуть раздвинув ноги в воде, она робко дотронулась до самой себя, лаская чувствительную кожу под мерными ударами капель душа. Напряжение нарастало, завязываясь в плотный, болезненный узел. Резкие струи душа продолжали монотонно бить по коже, но Югао больше не слышала их шума. Она полностью растворилась в собственных ощущениях, продолжая ласкать себя в прохладной воде и неотрывно представляя Тензо. Его силуэт, его руки, его глубокий взгляд — всё это крутилось в её голове безумным вихрем. В какой-то момент тугой, пульсирующий узел внизу живота начал стремительно нарастать, достигая своего пика, а затем резко, сладостно исчез, разлившись по телу чистой, горячей волной. Югао шумно, рвано выдохнула, откинув голову на бортик. Она получила это долгожданное удовольствие. Ей была жизненно необходима эта короткая, эгоистичная разрядка. Через пару минут, когда дыхание наконец выровнялось, Югао заставила себя подняться. Тело всё еще приятно подрагивало от слабости. Она потянулась к сливному клапану, и вода со свистом начала уходить в сток. Взяв с полки флакон с гелем для душа, куноичи намылилась с ног до головы. Густая, пахнущая свежей лавандой пена скрыла под собой её бледную кожу, мозоли от тренировок. Югао с каким-то ожесточением терла тело мочалкой, смывая абсолютно всё: запах дешевого кабака, приторный вишневый дым сигарет Рэя, хмельной пот. Когда она смыла пену горячей водой, перед зеркалом ванной снова стоял прежний шиноби. Лицо Югао вернуло свою привычную, каменную бледность, а взгляд глаз стал холодным и отрешенным. Личный кризис был временно купирован. Но как же она ошибалась, думая, что сможет просто перешагнуть через случившееся. Едва Югао спустилась и переступила порог раздевалки штаба, как лицом к лицу столкнулась с Рэем. Мацури уже был в полной экипировке, и в ту же секунду через узкие прорези его маски в неё буквально ударил тяжелый запах перегара. К огромному удивлению куноичи, этот анархист не стал отпускать свои фирменные ядовитые шуточки. Он лишь на ходу бросил сухое «привет» и быстро прошел мимо, скрывшись в коридоре. Видимо, утреннее похмелье было настолько свирепым, что ему было просто не до чужих драм. Тензо стоял чуть дальше, у своего металлического шкафчика. Он был еще без маски медведя и методично, привычными движениями доставал из ящика подсумки и снаряжение. Югао заставила себя сделать глубокий вдох и негромко поздоровалась. Едва звук её голоса разрезал тишину раздевалки, Тензо мгновенно повернулся на него. В его карих глазах на долю секунды промелькнуло что-то живое, но лицо оставалось по-прежнему бледным и собранным. Югао застыла у своей секции, комкая в пальцах ремни жилета, и абсолютно не знала, что сказать еще. Воздух между ними стал плотным и парализующим. Но Тензо сориентировался первым, спасая их от неловкости: — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо. — Нормально, — коротко, отрешенно отчеканила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       Тензо едва заметно кивнул и перевел взгляд на закрывшуюся за Рэем дверь. — Мацури сегодня совсем мятый, — ровно пробасил он. — Кажется, капитан уже устроил ему выговор за запах в коридоре.       Югао мысленно выдохнула. Он обладая своей специфической чуткостью, возможно, специально избегал любого разговора об их ночном поцелуе. Он не стал давить, не стал поднимать эту запретную тему, и это было чертовски хорошо для её плана. Но держать лицо становилось всё труднее. Югао физически не могла смотреть ему прямо в глаза — в её голове калейдоскопом начали крутиться утренние картины из ванной. Рассудок предательски напоминал, что именно она делала в воде всего час назад, пока ласкала себя и до безумия, до дрожи представляла его тело. Краска снова прилила к её щекам. Пытаясь отвести взор, она рефлекторно скользнула взглядом ниже и начала коситься на его большие, сильные руки. Те самые руки, тепло которых она ощущала на своих скулах в темноте подъезда и которые теперь вызывали внутри неё новую волну тяжелого желания. Тензо молча взял с полки свою фарфоровую маску медведя и натянул её на лицо, мгновенно скрывая свои человеческие черты за безликой белой глиной. Но перед тем как полностью превратиться в бездушного АНБУ, его приглушенный фарфором голос прозвучал мягко и отчетливо: — Спасибо, что вчера пришла, Югао. Ты… действительно важна мне.       