Глава 3

Когда дверь кабинета открылась через двадцать минут, оттуда вышла Айше. На лице — ни следа слёз. Губы сжаты. Она не хромала, не держалась за стены. Просто поправила волосы — длинные, тёмные, закрывающие спину — и медленно пошла по коридору. Всё, что выдавало, что что-то произошло — то, как осторожно она опиралась рукой о перила, спускаясь по лестнице. Слишком осторожно. Словно каждый шаг отдавался в позвоночнике. — Отлично, — прошептала она в пустоту. — Просто отлично. Добравшись до своей комнаты, Айше закрыла дверь и прислонилась к ней спиной — и тут же зашипела от боли. Правое ребро, кажется, снова напомнило о себе. Она достала из ящика прикроватного стола блистер с мощным обезболивающим — трамал, всегда был под рукой на случай таких дней. Выдавила одну таблетку, проглотила не запивая, поморщилась от горечи. Одна таблетка — и мир перестаёт быть таким острым. Она выдавила одну, проглотила не запивая, поморщилась от горечи. Глотка обожгло, но это была привычная боль. — Через пятнадцать минут будет легче, — сказала она себе, глядя в потолок. — А пока… Она двинулась в ванную, всё ещё опираясь на стены, шагая по холодному мраморному полу. Включила холодную воду, сначала ледяную. Стянула через голову серое худи — ткань зацепилась за что-то на спине, и она вздохнула от резкой вспышки боли. Сняла штаны, футболку, бельё. Встала перед зеркалом. Ссадины, синяки на рёбрах и спине — свежие, багровые, с чёткими границами. Кто-то мог подумать, что она упала с лестницы. Айше знала правду. И не смотрела на себя долго. Старые шрамы — наследие бабушки, тонкие белые линии на коже — она уже не замечала. Они стали частью её, как веснушки или родинки. Только более молчаливые. Она шагнула под холодную воду и тяжело вдохнула. Ледяные струи обожгли разбитую кожу, глаза защипало. Потом она прибавила тепла и так простояла около десяти минут, глядя в кафельную стену. Не всё так плохо, девочка, — сказала она себе голосом, который когда-то, очень давно, был ласковым. Теперь он просто был громким. Боль ушла — таблетка сделала своё дело. Айше закуталась в банный халат, намотала на голову полотенце и рухнула на огромную кровать. Простыни были прохладными, пахли лавандой — служанки меняли их каждый день, даже когда ею никто не пользовался. — Спасибо, химия, — пробормотала она. Она провалилась в сон мгновенно. Ничего не снилось. Чёрная тишина — лучший сон для тех, у кого слишком много воспоминаний. Казалось, прошло всего пять минут, когда в комнате бесцеремонно вспыхнул свет. — Госпожа, вас ждёт господин Кемаль, — раздался женский голос, ровный, как у автоответчика. Айше зажмурилась, потом приоткрыла один глаз. У кровати стояла Элиф — служанка дяди, женщина лет сорока с лицом, на котором никогда не отражалось никаких эмоций. Она работала на Кемаля дольше, чем Айше себя помнила. — Вы проспали весь день, — констатировала Элиф. Айше взглянула в огромное панорамное окно — за ним уже темнело. Февральский день закончился, даже не начавшись. — У меня температура, и я хочу спать, — проворчала Айше, содрогнувшись от того, как боль отозвалась в рёбрах при малейшем движении. Эффект обезболивающего прошёл. — Убирайся отсюда, Элиф. — Нельзя. Господин Кемаль приказал помочь вам собраться. Элиф подошла к кровати и протянула маленькое серебряное блюдо. На нём лежала таблетка — такая же, как утром — и стакан с водой. Ничего лишнего. Служанка уже знала состояние Айше, когда девушка даже встать не могла после наказания. Но в её глазах не было сочувствия, жалости, даже любопытства. Казалось, это вообще робот, выполняющий функцию прислуги. — Я иногда думаю, что это я у тебя прислуживаю, — пробормотала