Глава 4

Перелет занял всего пару часов, но Айше успела поспать. Трамадол сделал своё дело — сон был глубоким, без сновидений, чёрным, как та бездна, в которую она боялась заглянуть. Её разбудил охранник дяди, когда самолёт пошёл на снижение. — Госпожа… — ровный, бесцветный голос. Айше убрала руку со лба, посмотрела вокруг. Кемаль что-то читал на планшете, не поднимая глаз. За иллюминатором чернота ночи начала расступаться — появились редкие огни, сначала точечные, потом всё гуще, но не такие яркие, как в Анкаре. Стумбул - сердце Севера горел приглушённо, словно экономил электричество. Словно прятался. Она встала, резким движением поправила волосы, одёрнула юбку и прошла в хвост салона. Руки дрожали — как от холода, но это был не холод. Страх. Тот самый, который она не позволяла себе признавать до последнего. Она достала пачку сигарет — последнюю, из кармана пиджака. Достала зажигалку. Щёлкнула. Раз. Два. Три. Не работает. — Чёрт! — выругалась Айше и трясущимися руками убрала сигарету обратно. Кажется, сломала. Плевать. — Никто не должен знать, что ты куришь, — раздался голос Кемаля за спиной. Она не обернулась. — И что? Меня казнят? — Север не терпит курящих женщин, — сказал он, подходя ближе. — По крайней мере публично. Во дворце особенно. Ты будешь иметь дело с людьми, для которых честь — не пустое слово. Если они увидят в тебе неуважение к их законам — никто не станет разбираться, права ты или нет. Он протянул руку. Айше поняла. Разжала пальцы — пачка перекочевала в его ладонь. — Ты поняла? — повторил он. Айше ничего не ответила. Она развернулась и села на своё место, застегнула ремень и уставилась в иллюминатор. Самолёт коснулся взлётной полосы. Трап опустился. Прежде чем выйти, Кемаль протянул Айше белый атласный платок, расшитый серебряными блёстками, с тонкой застёжкой. — Надень, — сказал он. — Здесь женщины не ходят не покрытыми перед чужими. — Я не их женщина, — ответила Айше, но платок взяла. Попыталась застегнуть — застёжка не поддавалась. Пальцы не слушались. Она попробовала ещё раз, потом плюнула и просто накинула платок на голову, небрежно, кое-как. Пусть висит. — Сойдёт, — сказала она, даже не взглянув на дядю. Кемаль покачал головой, но переспоривать не стал. Вышел первым. Айше сделала глубокий вдох и шагнула следом. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сухой, пахнущий хвоей и чем-то ещё, чего она не могла определить. Старые камни? Дым очагов? Сырая земля? Она не знала. Но этот запах был чужим. Всё здесь было чужим. Сначала она увидела охрану. Мужчины в строгих тёмно-синих мундирах с золотым шитьём на воротниках стояли ровными рядами по обе стороны ковровой дорожки. Современная форма, но покрой — как на старинных османских миниатюрах. Автоматы у пояса, но за спиной — сабли, перекрещённые на ремнях. Никто не улыбался. Никто даже не моргнул. Дядя шёл первым, уверенно, как хозяин положения. Айше не спеша двигалась за ним, поправляя съезжающие очки. Ветер подул сильнее — и платок сорвался с головы, полетел куда-то в сторону солдатских рядов. Айше лишь безразлично посмотрела ему вслед и продолжила путь. Не её платок. Не её традиции. Не её жизнь. Она уже почти поравнялась с дядей, когда заметила мужчину, стоявшего посреди ковровой дорожки. Высокий — выше как минимум на голову. В белом кафтане, расшитом золотом. Одежда не похожа на мундиры охраны — что-то среднее между историей и современностью, подчёркивающее широкие плечи и прямую спину. Свет фар отражался от его профиля: прямой нос, аккуратная, не слишком длинная борода, тёмные короткие волосы. Лет