И всё. От этих простых слов у Югао внутри всё окончательно рухнуло и осыпалось ледяной крошкой. Внутри всё переворачивалось от страха перед этой запретной близостью. Они не должны. Они — АНБУ. Они — шиноби, чья жизнь принадлежит исключительно приказам деревни и измеряется сухими рапортами и количеством пролитой крови. Им просто нельзя, они физически не могут позволить себе такую роскошь, как чувства. Но, несмотря на весь этот голос разума, упрямо твердивший инструкции, Югао кожей ощущала эту непреодолимую, безумную силу притяжения, которая сейчас, в это тихое утро, буквально искрила между ними в пространстве раздевалки. Барьеры рушились, и противиться этой тяге становилось невыносимо. Земля уходила у неё из-под ног, а сердце в груди заколотилось с такой бешеной силой, что, казалось, оно вот-вот проломит многострадальные ребра. Ей было до тошноты страшно признать эту вспыхнувшую уязвимость. Она понимала, что обязана, просто должна любой ценой держать себя в руках. Ведомая страхом, куноичи сделала шаг назад и, обозначая дистанцию — сама не зная зачем, просто чтобы выставить хоть какой-то щит, — хрипло вытолкнула из себя: — Ну… мы же друзья, Тензо.       Слова прозвучали фальшиво, глухо и ударили по тишине раздевалки, как ржавый кунай. Не давая ему времени ответить, Югао судорожно достала из шкафчика свою маску кошки, резко надела её на полыхающее от стыда лицо и чуть ли не выбежала из раздевалки, спасаясь бегством от собственного позора и тяжелого взгляда Тензо. Она вылетела в бесконечный бетонный коридор, хватая ртом воздух сквозь узкие прорези фарфора. Но скрыться от реальности ей не удалось. Тяжелая бронированная дверь кабинета командира со скрипом отворилась, и из темноты проема бесшумно вышел Какаши Хатаке. Его фарфоровая маска пса хищно поблескивала в полумраке. — У нас миссия от Хокаге, — мертвенно-холодно, без единой живой интонации отчеканил Хатаке, — Живо в оружейную. Через пять минут жду всех в своем кабинете.        Рэй Мацури, до этого сидевший на деревянном стуле прямо в коридоре, даже не шелохнулся от звука его голоса. Он выглядел абсолютно измотанным и измятым после их безумной ночной попойки. Он небрежно задрал фарфоровую маску на макушку, полностью открывая бледное лицо, и с глухим вздохом плотно прижал запотевшую, ледяную пластиковую бутылку с водой прямо к своему раскалывающемуся от боли лбу. Югао медленно подошла к нему, бесшумно ступая по холодному полу. Её маска кошки была опущена, скрывая то, как под белой глиной всё еще отчаянно полыхали её щеки от жгучего стыда после недавней сцены. Следом за ней из раздевалки показался Тензо. Ровно через пять минут они собрались в тесном, пахнущем сыростью и старыми свитками кабинете капитана. Они встали плотным, угрюмым полукругом над его массивным рабочим столом. Какаши сидел по центру на скрипучем стуле, не снимая маски пса. Прямо перед ним на потемневшем дереве была разложена подробная топографическая карта Страны Огня, исчерченная какими-то ломаными линиями, тактическими крестами и свежими пометками, сделанными багровыми чернилами. Хатаке прервал давящую тишину. Его приглушенный фарфором голос прозвучал как удар хлыста: — Отряд АНБУ, патрулировавший границу Страны Огня, донес, что нарвался на кого-то у самого рубежа. Экстренное донесение было оборвано. Формулировки конкретно не указывали, с кем именно они столкнулись — это могли быть бродячие нукенины, вражеские шиноби другой скрытой деревни или наши собственные отступники. На связь они больше не выходили. Из группы никто не вернулся.       В кабинете повисло осязаемое напряжение. Потери среди оперативников АНБУ всегда означали встречу с первоклассными убийцами. Какаши медленно опустил палец на карту, жестко указав на обведенный красным квадрат их патрулирования у самой границы с нейтральными землями:— Наша задача — выдвинуться в этот сектор, найти пропавшую группу и полностью зачистить местность при обнаружении врага. Вопросы есть?       