Айше, но таблетку взяла. Закинула в рот, запила водой. Горечь на языке, знакомый вкус свободы от боли на ближайшие часы. — Мне нужны пятнадцать минут, — сказала она, начиная выбираться из-под одеяла. — Нельзя, — так же ровно ответила Элиф. — Хотя бы десять. — Господин Кемаль через пол часа будет ждать вас в машине. Айше вздохнула. Служанка помогла ей подняться — не из сочувствия, а потому что так было быстрее. — Ладно, — сдалась Айше. — сейчас... Одежду Айше выбрала сама. Хотя бы тут у неё был выбор, и она будет раздражать этим выбором — раз уж не может раздражать ничем другим. — Костюм-двойка, — сказала она, открывая шкаф. — Белый. — Но господин Кемаль предпочитает… — Господин Кемаль может предпочитать всё что угодно, — перебила Айше. — а я надену, что пожелаю нужным. Костюм — жакет с широкими лацканами и одной пуговицей, сидящий свободно, почти мешковато, но с подчёркнутой линией плеч. Юбка выше колена. Всё из плотного белого хлопка, почти светящегося при вечернем освещении. Элиф не возразила — она вообще не возражала, просто выполняла. Она помогла Айше расчесать волосы — от корней до кончиков, долго, терпеливо, щёткой с натуральной щетиной. Потом высушила феном, накрутила на плойку. В итоге волосы легли крупными, упругими волнами, с объёмом у корней, который делал лицо более живым. — Немного тонального, — сказала Элиф, открывая косметичку. — Чуть-чуть, — разрешила Айше. — Чтобы не выглядеть как покойница. Служанка нанесла лёгкий слой тонального крема, припудрила, добавила каплю румян на скулы и блеск на губы — прозрачный, едва уловимый. Айше стала выглядеть почти живой. Почти здоровой. Почти. Элиф принесла украшения на чёрной бархатной подставке. Айше удивилась. Она не ожидала такой вычурности. К чему это сейчас? К нотариусу? К зубному? Сегодня же не бал. Она цокнула языком, но взяла кольцо — крупное, золотое, на указательный палец. С камнем, который лениво переливался в свете лампы. Потом серьги — длинные, тонкие, с мелкими бриллиантами в виде падающих капель. Они чуть покачивались при каждом движении головы, отвлекая на себя внимание от синяков, которых никто не должен был видеть. Кулон — золотая монетка на тонкой цепочке, которая легла ровно в ложбинку между ключицами. Древняя, с еле различимым узором. Айше никогда не видела его раньше — значит, дядя прислал специально. И браслет. Тяжёлый, золотой, с маленьким замочком в виде подвески. Айше усмехнулась, разглядывая его. — Замочек, — сказала она вслух. — Символично. Дядя, видимо, решил напомнить, что я всегда под замком. Она застегнула браслет на левой руке. Замочек щёлкнул, как приговор. — Ты волшебница, — сказала Айше, глядя в зеркало. — Из меня можно сделать человека даже после того, как дядя старается превратить меня в фарш. — Я просто делаю свою работу, — ответила Элиф. — Вот это и называется волшебством. Айше вышла из особняка, и холодный февральский воздух ударил в лицо. Белый костюм светился в темноте. Длинные волосы волнами падали на плечи, закрывая спину — как всегда. Бежевые туфли-лодочки на высоком каблуке — единственное, что она выбрала не сама, Элиф настояла: «Господин Кемаль не одобрит кроссовки». Айше не стала спорить. Она поправила чёрные очки — большие, квадратные, почти закрывающие половину лица. Они скрывали всё: усталость в глазах, отсутствие нормального сна. В них она чувствовала себя в броне. Машина — чёрный «Мерседес», длинный, блестящий, с тонированными стёклами — ждала у входа. Тот самый. В котором её возили на «воспитательные беседы», в клинику, на встречи с неважными лицами. На заднем сиденье сидел Кемаль. Один. Рядом с ним — пустое место. Он курил. Редко курил — только