тридцать, может, чуть больше. Айше рассматривала его за тёмными стёклами очков, не скрывая любопытства. Варвар. Очередной варвар. Мустафа — она догадалась, что это он — наклонился и поднял с земли белый атласный платок. Тот самый, который ветер унёс. Он прилетел прямо ему под ноги. Он посмотрел на вещь пару секунд, потом поднял взгляд на Айше. — Добро пожаловать на Северную Османскую Империю, — сказал он, протягивая платок. Голос низкий, ровный, слова звучали официально, как по скрипту. Айше замерла. Ей не хотелось даже близко подходить к этим людям, не то что брать что-то из их рук. Казалось, протяни она руку — и он схватит её, и всё, конец. Кемаль обернулся, посмотрел на неё. Во взгляде читалось: «Возьми уже, не позорь меня». Айше тяжело вздохнула, шагнула вперёд, быстро взяла платок. Сжала его в руке — ткань будто горела. — Спасибо… — выдавила она. — Я не представился, — поправил себя мужчина. — Мы ещё не встречались лично. Я Шехзаде Мустафа, первый сын Султана Сулеймана. Айше медленно закрыла глаза, выдохнула через нос, стараясь не показывать всего отвращения к этому имени, к этому месту, к своему дяде, который стоял рядом и улыбался фальшивой дипломатической улыбкой. Мустафа смотрел на неё спокойно. Без интереса. Без отвращения. Без любопытства. Просто смотрел, как смотрят на товар, который пришлось принять по контракту. — Очень приятно, Шехзаде, — Кемаль протянул руку. Мустафа пожал её — ровно, без лишних эмоций. — Я президент Южной Турции, Кемаль Денизли. Это моя племянница, Айше Денизли. — Шехзаде, — Айше склонила голову ровно настолько, насколько требовал минимальный этикет, и не больше. Мустафа кивнул в ответ. — Надеюсь, вам у нас понравится, — сказал он. Было ли это искренне? Айше не поняла. Да и не хотела понимать. — Пройдёмте, — продолжил Мустафа, поворачиваясь. — Султан и его семья ожидают вас. — Да как же… — буркнула Айше, но вышло громче, чем планировалось. Кемаль не услышал — или сделал вид. Мустафа не обернулся. Он развернулся и пошёл к чёрным автомобилям, стоящим чуть поодаль. За ним сразу двинулись охранники, синхронно, как механические куклы. Кемаль пошёл наравне с ним, что-то говоря о политике, о погоде, о чём-то ещё неважном. Айше плелась позади, чувствуя, как платок снова сползает с головы. Она смотрела на спину Мустафы дольше, чем следовало. Широкие плечи, идеальная осанка, уверенная походка — ни тени сомнения, ни капли страха. Варвар, — напомнила она себе. В машине было просторно, как в маленькой гостиной. Кожаные сиденья, деревянные вставки, шторки на окнах. Айше села напротив Мустафы — между ними оставалось не меньше метра. Кемаль занял место рядом с ней. Охрана расселась спереди и сзади, в соседних машинах. Мустафа что-то тихо говорил одному из своих людей — на османском. Диалект отличался от южного турецкого, но Айше понимала общий смысл. Расписание. Встреча с Султаном. Вопросы безопасности. Он не смотрел на неё. Вообще никак не реагировал. Айше выдержала паузу ровно до тех пор, пока машина не выехала на трассу. Молчание убивало. — У вас тут не так всё плохо, — сказала она, глядя в окно. За стеклом мелькали фонари, аккуратные дома, ровные дороги. — Я думала, вы на лошадях ездите. А тут даже машины есть. И фары работают. Мустафа медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, по чёрным очкам, по костюму. — Если вы привыкли к коням, мы можем организовать, — сказал он ровно. — Дворец держит конюшню. В его голосе не было злости. Лёгкое удовольствие — как у кота, который поймал мышь, но не спешит её убивать. — Ах, вот как, — Айше