Голос Мацури пропущенный через фарфор, прозвучал со знакомой долей скепсиса: — А с каких это пор мы занимаемся спасательными операциями, капитан? — Мацури качнул головой, подавляя вспышку пульсирующей боли в затылке. — Обычно, если отряд АНБУ не возвращается с границы, деревню это особо не заботит. Нас просто списывают в утиль и вычеркивают имена из архивов. Что изменилось?       Хатаке ответил мгновенно и жестко. — Их никто не собирается спасать, — отрезал Какаши. — Нам нужны их рапорты. Сейчас по теневым каналам ходят слухи об образовании новой Скрытой Деревни Звука на территории Страны Рисовых Полей. Это меры предосторожности Хокаге. Если на нашей границе объявилась новая организованная сила, мы обязаны уничтожить её до того, как они закрепятся.       Какаши снова склонился над разложенной картой, и его палец в черной перчатке четко очертил ломаную линию у самой кромки густого леса. Он объяснил откуда пришло экстренное сообщение пропавшей группы, и обозначил их собственный квадрат патрулирования. Это была заболоченная низина, зажатая между скалистыми уступами — идеальное место для засады шиноби. — Пять минут на проверку снаряжения, — Какаши резко выпрямился.       Слухи о новой деревне действительно ходили, но лишь в очень узких кругах. Обычные джонины Конохи даже не догадывались и только высшее руководство АНБУ и сам Третий Хокаге получали обрывочные сведения от глубоко законспирированных шпионов. Но даже в этих секретных сводках оставалось сплошное белое пятно — никто не знал, кто именно стоит за этим масштабным проектом. Какаши Хатаке резко свернул карту, и плотная бумага с сухим треском исчезла в его подсумке. — Выдвигаемся немедленно.— его приглушенный маской голос прозвучал как бескомпромиссный приказ.       Через десять минут они уже покидали Коноху. Четыре серые тени слаженно, без единого слова сорвались на бег, растворяясь в густых, прохладных зарослях леса. Они неслись по верхушкам вековых сосен с пугающей, синхронной скоростью. Они прибыли в заданный квадрат, когда день был в самом разгаре. Солнце стояло высоко в чистом, безоблачном небе, и его яркие, ослепительные лучи безжалостно пробивали плотную крону деревьев, заливая приграничную низину резким светом. Вокруг не было привычного тумана, и эта мирная, теплая атмосфера солнечного дня казалась совершенно чужеродной для той страшной картины, на которую они наткнулись. Отряд продвигался осторожно, методично прочесывая периметр. Примерно в километре от предполагаемого места, откуда ранее было отправлено последнее сообщение, они резко замерли. Перед ними открылось жуткое зрелище. На развороченной, вытоптанной поляне, залитой ярким светом, лежало несколько трупов. Три тела были облачены в серые защитные жилеты и форменные плащи АНБУ Конохи — они безжизнечно лежали лицами в сухую траву и землю. Рэй беззвучно подошел к ближайшему из них и коротким, грубым движением тяжелого ботинка на шнуровке пнул труп, переворачивая его навзничь. Под прямыми солнечными лучами зрелище выглядело особенно омерзительно. Тело погибшего оперативника было буквально исколото и разрезано на куски, словно его кромсали в слепой, безумной ярости. Точно такие же множественные, глубокие раны зияли и на остальных мертвецах Конохи. Рэй и Тензо опустились на корточки, тщательно и быстро осматривая карманы и подсумки убитых. Югао держалась дальше всех — она застыла у сосны, закрыв глаза и непрерывно сканируя местность. Никаких записок, никаких документов или тактических свитков обнаружить не удалось. Вся информация была уничтожена.Какаши, неподвижно возвышаясь над растерзанным телами, глухо произнес сквозь фарфор маски пса: — Идем дальше. — Нет, — Югао резко распахнула глаза, её голос заставил сокомандников подобраться. — Вон там… под завалом веток. Один еще живой. Чакра почти угасла, но она бьется.       