когда был особенно напряжён. Сигарета в тонких пальцах с идеальным маникюром, дым выходит через нос, глаза закрыты. Он выглядел уставшим. Или делал вид. Айше уже не могла отличить. — Садись, — сказал он, не открывая глаз. Она села. Не хлопнула дверью — закрыла медленно, аккуратно, потому что даже такое резкое движение отзывалось болью в рёбрах. — Куда едем? — спросила она, глядя прямо перед собой. — Явно не отмечать день дяди и племянницы в Диснейленде. — К врачу. — Да не стоит беспокоиться. У меня всего лишь кажется треснули рёбра от твоего предыдущего наказания. — Она съязвила, не поворачивая головы. Кемаль открыл глаза. Посмотрел на неё — холодно, оценивающе, как на товар перед покупкой. — Надеюсь, ты оправдаешь мои ожидания, — сказал он устало и дал знак водителю. Машина тронулась. Айше изогнула бровь, но вопросов задавать не стала. Не было сил. К тому же она знала: если дядя везёт её куда-то после наказания, то дальше всегда хуже. Каждый раз она думала, что дно достигнуто. Каждый раз оказывалось, что можно упасть ещё ниже. И её интуиция никогда не обманывала. Они ехали молча. Айше смотрела в окно на огни ночного города, на мокрый асфальт, на редких прохожих, которые не знали, как повезло им не быть племянницей президента. Клиника оказалась частной. Элитной. С охраной на входе, с мраморным полом, с запахом дорогих духов и стерильности одновременно. Айше узнала это место. Она была здесь год назад, когда дядя проверял её на «сохранность». Тогда она не понимала, зачем. Сейчас — тем более. Кемаль зашёл в кабинет вместе с ней. Айше хотела возразить, но он посмотрел на неё — и она промолчала. — Раздевайтесь и ложитесь на кушетку, — сказала женщина-врач с бесстрастным лицом. Пожилая, с собранными в узел волосами, в белом халате. — Господин Кемаль, вас я попрошу выйти. — Нет, — коротко ответил он. — Я останусь. — Это женская процедура. — Я знаю. Я останусь. Врач посмотрела на Айше, ища поддержки. Айше пожала плечами. Она уже привыкла, что её тело не принадлежит ей. Осмотр был унизительным, как всегда. Холодные инструменты, свет лампы в глаза, вопросы, на которые не хотелось отвечать. — Расслабьтесь, — сказала врач. — Я расслаблена, — ответила Айше, глядя в потолок и считая трещины на побелке. Через несколько минут всё кончилось. Врач выпрямилась, сняла перчатки, что-то записала в блокнот. — Девственность не нарушена, — сказала она. — Записи чистые. Репродуктивные органы здоровы. Кемаль, стоявший у окна спиной к ним, медленно выдохнул. Айше не видела его лица, но слышала этот выдох — смесь облегчения и удовлетворения. — Хоть тут не подвела, — сказал он, не оборачиваясь. Айше села на кушетке, натягивая бельё, поправляя юбку, застёгивая жакет — пуговица к пуговице, до самого горла. Волосы распустила, чтобы закрывали спину. Он вышел, не объяснив. Айше осталась сидеть, глядя на дверь. Внутри росло странное, тяжёлое чувство. Не страх. Не злость. Холодное недоумение, от которого хотелось смеяться. «Проверили девственность. В двадцать первом веке. В частной клинике. Под присмотром дяди». Она оделась. Поправила очки. Взглянула на себя в зеркало — бледное лицо, тонкие губы, волосы, закрывающие спину. — Что же ты задумал, дядя? — прошептала она. Ответа не было. Только тишина стерильной клиники и запах лекарств, который напоминал ей о бабушке. О боли. О чулане. Айше вышла в коридор, где ждал Кемаль. — Едем, — сказал он и пошёл к выходу. Она пошла следом, не задавая вопросов. Но в голове билась одна мысль: «Клетка меняет форму, но не суть». Частный самолёт президента Южной Турции поднялся в воздух в час ночи. Айше сидела у иллюминатора в кресле из белой кожи, выпрямив