улыбнулась своей коронной улыбкой. — Вы умеете шутить. А я думала, варвары только мечами машут. — Мы умеем много чего, — Мустафа отвернулся обратно к окну. — Вы удивитесь. На этом разговор закончился. Всю оставшуюся дорогу он молчал. Кемаль тоже молчал. Айше смотрела на огни за окном и чувствовала, что боль в спине отступила — то ли таблетка ещё действовала, то ли стресс был настолько сильным, что тело просто перестало её замечать. Он даже не пытается казаться заинтересованным, — подумала она. — Может, и к лучшему. Меньше придётся притворяться. Дворец показался из-за поворота внезапно. Огромная стена из тёплого камня, подсвеченная снизу золотистыми прожекторами. Такой огромный, что Айше на секунду забыла дышать. Купола, башни, арки — всё как на старых картинках, но в идеальном состоянии, словно построили вчера. За высокими окнами горел тёплый свет, где-то в отдалении маячили силуэты садовников. — Ну надо же, — сказала она, разглядывая ворота. — А я думала, вы в шатрах живёте. Мустафа вышел первым — его охранник открыл дверь раньше, чем Айше успела моргнуть. Он обернулся, посмотрел на неё сверху вниз, и сказал тихо — так, чтобы слышала только она: — Вы будете жить здесь. Дворец, шатёр, землянка — неважно. Вы не гостите, Айше-ханым. Вы будете частью этой страны. А часть страны не насмехается над тем, что её кормит и защищает. Уясните это сейчас, чтобы потом не было больно. Он развернулся и пошёл к главному входу, не проверяя, идёт ли она за ним. Айше застыла на секунду. Подошвы её туфель, казалось, прилипли к холодным камням. Она смотрела на его удаляющуюся широкую спину, и впервые за долгое время не нашлась, что ответить. Кемаль тронул её за локоть. — Идём. Она пошла. Спина болела, голова кружилась, платок снова съехал, волосы рассыпались по плечам. Но она шла прямо, высоко подняв голову. «Часть страны, — думала она. — Интересно, какую часть от меня отрежут первой?» Тронный зал был огромным. Высокие потолки с росписью, люстры из хрусталя, которые вполне могли висеть в Стамбуле XIX века, но светили ярко и ровно — современные лампы, спрятанные в старинные плафоны. Вдоль стен — стражи в парадной форме, сабли наголо, лица каменные. В конце зала, на возвышении, стоял трон. И на нём сидел султан Сулейман. Айше видела его фотографии в закрытых дипломатических отчётах — дядя иногда показывал. Но вживую он был другим. Массивный, с широкими плечами, с бородой, тронутой сединой, и глазами, которые смотрели так, будто видели тебя насквозь. Приговаривали ещё до того, как ты открыл рот. Справа от него стояла Валиде Султан — пожилая женщина в тёмно-синем платье, с жёстким лицом и цепкими глазами, которые, казалось, считали каждый твой вдох. Слева — Хюррем Султан, рыжеволосая, с острой улыбкой, одетая в золотистое, которое шло к её бледной коже. Чуть поодаль — Махидевран, мать Мустафы, высокая женщина с заплаканными глазами (или Айше показалось?). Айше медленно шла по ковровой дорожке к трону. Кемаль остался чуть сзади — церемония требовала, чтобы гость не приближался первым. Мустафа встал слева от отца. — Кемаль-бей, — голос Сулеймана разнёсся по залу — глубокий, властный. — Мы рады приветствовать вас на нашей земле. — Честь для меня, Ваше Величество, — Кемаль склонился в идеальном поклоне. Айше поклонилась тоже — чуть менее глубоко. Султан перевёл взгляд на неё. — Айше-ханым. Племянница нашего уважаемого гостя. — Просто Айше, — сказала она, выпрямившись. — «Ханым» звучит как-то старомодно. Тишина повисла в зале. Валиде приоткрыла рот — кажется, впервые в жизни. Хюррем прищурилась, и уголок