Глава 5

Утро встретило Айше серым небом и чужими запахами. Она не спала почти всю ночь — лежала на кровати под балдахином, смотреола на золотые узоры на потолке и слушала, как где-то за стеной переговариваются служанки на османском диалекте. Голоса были тихими, но Айше разбирала отдельные слова: «невеста», «южная», «говорят, испорченная». Она усмехнулась в темноту. «Если бы они знали, насколько». Под утро она всё же провалилась в тяжёлый сон без сновидений. Разбудил её стук в дверь — негромкий, настойчивый, как капли дождя по стеклу. — Госпожа, — голос Эмине, вчерашней служанки, — господин Кемаль велел передать, что завтрак в саду через двадцать минут. Вас ждут. Айше села, потёрла лицо. Голубые глаза — даже без макияжа, даже после бессонной ночи — смотрели на мир с тем самым вызовом, который бесил всех, кто её знал. Она взглянула в зеркало на прикроватном столике: бледная, растрёпанная, с тёмными кругами под глазами — точная копия той, кто никогда не боялась, но всегда уставала. — Через двадцать минут, значит, — сказала она. — Успею. Она встала, подошла к окну. За стеклом расстилался сад — аккуратные дорожки, выложенные мраморной крошкой, фонтаны с мерно журчащей водой, деревья, подстриженные в форме идеальных шаров. Вдалеке, за низкой оградой, виднелись крыши дворцовых построек, уходящие в серое утреннее небо. Красиво. Чужо. Стерильно. Как на картинке, которую показывают туристам, но жить в которой — всё равно что в витрине. «Клетка, — подумала Айше. — Очень красивая клетка». Одежду она выбрала сама — в этом хотя бы ей не мешали. Вещи, которые привезли без спроса девушки с ее гардероба, она вывалила на кровать. Выбрав синие обтягивающие брюки, приталенный пиджак того же цвета с золотыми пуговицами, белые туфли-лодочки на высоком каблуке — острые, как кинжалы, готовые в любой момент пустить их в ход. Волосы распущены — длинные, волнистые, тёмные, закрывают спину. Никаких украшений, кроме тех, что вчера прислал дядя: кольцо на указательном пальце, серьги-капли, тихо покачивающиеся при каждом движении головы. Браслет с маленьким золотым замочком она не надела — пусть дядя сам его носит, если ему так нравится символизм. Чёрные очки — большие, квадратные, почти закрывающие половину лица — скрывали усталость, покрасневшие белки и давали ту самую броню, в которой она чувствовала себя защищённой. За ними можно было прятать взгляд. За ними можно было не бояться. Выйдя из покоев, Айше огляделась. Коридор был пуст и безмолвен — только ковры глушили шаги, да где-то далеко слышались приглушённые голоса служанок. Она пошла в сторону сада наугад — по запаху цветов и утренней свежести. Не спрашивать же дорогу, в самом деле. Она уже достаточно показала слабость за последние дни. Она опоздала на десять минут. Когда Айше наконец вышла в сад, компания уже сидела за столом, накрытым белой скатертью, расшитой тонкой золотой нитью по краям. Чай в прозрачных стаканах, фрукты на хрустальных блюдах, свежая выпечка с кунжутом — всё чинно, благородно, по-османски. Даже ветер, казалось, дул с меньшей силой, чтобы не нарушить величественность момента. За столом были: Султан Сулейман — во главе, в тёмно-синем кафтане, с уставшим, но внимательным взглядом, который, казалось, видел собеседника насквозь. Шехзаде Мустафа — слева от матери, в тёмно-бордовом, с каменным лицом, невидящим взглядом и идеальной осанкой, будто к спине привязана линейка. Даже сидя он держался как на параде. Кемаль — напротив султана, в своём обычном костюме цвета графита, с вежливой улыбкой, которая не доходила до глаз, а застревала где-то в уголках губ, делая их похожими на тонкие шрамы. Махидевран — чуть поодаль, в бледно-лиловом платье, с таким выражением лица, будто ей подали несвежую рыбу. Она не смотрела на Айше. Вообще. Даже когда та подошла, даже когда села. Взгляд Махидевран был устремлён куда-то в сторону фонтана, но Айше чувствовала — та видит её боковым зрением и оценивает каждый жест, каждую морщинку на одежде. Хюррем не