Какаши беззвучно двинулся в указанном направлении. Он подошел к груде изломанного подлеска, перевернул тело неизвестного шиноби и развернул выжившего лицом вверх. Это была девушка. Длинные, спутанные черные волосы грязной мочалкой полностью закрывали её лицо. Она была облачена в стандартную черную водолазку и серый бронежилет АНБУ Конохи, но без форменного плаща. Её одежда была в ужасном, разорванном состоянии, покрытая запекшейся кровью. Какаши медленно сел на корточки прямо перед ней, и его высокая фигура перекрыла яркий солнечный свет, отбрасывая на раненую куноичи длинную, тяжелую тень. Какаши резким, рваным порывом убрал с лица куноичи расколотую фарфоровую маску и спутанные пряди. Глаза под длинными, густыми ресницами распахнулись резко, лихорадочно. Почти черные карие глаза вцепились в его взгляд, скрытый под маской пса. Время на залитой солнцем поляне замерло; они неотрывно, безмолвно смотрели друг на друга несколько долгих секунд. В эту же секунду Югао ощутила небольшой, судорожный всплеск чакры незнакомки. Это была последняя, отчаянная вспышка жизни — сразу после неё куноичи потеряла сознание и обмякла в сухой траве. Какаши медленно встал на ноги, и его высокая фигура снова заблокировала солнечные лучи. — Её надо доставить в Коноху и допросить, — ровно, безэмоционально отрезал он.       Они обшарили всё вокруг в радиусе пятисот метров, прочесывая залитую ослепительным солнцем низину. Чуть поодаль, под одним из искривленных вековых деревьев, Рэй наткнулся на четвертый форменный плащ АНБУ. Он лежал скомканный, намертво пропитанный багровой, уже засыхающей под солнцем кровью. Будто того, кто его носил, буквально вытряхнули из этой ткани. Незнакомка так и не приходила в себя. На протяжении всего обратного марш-броска, пока Рэй тащил её на руках сквозь приграничные леса, её почти черные карие глаза оставались плотно закрытыми. Дыхание куноичи было поверхностным, ниточным, а чакра балансировала на грани полного угасания. Она была похожа на хрупкий, изломанный призрак, который мог растаять от любого резкого движения. По прибытию в Коноху отряд Хатаке миновал официальные посты, действуя по отработанным секретным протоколам. Выжившую укутанную в окровавленные лохмотья, незамедлительно направили в госпиталь.       Какаши, как всегда по прибытии с миссии, сидел в своем темном, пропахшем сыростью кабинете и писал отчеты. Одинокая лампа под потолком тускло освещала массивный деревянный стол, заваленный бланками. Просматривая документы с позывными погибшего патруля, он выудил из архива АНБУ их личные дела — толстые папки, перевязанные грубой бечевкой. Ему нужно было написать о сухой, зафиксированной медицинским блоком смерти каждого из них. Для финального отчета канцелярии безликие кодовые клички «Кабан» или «Коршун» не подходили. Система требовала настоящие, живые имена, чтобы официально вычеркнуть их из реестров шиноби Конохи и отправить прах на кладбище. Хатаке обмакнул перо в чернильницу. Его пальцы в черной перчатке двигались механически, без единой заминки. С сухим, шуршащим звуком он быстро вписал настоящие имена погибших членов отряда, превращая вчерашних элитных оперативников в аккуратные строчки архивных списков. Закрыв последнюю папку павших, Какаши открыл единственное уцелевшее досье. В их растерзанной группе числилась всего одна выжившая, которая теперь находилась в глубоком беспамятстве под капельницами в госпитале. Камира Райдо. Капитан внимательно впился взглядом в пожелтевшую карточку. Джонин регулярных сил в прошлом, в структурах АНБУ она служила уже третий год. Камира была старше Хатаке ровно на один год. Какаши перелистнул страницу, изучая послужной список, тактические отметки и сухие характеристики прошлых командиров. За все годы службы в спецподразделении он никогда не работал с ней в одних связках. С фотографии из личного дела на него смотрела та же самая куноичи, но заметно младше, чем сейчас. На старом архивном снимке её лицо еще сохраняло мягкие, почти по-детски пухлые, округлые щеки, которые никак не вязались с жесткой формой АНБУ. Хатаке долго, неотрывно вглядывался в фото. Юная девочка с пухлыми щеками из архива и истерзанная и худая куноичи, которую они притащили, были словно два разных человека.       