её губ чуть дёрнулся вверх. Султан не изменился в лице. — В этой стране принято обращаться с уважением, — сказал он спокойно. — Я с уважением, — Айше развела руками. — Просто честно. Вы же хотели честности, когда согласились на этот брак? Или хотели послушную куклу? Ошиблись адресом. — Айше, — тихо, сквозь зубы предупредил Кемаль. Но она не остановилась. Она смотрела на Султана, на его жён, на Мустафу, стоящего с каменным лицом, — и чувствовала, как внутри закипает то самое, что всегда её губило. Желание разрушить всё к чёртовой матери, чтобы её оставили в покое. Хотя бы раз. — Ваше величество, — сказала она, поворачиваясь к Сулейману. — Я понимаю, зачем я здесь. Перемирие. Юг и Север. Знак доброй воли. Всё такое. Но я должна сразу сказать: если для этого нужно просто раздвинуть ноги — я не уверена, что подхожу на эту роль. Я слишком много болтаю. И слишком громко. Валиде издала звук, похожий на всхлип задушенной курицы. Махидевран прижала руку к груди, и её лицо говорило: «С кем вы хотите свести моего сына?» Хюррем подавила смешок. Неудачно — он всё равно вырвался, короткий, почти беззвучный. Мустафа не смеялся. Он сделал шаг вперёд — к Айше — и сказал, глядя на неё сверху вниз: — Вы думаете, что ваши слова могут оскорбить меня или мою семью? Вы ошибаетесь. Я женюсь даже на собаке, если это принесёт пользу моей стране. Потому что это называется долг. А всё, что вы сейчас сказали, — это просто шум. Слова, смысла которых вы сами не понимаете. Айше замерла. На секунду. Потом улыбнулась. Не своей коронной улыбкой — другой, той, которую никто не видел. Жёсткой. Беспощадной к себе. — О, я понимаю смысл слов, шехзаде. Просто вы не привыкли, чтобы женщины говорили то, что думают. Не переживайте, я быстро учусь. Скоро тоже буду молчать как рыба. Или как ваша последняя невеста. Тишина в зале стала такой плотной, что можно было резать ножом. Мустафа не изменился в лице. Но его глаза — на секунду, только на секунду — стали холоднее льда. Айше заметила. И почему-то ей стало не по себе. — Пожалуй, нашим гостям нужно отдохнуть, — вмешалась Хюррем, и её голос прозвучал как спасательный круг. — Они проделали сложный путь. Познакомимся поближе завтра, когда Айше-ханым придёт в себя. Мустафа всё ещё смотрел на Айше. Потом резко развернулся. — Вас проводят в ваши покои, — сказал он и вышел, не дожидаясь ответа. Айше осталась стоять посреди зала. Она чувствовала, как Кемаль сверлит её спину ненавистью. Как Валиде смотрит так, будто хочет испепелить. Как Хюррем — с любопытством, как Махидевран — с ужасом. Женщины. Они все смотрели по-разному, но объединяло их одно: она здесь чужая. И никогда не станет своей. Её временные покои оказались на женской половине. Две комнаты: гостиная с диванами и низким столиком, спальня с огромной кроватью под балдахином. Эмине, молодая служанка с испуганными глазами, помогла раздеться, принесла воду. Айше скинула костюм, оставшись в белье, и рухнула на кровать. — Уходи, — сказала она. — Но господин Кемаль велел… — Уходи, я сказала. Эмине вышла. Айше осталась одна. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на узоры на балдахине. Золото. Шёлк. Абсолютная роскошь. И абсолютная клетка. Ей хотелось плакать, но слёзы не шли. Слишком много трамадола в крови. Слишком много лет привычки не плакать, когда хочется. Она не спала, когда дверь снова открылась. Кемаль вошёл не один — с ним был тот самый охранник, который всегда «разговаривал» с ней после наказаний. — Встань, — сказал Кемаль, закрывая дверь. Айше не пошевелилась. — Встань, Айше. Она медленно села, спустила ноги с кровати. Посмотрела на дядю — снизу вверх, с вызовом, которого уже почти не осталось. — Пришёл добить? Или просто унизить? — Пришёл поговорить, — Кемаль подошёл ближе, сел на стул напротив. — Ты вела себя как идиотка. В тронном зале. При Султане. При всей его семье. — Я была честна. — Ты была опасна для себя, — он понизил голос. — Ты понимаешь, что если бы не Хюррем Султан, твоя выходка могла стоить нам переговоров? Или тебе самой — головы? — Если бы они хотели мне голову, — Айше не отвела взгляд, — меня бы уже не было. А я здесь. Значит, я нужна. — Да, — Кемаль кивнул. — Ты нужна. Как символ. Как товар. Как пешка. И завтра утром ты согласишься на брак. — Я не хочу замуж за варвара. — Айше, — он наклонился вперёд, и его голос стал тихим, почти ласковым, от чего стало ещё страшнее. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? У тебя нет выбора. Ты подпишешь брачный контракт, выйдешь за Мустафу и будешь жить здесь. Или… — Или что? — она усмехнулась. — Ты меня убьёшь? Так сделай это прямо сейчас. Избавь себя от хлопот. — Убить — слишком легко, — Кемаль покачал головой. — Слишком быстро. Тебя будут помнить как жертву. А я не хочу, чтобы тебя помнили вообще. Он подошёл к окну, заложил руки за спину. — Я оставлю тебя здесь. В этой стране, где у тебя нет ни прав, ни защиты, ни денег. Я улечу обратно на Юг и скажу Султану, что ты передумала. Что ты оскорбила его семью и бежала. А они… — он повернулся к ней. — Они сделают с тобой что захотят. Гарем, его величество любезно предоставит тебе место. На правах наложницы — не жены. Ты понимаешь разницу? Наложница — это вещь. Её могут продать, подарить, казнить за непослушание. И никто не спросит, почему. Айше молчала. Она смотрела на дядю и видела в его глазах не пустоту — расчёт. Холодный, точный, жестокий. — Если ты согласишься на брак, — продолжил Кемаль, — ты станешь женой будущего Султана. У тебя будет статус, защита, дом. Возможно, даже власть. Всё зависит от тебя. — Ты не оставляешь мне выбора, — прошептала Айше. — Я не должен тебе выбора, — ответил Кемаль. — Я должен тебе жизнь. Которую сохранил семнадцать лет назад, когда мог утопить тебя в колодце, как ненужного котёнка. Это была моя ошибка. Но теперь ты отработаешь этот долг сполна. Он направился к двери, остановился на пороге. — Завтра утром ты скажешь «да». И сделаешь это так, чтобы никто не усомнился в твоём согласии. Иначе, Айше… — он посмотрел на неё через плечо. — Ты знаешь, что будет иначе. Дверь закрылась. Айше осталась одна. Долго сидела на кровати, глядя в одну точку на стене. Потом встала, подошла к окну. За стеклом — ночной сад, фонари, стена. Стена, за которой — свобода, которой у неё никогда не было. Она подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение — бледное, уставшее, с глазами, которые слишком много видели. — Чего ты хочешь, Айше? — спросила она себя. Ответ пришёл не сразу. — Выжить, — сказала она. — Просто выжить. Она сняла золотой браслет с замочком, покрутила в руках. Замочек щёлкнул, открываясь. Айше сжала его в кулаке и прошептала: — Завтра я скажу «да». Потому что у меня нет другого выхода. Но я не стану послушной куклой. Я буду ядом, от которого они захлебнутся. Все они. И дядя, и этот варвар, и их чопорные султанши. Она легла на кровать, свернулась калачиком, укрылась одеялом с головой. И долго ещё не спала, слушая, как бьётся сердце. «Ты сказать «да»? — думала она. — Ты согласишся на брак с убийцей. На клетку. На жизнь, которую не выбирала». Но в её голове уже рождалось другое. «Посмотрим, кто кого переживёт».