было. Валиде Султан — тоже. Айше заметила это сразу. Вчерашний спектакль с участием всех женщин дворца сегодня не повторился. — Валиде Султан предпочла отдохнуть у себя, — пояснила Махидевран с лёгкой усмешкой, заметив взгляд Айше. — Возраст. Айше кивнула, ничего не сказав. «Недомогание. Предпочла отдохнуть. Просто не захотели смотреть на южную выскочку». Она была даже рада — меньше глаз, меньше притворства. — Айше-ханым, — Сулейман указал на свободное место напротив Мустафы. — Присоединяйтесь. Мы как раз говорили о вас. — Обо мне? — Айше села на указанное место, поправила очки. — Надеюсь, не только хорошее. Султан откинулся на спинку стула, взял чашку с чаем и посмотрел на Кемаля — тем особенным взглядом, который умел читать мысли и взвешивать каждое слово, прежде чем оно успевало сорваться с языка. — Господин президент, — сказал он негромко, но так, чтобы все слышали. — Вы не переживаете за свою племянницу? Отдаёте её в чужую страну, в чужую семью, к чужим обычаям. Девушка молодая, своенравная, как я успел заметить. Кемаль улыбнулся — той самой улыбкой, которую Айше знала с детства. Тёплой, отеческой, фальшивой до зубного скрежета. Улыбка, которая говорила: «Я хороший дядя, я забочусь, я желаю ей только добра» — тогда как его глаза оставались холодными, как лёд на северной границе. — Ваше величество, я воспитал Айше с пелёнок, как мог, — он положил руку на сердце, изображая искренность. — Она для меня как дочь. Конечно, я переживаю. Каждый отец переживает, когда дочь покидает дом. Но я знаю, что здесь, под вашей защитой, она будет в безопасности. А честь для нашей семьи — превыше всего. Айше слушала и с трудом сдерживала рвотный порыв. «Как дочь. В безопасности. Честь семьи». Она опустила глаза в чашку с чаем, чтобы никто не увидел её выражения лица. «Если бы они знали, какой ценой достаётся эта "честь"». — К тому же, — продолжал Кемаль, — я уверен, что шехзаде Мустафа — достойный муж. Надёжный. Строгий, но справедливый. Таким и должен быть правитель. — Вы хорошо осведомлены о моём сыне? — спросил Сулейман с лёгким любопытством, отпивая глоток чая. — Я наводил справки, — признался Кемаль, чуть склонив голову. — Шехзаде Мустафа — воин. Он прошёл кампании на восточных границах. Говорят, он лично возглавлял атаки. Это внушает уважение. — Он сделал паузу. — И страх. Но страх — это тоже уважение, только более честное. Мустафа не реагировал. Только пальцы его чуть сжали край стола — едва заметное движение, которое заметила бы только та, кто привыкла следить за малейшими признаками угрозы. Айше заметила. «Лично возглавлял атаки. Воин. Страх», — эхом отозвалось в её голове. Она поймала себя на том, что смотрит на его руки. Широкие ладони с длинными пальцами, никаких колец, ни одного украшения — только гладкая смуглая кожа и тонкие белые шрамы на костяшках. Руки, которые держали оружие. Которые, возможно, убивали. Она отвела взгляд и сделала глоток чая, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Сулейман кивнул, удовлетворённый ответом. — А сама Айше-ханым? — спросил он, переведя взгляд на девушку. — Не боится? Север, новая жизнь, новый муж. — Айше у нас смелая, — Кемаль посмотрел на племянницу с той самой фальшивой гордостью, от которой у Айше сводило скулы. — Она не боится ничего. Правда, девочка? Айше открыла рот, чтобы сказать что-то колкое — что-нибудь про «бояться нужно умных, а не смелых» или про то, что «страх — это единственное, что пытались в меня внушить», — но встретилась взглядом с дядей. В его глазах — предупреждение. Стальное. Холодное. «Скажи правильно, или пожалеешь». Она сжала зубы. — Я не боюсь, — сказала она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но и не наивна. Я знаю, что Север — это не Юг. Здесь другие законы. Другие люди. — Другие, но не чужие, — заметил Сулейман, наклоняясь чуть вперёд. — Мы все люди, Айше-ханым. У нас одна вера, одни корни. Разница лишь в том, как мы смотрим на мир. — И в том, как мы наказываем тех, кто нарушает