Камира Райдо находилась без сознания в стерильной госпитальной палате ещё несколько суток. Капельницы мерно отсчитывали каплю за каплей, а медицинские ниндзюцу медленно стягивали рваные раны на её изможденном теле. Когда её глубокие карие глаза наконец распахнулись в тусклом полумраке палаты, врачи столкнулись с проблемой. К огромному разочарованию руководства спецслужб, девушка не помнила абсолютно ничего, кроме собственного имени. Все подробности гибели её отряда были полностью стерты. Медики констатировали глубокую амнезию, но разводили руками: её природа оставалась абсолютно неясной. Это не было похоже на стандартный травматический шок или привычное истощение каналов чакры — воспоминания словно вырезали хирургическим путем, не оставив ни единой зацепки. Но начальство не умело ждать. Чуть ли не сразу после того, как Камира смогла самостоятельно держать спину, её под конвоем доставили из палаты в специальный сектор допросов. Её усадили на жесткий железный стул по центру мрачной комнаты, оборудованной запечатывающими фуин-формами. Из темноты угла бесшумно вышел оперативник из клана Яманака. В Конохе амнезия от непонятно чего не считалась оправданием — если сознание Райдо заблокировало воспоминания, они собиралось взломать этот замок силой. Яманака медленно поднял руки, складывая пальцы в технике считывания мыслей, в отчаянной надежде выудить из поврежденных участков её мозга хотя бы малейшую крупицу воспоминаний, способную пролить свет на пограничную бойню.К акаши сидел на толстой стальной балке под самым потолком допросной, скрытый густой, неподвижной тенью. Отсюда, из темноты под техническими трубами, комната просматривалась как на ладони. Его маска пса оставалась неподвижной, а единственный карий глаз сквозь прорезь фарфора неотрывно фиксировал каждое движение внизу. По центру мрачного бетонного куба, прямо под слепящим конусом света одинокой лампы, на железном стуле сидела Камира Райдо. Её наглухо привязали к тяжёлому металлическому стулу толстыми кожаными ремнями. Длинные черные волосы безжизненной мочалкой висели вдоль лица. Но вопреки ремням и давящей атмосфере Райдо была абсолютно спокойна. Она не дергалась, не пыталась порвать путы. Её взгляд тупо и отрешенно буравил бетонный пол. Она казалась пустой оболочкой, из которой вытряхнули всю жизнь, оставив лишь имя. Оперативник из клана Яманака, стоявший перед ней, медленно поднял руки. Его пальцы замерли в паре сантиметров от висков девушки, и в ту же секунду в тишине раздался сухой шелест его чакры, входящей в чужой разум. Помимо затаившегося под потолком Какаши, в мрачном бетонном кубе допросной находилось еще несколько человек. За тяжелым деревянным столом в углу сидел сам Ибики Морино — легендарный глава отдела пыток и допросов Конохи, чье массивное тело в длинном темном плаще казалось монолитным продолжением этих стен. Рядом с ним замерли еще пара оперативников из допросной команды, безмолвными тенями фиксируя каждое движение. Ситуация была из рук вон необычной. Не часто официальному допросу и ментальному штурму подлежали действующие шиноби АНБУ — элита из элит, присягавшая на верность Хокаге. Но обострившаяся ситуация в мире, пугающие потери на границах и слухи о новой Деревне Звука четко говорили: сейчас лучше перестраховаться и переступить через любые условности устава. Яманака уже приступил к своей технике. Процедура жесткого погружения в чужой разум длилась уже пару минут, и тишину нарушал лишь сухой, едва слышный треск его концентрированной чакры. По лбу и щекам Яманака крупными каплями катился пот, а его пальцы у висков девушки едва заметно подрагивали от колоссального напряжения. Камира на этом фоне выглядела пугающе отрешенной. Она лишь спокойно прикрыла глаза, её бледное лицо оставалось абсолютно расслабленным. В ней не было ни страха, ни боли — сознание девушки словно ушло на глубину. Ибики