спину так, чтобы спинка не касалась поясницы. Каждое движение отдавалось тупой болью в рёбрах, но она не подала виду. Ни единым звуком. Ни одной гримасой. Кемаль сидел напротив, в своём обычном костюме цвета графита, но галстук ослабил — единственный признак усталости. Его лицо при мягком свете салона выглядело выточенным из мрамора: высокие скулы, чёткая линия подбородка, тонкие морщины у глаз, которые становились заметны только при ярком освещении. Правой рукой он гладил свой запонок из белого золота — нервная привычка, которую Айше знала с детства. Перед ним на столике остывал кофе. Он изучал планшет, не поднимая глаз. — У тебя есть вопросы, — сказал Кемаль, не отрываясь от планшета. — Только один, — ответила Айше, не открывая глаз. — Бабушка действительно мучилась? От рака. Я хочу знать, насколько ей было больно. Кемаль поднял голову. Тень улыбки — холодной, почти неуловимой — скользнула по его губам. — Очень больно. Последние две недели она кричала по ночам. Врачи повышали дозу морфия, но ты обеспечила ей еще те страдания перед смертью не дав морфий. Она скончалась через час после твоего ухода. В словах не было упрека, просто ответ на вопрос. — Хорошо, — сказала Айше спокойно. — Я ей тогда пожелала хорошо провести время в Аду. Кемаль пожал плечами. — Она и при жизни была в аду. Рак только поставил точку. Они помолчали. Гул двигателей ровный, убаюкивающий, но Айше не спала. — Ты когда-нибудь слышала про Османскую Северную Империю? — спросил Кемаль, откладывая планшет. Вопрос прозвучал так, будто он спрашивал, любит ли она суп. Безразлично, но с подтекстом. — Варвары, — сказала Айше ровно. — У них там средневековье, гаремы, казни. Женщины ходят в платках, если вообще ходят — некоторые на цепях сидят. По крайней мере так пишут на Юге. — Пишут почти правду, — Кемаль взял чашку с остывшим кофе, поморщился и поставил обратно. — Но не всю. У них есть интернет, телефоны, оружие. Простым людям — недоступно. Дворцовая знать — да. Солдаты — да. Султан считает, что технологии развращают подданных. — Какой мудрый правитель, — язвительно протянула Айше. — Запретить людям интернет, чтобы они не узнали, как живут другие. Гениально. Почему наш президент до этого не додумался? — Потому что наш президент — я, — спокойно напомнил Кемаль. — И я не собираюсь управлять рабами. Я собираюсь заключать мир. — Мир? — Айше приподняла бровь поверх очков. — С варварами? Ты же их ненавидишь. Все на Юге их ненавидят. Ты думаешь заключив мир, мы друг другу на бранчи будем ездить да обсуждать новости спорта? — Политика, — Кемаль откинулся в кресле. — Иногда нужно ненавидеть врага на словах, чтобы договориться с ним на деле. Айше смотрела на него несколько секунд. Сквозь тёмные стёкла его лица было почти не видно, но она чувствовала: он говорит не всё. — Ты боишься их, — тихо сказала она. Кемаль не ответил. Но он не рассмеялся, не возразил, не назвал это глупостью. Его пальцы снова коснулись запонки — нервный жест. Он молчал — и это молчание было громче любых слов. — О Аллах, — Айше выпрямилась в кресле, забыв о боли. — Ты и в правду их боишься. Президент Южной Турции боится какой-то средневековой империи. — С современным оружием, — поправил Кемаль. — Которое они не показывают. И с армией, выросшей на традициях войны. И с Мултаном, которого не выбирают. Его — боятся. Его — слушаются. Ты понимаешь разницу между мной и ним? Она понимала. Но не хотела признавать. — И что ты предлагаешь? Отдать меня им в заложницы? — Не в заложницы, — Кемаль посмотрел ей прямо в глаза. — В жёны. Айше сняла очки. Под ними — усталость, злоба и ни капли удивления. — Чьи именно? У них там гарем. Я буду