правила, — тихо добавил Мустафа. Айше посмотрела на него. В его голосе не было угрозы — только констатация факта. Но от этого стало не легче. Спокойная уверенность человека, который знает, что его слово — закон, и которому не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным. Она снова вспомнила слова дяди в самолёте: «Мустафа — не мальчик. Он сам казнил неугодных». В голове Айше возник короткий, отрывистый образ: Мустафа в военной форме — нет, не в той, что сейчас, а в тяжёлых доспехах, с мечом в руке, на фоне дыма и огня. Она не знала, откуда взялась эта картинка — из фильмов? Из её собственного страха? Но образ застыл перед глазами, и она не могла его прогнать. Она сжала край стола под скатертью, чтобы не выдать дрожь в пальцах. — Конечно, — сказала она с лёгкой улыбкой, надевая маску безразличия. — Я это учту. Разговор перешёл на политику — Сулейман и Кемаль говорили о торговых путях, о налогах, о границах. Их голоса звучали ровно, без эмоций, как будто они обсуждали не судьбы двух стран, а меню на обед. Мустафа вставлял редкие замечания — коротко, по делу, как человек, который привык, что его слушают и не перебивают. Махидевран молчала, только время от времени подносила чашку к губам и смотрела куда-то в сторону. Айше тоже молчала. Сначала. Потом не выдержала. — Ваше величество, — сказала она, прерывая Кемаля на полуслове. — Можно вопрос? Сулейман поднял бровь — не рассерженно, скорее с любопытством. — Спрашивайте. — Вы правда верите, что брак со мной принесёт мир? Я не обижусь, если скажете «нет». — Она чуть усмехнулась. — Я вообще не обижаюсь. Махидевран поперхнулась чаем и закашлялась, прикрывая рот платком. Кемаль закрыл глаза на секунду — Айше заметила, как дёрнулась его щека. «Будет разговор, — подумала она. — Но это потом». Мустафа не изменился в лице. Только чашку поставил на стол чуть медленнее, чем обычно, и пальцы его задержались на фарфоре на мгновение дольше. — Айше-ханым, — сказал он, поворачиваясь к ней впервые за всё утро. — Вы всегда говорите то, что думаете? Или только когда нервничаете? — Я не нервничаю, — ответила она с улыбкой, которая не дошла до глаз. — Я просто честная. Это хуже. — Честность без такта — это грубость. — А такт без честности — это ложь. Что вы предпочитаете, шехзаде? Он посмотрел на неё — в упор, сквозь чёрные стёкла её очков, словно пытался разглядеть что-то под броней. Что-то настоящее. — Правду, — сказал он. — Но не в такой упаковке. — А в какой вы любите? В позолоченной? С бантиком? Султан Сулейман, к удивлению Айше, не рассердился. Он смотрел на эту перепалку с лёгким любопытством, как на шахматную партию, где пешка вдруг пошла в ферзи. Махидевран, не выдержав, вмешалась: — Вы всегда так дерзки с теми, кто выше вас? — Только с теми, кто пытается меня продать, — ответила Айше, не глядя на неё. Холодно, ровно. Тишина стала тяжёлой — такой плотной, что можно было резать ножом. Кемаль кашлянул, пытаясь разрядить обстановку. — Айше, может быть, вы снимете очки? За столом это выглядит… невежливо. — Спокойно спросил Мустафа. — Я их не сниму, — отрезала она, отбросив волосы назад. — У меня от бессонницы глаза красные. Не хочу пугать моих будущих родственников. Мустафа снова посмотрел на неё. В его взгляде — не раздражение, не злость. Оценка. Спокойная, взвешенная, как у человека, который привык просчитывать противника на несколько ходов вперёд. — Вы специально провоцируете меня, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Чтобы я отказался от брака. Айше наклонилась чуть ближе, тоже понизила голос. — У вас ещё есть шанс, Шехзаде. Скажите, что я вам не нравлюсь. Что я слишком дерзкая, слишком южная, слишком громкая. Я не обижусь. Честно. — А если я не откажусь? — Тогда вы либо глупец, либо человек, который не боится яда. Он чуть усмехнулся — уголком губ, едва заметно, почти неуловимо. — Я не боюсь яда, Айше-ханым. Во дворце все женщины — яд. Вы будете не первой. Айше почувствовала, как по спине пробежал холодок. «Во дворце все женщины — яд». Что это значит? Что он привык к интригам? Что он умеет с ними справляться? Или что он… она не договорила мысль. Слишком страшно было додумывать. — Тогда вам повезло, — сказала она вслух, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я ещё и шипастая. — Заметил, — ответил он и отвернулся. Султан поднял чашку, и все замолчали. — Мы собрались здесь не для того, чтобы спорить, — сказал он, и голос его прозвучал твёрдо, не терпя возражений. — А для того, чтобы обсудить будущее. Брак Айше-ханым и моего сына — это не просто союз двух людей. Это союз двух государств. И я хочу услышать окончательный ответ от обеих сторон. Он посмотрел на Кемаля. — Господин президент, вы по-прежнему согласны выдать свою племянницу за моего сына? — Да, ваше величество, — Кемаль склонил голову в почтительном поклоне. — Это большая честь для нашей семьи. — Айше-ханым, — Сулейман повернулся к ней. — Вы согласны стать женой моего сына? Айше сняла очки. Голубые глаза — уставшие, с красными прожилками, с тёмными кругами под ними, но всё ещё дерзкие — смотрели прямо на Султана. В них читались усталость, вызов и что-то ещё — то, что она сама не могла бы назвать. — А у меня есть выбор, Ваше Величество? — спросила она. — Вы всегда можете сказать «нет», — ответил Сулейман. — Но последствия будут… серьёзными. Айше усмехнулась. «Серьёзными. То есть меня отправят обратно к дяде, который меня убьёт. Или оставят здесь, где меня убьют рано или поздно». Она перевела взгляд на Мустафу. Он смотрел на неё — спокойно, без давления. Но в его глазах было что-то, что заставило её сердце биться чаще. Не от страха? Или от страха? Она сама не могла разобрать. Все чувства перемешались в один тугой, болезненный комок. «Воин. Убийца. Человек, который казнит неугодных», — шептал голос дяди в её голове. — «Ты для него — пешка. Игрушка. Если ты ему не понравишься, он избавится от тебя, как от той, другой». Она не знала, правда ли это. Но дядя говорил уверенно. А дядя никогда не врал ей о страшном — он просто делал страшное сам. Она сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони. — Да, — сказала Айше. — Я согласна. — Шехзаде Мустафа? — Я согласен, — ответил он, не глядя на отца. Он смотрел на Айше. Султан кивнул. — Тогда давайте завтракать. Обед подали сразу — слуги вынесли тарелки с горячим супом, мясо с овощами, свежие лепёшки, сладости. Айше ела мало, больше пила чай и исподтишка наблюдала за Мустафой. Он сидел прямо, резал мясо аккуратно, без единого лишнего звука. Ничего лишнего. Ни тени эмоций. Она пыталась представить его на поле боя. С мечом. В доспехах. Отдающим приказы, от которых зависят жизни. И почему-то эта картина не казалась ей фальшивой. Слишком правильная осанка. Слишком спокойный взгляд. Слишком уверенные движения. «Он убивал», — подумала она и почувствовала, как внутри всё сжалось. — Вы на меня смотрите, — сказал он, не поворачивая головы. Голос низкий, ровный. — Изучаю потенциального противника, — ответила она. — Противника? — Ну не союзника же. Мы друг друга не выбирали. — Выбирают цветы на базаре, Айше-ханым. — Он отложил нож и вилку, повернулся к ней. — А жён выбирают сердцем и разумом. Иногда вопреки. — Вы выбрали меня вопреки? — Я выбрал долг, — сказал он. — Как и вы. Она замолчала. Он — тоже. Когда завтрак закончился, Сулейман и Кемаль ушли обсуждать детали перемирия. Махидевран испарилась мгновенно, даже не попрощавшись — только шелест её юбок замер в отдалении. Айше и Мустафа остались вдвоём в саду. — Вы сегодня специально опоздали, — сказал он. — Я проспала. — Вы специально надели эти очки. — У меня болят глаза от вашего солнца. — Вы всё делаете назло. — А вы всё замечаете. — Она повернулась к нему, с вызовом заглядывая в глаза. — Паранойя? Или профессиональная привычка? — Осторожность, — ответил он. — Во дворце выживают только осторожные. Он повернулся к ней. — Я не откажусь от брака, Айше-ханым. Как бы вы ни старались. Голубые глаза смотрели на него в упор — с вызовом, но под вызовом