Морино сидел на своем стуле, откинувшись на спинку, и тяжело смотрел на всех присутствующих своим препарирующим, леденящим взглядом. Он ждал хотя бы малейшей зацепки, пока Какаши с высоты стальной балки неотрывно следил за этой психологической дуэлью, готовый в любую секунду сорваться вниз, если скрытый блок в голове куноичи решит уничтожить допросчика. Этот изнурительный процесс продолжался очень долго. Тишина стала почти осязаемой, давящей на нервы сильнее, чем крики в пыточных камерах. Наконец, когда Яманака тяжело опустил дрожащие руки и прервал технику, он медленно, сиплым от усталости голосом начал говорить. Один из оперативников, сидевших за столом рядом с Ибики Морино, мгновенно заскрипел пером по бумаге, дословно записывая его слова для официального протокола. Яманака вытер обильный, холодный пот с лица рукавом формы и сбивчиво произнес: — Мне удалось пробиться сквозь верхние слои. Я видел какие-то её старые воспоминания... Ничего существенного. В последнем воспоминании кто-то напал со спины и резкий удар. Лица нападавшего не было видно. И всё... На этом всё обрывается. Дальше сплошная пустота.       В допросной воцарилось тяжелое молчание. Камира по-прежнему сидела неподвижно, медленно приоткрыв глаза, её лицо оставалось таким же безразличным и расслабленным. Ибики Морино недовольно, раздраженно цыкнул сквозь зубы. Массивные кулаки главы отдела пыток тяжело опустились на столешницу. Этого было ничтожно мало. Получалось, что весь этот долгий, рискованный допрос с привлечением лучших ментальных специалистов вообще не имел никакого смысла. Никаких ответов о Деревне Звука, никаких зацепок о том, кто и как вырезал патруль АНБУ. Яманака, тяжело дыша, подтвердил, что структуру памяти Камиры повредило какое-то целенаправленное, глубокое ментальное воздействие. Это не было обычным стиранием или блоком — часть воспоминаний буквально вырезали из её рассудка. Оперативник за столом методично скрипел пером, занося каждое сказанное здесь слово в протокол допроса. Какаши, скрытый в тени под потолком, неотрывно смотрел на Камиру. Она сидела так словно все эти мужчины сейчас обсуждали не её, а сухую тактическую сводку постороннего человека. Ибики Морино недовольно поднялся из-за стола, его тяжелый плащ зашуршал в тишине. Глава отдела пыток хмуро бросил, что на сегодня хватит — смысла продолжать дальше он не видит, Яманака выжал из её головы всё, что мог. По его знаку второй оперативник подошел к железному стулу и с сухим щелчком отстегнул кожаные ремни, освобождая Райдо. Камира медленно встала, слегка потирая покрасневшие запястья, на которых остались глубокие следы от жестких пут. Её высокая, худая фигура в больничной рубахе казалась хрупкой, но в каждом её движении всё равно читалась былая выправка опытного джонина. Двое оперативников беззвучно встали по бокам, сопровождая куноичи к выходу из допросной. Когда тяжелая герметичная дверь отворилась, Какаши бесшумно спрыгнул со стальной балки на холодный пол. На ходу поправляя серый жилет АНБУ, он пристроился к конвою. Он лично конвоировал Райдо по бесконечным, петляющим подземным коридорам обратно до её госпитальной палаты. Камиру Райдо отпустили из госпиталя и сняли с неё круглосуточную охрану только после того, как медики и мастера фуиндзюцу провели тотальную, изнурительную проверку. Её тело и каналы чакры проверили, выискивая скрытые шпионские печати, отложенные дзюцу подчинения или спящие ментальные закладки врага. Всё было чисто — её память действительно была просто стерта. Для системы АНБУ она потеряла всякую тактическую ценность. Девушку официально списали из боевого состава спецподразделения. Понимая, что пути назад в элиту больше нет, Камира сама попросила перевод. Её приняли в резиденцию Хокаге — для обычной, серой бумажной работы, где не требовались боевые рефлексы и стертые воспоминания. Её прошение подписали без лишних вопросов. После этого имя Камиры Райдо перестало всплывать в рапортах и коридорах штаба на очень долгое время, растворившись среди сотен таких же безликих служащих Конохи.