третьей? Пятой? — Шехзаде Мустафы. Старший сын Сулеймана Великолепного. Наследник престола. — И ты отдаёшь меня в этот змеятник. Как овцу на заклание. Кемаль помолчал. Потом сказал тихо: — Ты не овца, Айше. Овцы покорны. А ты — яд. — Насчёт девственности, — она усмехнулась. — Если бы я ею не была — ты бы не смог меня туда отправить? Кемаль поднял бровь. Едва заметно. — Нашёл бы тебе другое применение. Поверь, варианты были. Она засмеялась — коротко, без радости. — Что ж. Спасибо и на этом. Он наклонился вперёд, положил локти на колени, понизил голос: — У Мустафы уже была невеста. Два года назад. Дочь одного из пашей с Севера. Её отправили во дворец за месяц до свадьбы. И она исчезла. — Исчезла? — Айше нахмурилась. — Бесследно. Во дворце. За одну ночь. Всё засекречено — никаких официальных версий. Но поговаривают… Он замолчал. Айше ждала. — Поговаривают, что он сам её убил. В салоне повисла тишина. Айше медленно надела очки обратно. — Ты хочешь сказать, что я могу не пережить брачную ночь? — Я хочу сказать, — Кемаль откинулся на спинку, — что тебе повезёт, если ты хотя бы доживешь до неё. Язык - твой враг. Мустафа — не мальчик. И слухи о нём ходят разные. Он сам казнил неугодных, войны, политика. Он самый приблеженный к Султану и я договорился, что теперь и ты будешь близка к этому. Если ты их устроишь. Но думаю ты устроишь их при любом раскладе, они тоже заинтересованы в мире. Самолёт слегка тряхнуло. За иллюминатором — чернота. — Ты поэтому проверил, что я девственница? — спросила Айше. — Чтобы он не убил меня в первую же ночь? Как ту, другую? — Чтобы у них не было повода, — поправил Кемаль. — Повод они найдут всегда. Но девственность невесты — вопрос чести. На Севере это всё ещё важно. Айше сжала подлокотники. Боль в спине пульсировала в такт сердцу. — Значит, я лечу на Север, чтобы выйти замуж за варвара, который, возможно, убьёт меня в первую же ночь, потому что его предыдущая невеста бесследно исчезла, и все думают, что он её убил. И ты хочешь, чтобы я боялась? — Я хочу, чтобы ты поняла, — Кемаль закрыл глаза. — Ты всегда думала, что самое страшное — это мои охранники. Ты ошибалась. Айше молчала несколько секунд. Потом сказала тихо, но твёрдо: — Я не хочу замуж. Придумай наказание. Бей. Закрой в подвале. Но я не хочу этого брака. Кемаль открыл глаза. Посмотрел на неё — устало. — Айше, включи наконец свою пустую голову. Прими судьбу. Потому что если воспротивишься — я оставлю тебя там же. И мужчины Севера разорвут тебя. Не шехзаде — другие. Те, кому плевать на твою девственность и твою фамилию. Айше сглотнула. Ком в горле никак не проходил. — Ты просто хочешь от меня избавиться, — сказала она. — Я хочу заключить мир, — ответил Кемаль. — А ты — цена этого мира. Смирись. Политический брак ждал тебя в любом случае. Ты же не думала, что ты встретишь какого-то оборванца и я благославлю вас? А да, был же один… — Не надо. – Твердо сказала Айше. Это было прошлое, к которому она больше не возвращается и к теме любви тоже. — Так крепко ухватилась за того нищего паренька. Хотела сбежать с ним, а он сбежал, - дядя не подавляя усмешки. – но без тебя. Испугался. Она отвернулась к иллюминатору. За стеклом — чернота и редкие огни где-то далеко внизу. «Клетка есть клетка, — подумала она. — Только одну я знала всю жизнь. А в какую лечу сейчас — даже представить страшно». Самолёт летел на Север. Айше закрыла глаза и приняла вторую таблетку на пустой желудок. Трамадол разлился теплом по венам, зрачки расширились, и боль — и физическая, и та, что внутри — отступила на время. Достаточное, чтобы продержаться. Она заснула под ровный гул двигателей. И ничего не снилось. Чёрная тишина.