что-то дрожало. Что-то, чего она сама боялась. Что-то, что она не позволяла себе чувствовать годами. — Знаю, — сказала она. — Поэтому я и согласилась. — Почему? — Потому что у меня нет выбора. Он помолчал. Ветер колыхнул ветки деревьев, где-то вдалеке запела птица. — У меня тоже, — сказал он и ушёл. Айше осталась сидеть в саду, глядя, как ветер колышет ветки деревьев, как солнечные блики танцуют на мраморных дорожках. «Воин, — думала она. — Убийца. Человек, который прошёл войны. Который, возможно, убивал. Который, возможно, убьёт меня, если я сделаю что-то не так». Она не знала, правда ли это. Но дядя говорил уверенно. А дядя никогда не врал ей о страшном — он просто делал страшное сам и заставлял её жить с этим. Она провела рукой по лицу, закрыла глаза и прошептала: — Господи, в какую игру ты меня втянул? Ответа не было. Согласие было дано. Обед съеден. Чай выпит. Айше уже думала, что её отпустят в покои — перевести дух, снять очки, дать отдых глазам, которые от солнца слезились даже сквозь тёмные стёкла. Но не тут-то было. — Айше-ханым, — к ней подошла пожилая женщина в строгом тёмно-синем платье и белом платке. Лицо — ни приветливости, ни враждебности. Профессиональное безразличие. — Вас ждут для завершения формальностей. — Каких ещё формальностей? — Айше нахмурилась. — Мы уже всё сказали. Я согласна. Он согласен. Что ещё? — Медицинский осмотр, — ответила женщина. — Традиция. — У меня уже был осмотр. На Юге. Всё в порядке. — Здесь другие правила, — голос женщины был мягким, но непреклонным. — Только после заключения придворного врача смогут назначить помолвку. Айше хотела возразить, но Кемаль, стоявший в нескольких шагах, бросил на неё короткий взгляд. Острый. Предупреждающий. Она закрыла рот. — Проводите, — сказал он женщине. — Моя племянница будет сотрудничать. — Конечно, буду, — Айше усмехнулась, снова надев очки, пошла за провожатой. «Ещё один осмотр. Ещё один раз раздеться перед незнакомым человеком. Ещё одно доказательство того, что моё тело никогда не принадлежало мне». Осмотрная комната оказалась стерильно-белой — белые стены, белая кушетка, белый халат врача. Пахло спиртом, хлоркой и чем-то ещё — тем особенным запахом больниц, от которого у Айше сжималось горло и пересыхало во рту. Женщина-лекарь, немолодая, с усталыми глазами и руками, которые, казалось, видели сотни таких же девушек. Её звали Дерья Ханым — она представилась без тени улыбки, просто назвав своё имя и должность. — Раздевайтесь, — сказала она без лишних слов. — Полностью. Бельё тоже. Айше не стала спорить. Стянула пиджак, повесила на спинку стула. Расстегнула брюки, сняла их, аккуратно сложила. Блузу — следом. Бельё. Всё. Она стояла перед врачом нагишом, не пряча взгляда. — Садитесь, — Дерья Ханым указала на деревянный стул с высокой спинкой. Айше села. Врач взяла большую лупу с подсветкой и начала осмотр с головы. — Волосы, — сказала она, проводя пальцами по длинным тёмным прядям, разделяя их на проборы, проверяя кожу головы. — Чисто. Без паразитов. Без поражений. Айше молчала, глядя прямо перед собой, на белую стену с единственным узким окном под потолком. — Зубы, — врач взяла маленькое зеркальце и металлический зонд. — Откройте рот. Айше открыла. Дерья Ханым осмотрела каждый зуб, постучала по ним, проверила дёсны. — Хорошо. Кариеса нет. Дёсны здоровы. Зубы ровные. — Как будто коня для Шехзаде выбираете, — не удержалась Айше. Врач не ответила. Просто перешла к следующему этапу. — Ногти, — Дерья Ханым взяла её руки, осмотрела ногтевые пластины с обеих сторон, заглянула под ногти. Долго, изучающе. — Чисто. Без грибка. Здоровые. Но лак нужно будет снять, не положено. — Вообще-то это френч, — Айше оглядела свои ногти. Маникюр после камеры изрядно потрепался — сколы на нескольких ногтях, края облупились. — или то, что от него осталось. Потом — кожа. — Встаньте, — сказала врач. — Руки в стороны. Айше встала, развела руки. Дерья Ханым обошла её со всех сторон, осматривая каждый сантиметр. Спереди — шея, ключицы, грудь, живот, бёдра. Сзади — плечи, лопатки, поясница. — Повернитесь спиной, — сказала она. — Ложитесь на кушетку на живот. Айше легла. Знала, что будет дальше. Знала, что врач увидит. Ей хотелось сжаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но она лежала прямо, сцепив зубы, уткнувшись лицом в прохладную клеёнку, пахнущую дешёвым мылом. Врач молчала несколько секунд. Айше слышала её дыхание — ровное, спокойное. Потом Дерья Ханым провела пальцами по её спине — медленно, профессионально, без лишней жестокости. От шеи до поясницы, вдоль позвоночника, по рёбрам, по лопаткам. — Множественные гематомы, — сказала она ровно, без тени эмоций. — Свежие — на рёбрах, на пояснице, на плечах. Старые — на лопатках, на крестце. Её пальцы задержались на одном месте, чуть надавили. — Линейные рубцы. Старые. Похоже на следы от ударов ремнём. Или чем-то подобным. Возможно, пряжка. Айше молчала. Впилась ногтями в край кушетки. — Ещё рубцы, — продолжала врач, перемещая пальцы выше по спине. — Здесь. И здесь. Разные по давности. Некоторым несколько лет. Некоторые — посвежее. Судя по цвету — день-два. — Я упала, — сказала Айше в клеёнку, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С лестницы. Несколько раз. — Такие травмы не бывают от падений, — Дерья Ханым убрала руки. — А вы врач или детектив? — Айше резко села, придерживая край халата, который успела набросить на плечи. Врач посмотрела на неё долгим взглядом. В её глазах не было жалости. Не было осуждения. Была усталость — такая же глубокая, как у самой Айше. Усталость человека, который слишком много видел и слишком мало мог изменить. — Я задаю вопросы, чтобы знать, есть ли угроза вашей жизни, — сказала она спокойно. — Это моя работа. Можете не отвечать. Но я должна была спросить. Она повернулась к столу, взяла шприц, пробирки, жгут. — Анализ крови, — пояснила она. — Инфекции, витамины, общее состояние. Стандартная процедура. Айше протянула руку, даже не глядя. Дерья Ханым перетянула плечо жгутом, нашла вену на сгибе локтя, протёрла спиртом. — Сожмите кулак, — сказала она. Айше сжала. Игла вошла в вену — короткая, острая боль, к которой она тоже привыкла за годы. Кровь потекла в пробирку — тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете. Врач наполнила две пробирки, потом сняла жгут, прижала ватку со спиртом к месту прокола. — Подержите, — сказала она. Айше держала. Молча. — Гинекологический осмотр, — врач указала на кушетку. — Ложитесь. Айше легла. Закрыла глаза. Холодные инструменты. Свет лампы в лицо, даже сквозь веки. Унижение, к которому она никогда не привыкнет, сколько бы раз это ни повторялось. — Девственность не нарушена, — сказала Дерья Ханым через несколько минут. — Репродуктивные органы здоровы. Всё в порядке. Она сняла перчатки, выбросила их в мусорный контейнер, подошла к столу и начала заполнять бланки. Айше оделась — медленно, пуговица за пуговицей, волосы распустила, чтобы закрыть спину. — Всё? — спросила она. — Всё, — ответила врач, не поднимая головы. — Можете идти. Но Айше не пошла. Она стояла у окна, смотрела на сад, на фонтаны, на золотых рыбок в маленьком пруду — они плавали по кругу, снова и снова, не зная другой жизни. Пахло цветами и свободой, которой у Айше не было и, кажется, никогда не будет. Дерья Ханым закончила писать, сложила бумаги в толстую жёлтую папку, перевязала её тесьмой. Айше вопросительно посмотрела на папку — она здесь не так давно, а досье уже доскональное. — Когда будет готов анализ крови, я должна буду отнести это Султану, — сказала врач, заметив её взгляд. — Он ждёт отчёт. — Удачи, — сказала Айше и вышла, даже не обернувшись. Кабинет Сулеймана находился в западном крыле дворца — туда, где женщины не появлялись без особого разрешения. Дерья Ханым прошла по длинному коридору, её шаги тонули в толстых коврах, а тень падала на стены, расписанные золотыми арабесками. У дверей стоял стражник в парадной форме — он кивнул и открыл дверь, даже не спросив, кто идёт. Видимо, её здесь ждали. В кабинете было просторно и торжественно. Стены из тёмного дерева, затянутые картами и схемами сражений, шкафы с книгами в кожаных переплётах. Огромное окно выходило на сад, залитый утренним солнцем. За массивным письменным столом, инкрустированным перламутром, сидел Султан Сулейман — в простом, но дорогом халате тёмно-вишнёвого цвета, с чашкой кофе в руке. Один. Никого больше. Ни писцов, ни советников, ни стражей внутри. Он поднял глаза, когда Дерья Ханым вошла, и отставил чашку на поднос. — Дерья Ханым, — сказал он, и голос его был спокоен, но внимателен. — Результаты? — Да, Ааше Величество, — женщина подошла к столу, протянула папку. — Все анализы и осмотры завершены. Султан взял папку, положил перед собой, но не открыл. Его длинные пальцы легли на жёлтую обложку, придерживая, но не спеша заглядывать внутрь. — Говорите коротко. Дерья Ханым кивнула, выпрямилась, сложила руки перед собой. — Девушка здорова, Ваше Величество. В прекрасном детородном возрасте. Анализы крови в норме — инфекций нет, гормональный фон в порядке. Девственность не нарушена. Султан слушал внимательно, не перебивая, только иногда кивая — едва заметно, одним движением головы. — Зубы, ногти, волосы — в идеальном состоянии, — продолжала Дерья Ханым. — Организм молодой, сильный. Детей сможет иметь без проблем. — Это главное, — сказал Сулейман, чуть откидываясь на спинку кресла. — Всё остальное — неважно. Она здорова. Дерья Ханым замялась на секунду, помедлила. Потом всё же продолжила, понизив голос: — При общем осмотре кожи, Ваше Величество, были обнаружены множественные гематомы. Свежие и старые. А также линейные рубцы на спине. Похоже на следы от систематических побоев — ремнём, пряжкой, возможно, верёвкой. Некоторым рубцам несколько лет. Сулейман не изменился в лице. Только чуть сощурился — так, что в его глазах мелькнуло что-то, похожее на тень. — Исключая эти находки, девушка полностью здорова? — спросил он. — Да, ваше величество. Физически она абсолютно здорова. Детородная функция не нарушена. Эти травмы… они не влияют на её способность выносить и родить ребёнка. — Значит, для брака это не имеет значения, — Сулейман взял папку, не открывая её, и положил в ящик стола. — Девушка здорова. Она сможет родить наследников. Это всё, что нас должно интересовать. Дерья Ханым опустила взгляд. — Слушаюсь, ваше величество. — Вы никому не расскажете о том, что видели, — сказал Сулейман, и в его голосе появилась сталь. — Ни Шехзаде. Ни женщинам во дворце. Никому. Это останется между нами. Девушка сама расскажет, если захочет. Это не наше дело. — Я поняла, ваше величество. — Свободны. Дерья Ханым поклонилась и вышлоа, бесшумно ступая по ковру. Сулейман остался один. Он сидел неподвижно, глядя в окно на сад, где ветер колыхал ветки деревьев, а солнце поднималось всё выше, заливая золотым светом мраморные дорожки. В его голове крутились слова Дерья Ханым: «систематические побои», «множественные гематомы», «линейные рубцы — некоторым несколько лет». «Золотая девочка, — подумал он. — Племянница президента. А на спине — рубцы от ремня, которые копились годами». Он знал, что это значит. Знал, что за этим стоит. Знал, кто, скорее всего, это делал — или, по крайней мере, кто позволял этому происходить. Но сейчас, накануне подписания мирного договора, он не мог позволить себе расследование. Не мог позволить скандалу разрушить перемирие, которое строилось годами. Не мог позволить себе выглядеть слабым перед Югом. Слишком многое стояло на кону. Девушка здорова. Она сможет родить детей. Всё остальное — не его дело. Он открыл ящик стола, достал папку, пролистал страницы. Фотографии синяков — багровых, жёлтых, зелёных, на разных стадиях заживления. Фотографии старых шрамов на спине — белых, тонких, похожих на следы от ударов плетью. Заключения анализов, сухие строчки без единой эмоции. Сулейман смотрел на них долго — минуту, две, пять. Потом закрыл папку, запер её в нижний ящик стола, ключ положил в карман халата.