Глава 6

После завтрака в саду события понеслись с калейдоскопической быстротой. Айше сидела на балконе у откртого окна. Еще не переоделась после сна, серые штаны и черная майка с Юга, дядя сделал хоть что-то полезное раз взял для нее даже такие удобные вещи на первое время. Девушка сидела прижав руки к коленям, не моргая наблюдала за садом, служанки суетились сегодня не с проста. Айше прокручивала варианты бегства в голове, но исход каждого варината не кончается хорошим. С глаза, как горошина упала одна слеза. — Госпожа, через час церемония помолвки. Господин Кемаль велел передать, чтобы вы были готовы. — Постучала Эмине. — Я всегда готова, — ответила Айше быстрым движением стряхнув остатки влаги с глаз, только потом обернулась и молча кивнула, медленно, безысходно. Она надела южное платье — скромное, но элегантное: длинное, из плотного шёлка цвета слоновой кости, с длинными рукавами и высоким воротником. Никаких декольте, никаких открытых плеч — Валиде настояла. На Юге женщины не одеваются так закрыто, но здесь, на Севере, свои правила. Айше не спорила. Ей было всё равно, во что её наряжают — всё равно это не её выбор. Эмине заплела ей тугую причёску, высокую, открывающую шею, но передние пряди оставила свободными — они обрамляли лицо и чуть падали на глаза, придавая Айше вид дерзкий и одновременно уязвимый. — Так красивее, — сказала служанка. Айше сдула прядь упавшую прямо на глаз, но поправлять не стала. Помолвка проходила в малом тронном зале — том самом, где Айше впервые увидела султанскую семью. Теперь зал выглядел иначе: повсюду свечи и живые цветы — белые розы в высоких напольных вазах, вдоль стен — скамьи для гостей, обитые бархатом, в центре — ковровая дорожка из тёмно-бордового шёлка, ведущая к возвышению, на котором стояли два резных стула. Для жениха и невесты. Стулья были старинными, с инкрустацией перламутром и золотом — на них, казалось, сидели поколения невест, и каждая оставила частицу своей печали. Гостей было немного — только самые близкие. Никакой толпы. Султан лично утвердил список. Айше заметила в углу двух журналистов: одного с Юга, одного с Севера. Только проверенные. Только те, кто не напишет лишнего. Южный репортёр, пожилой мужчина с усталыми глазами, поймал её взгляд и чуть кивнул — без улыбки, почти сочувственно. Северный, молодой и серьёзный, с блокнотом в руках, даже не поднял головы. — Идём, — сказал Кемаль, беря её под локоть. — Не позорь меня. — Я никогда тебя не позорю, дядя, — ответила она. — Я себя позорю. Это разные вещи. Кемаль не ответил. Церемония началась с того, что Сулейман поднялся с трона и произнёс короткую речь — о мире, о единстве, о будущем. Ни слова о любви. Ни слова о чувствах. Только политика. Его голос звучал ровно, как у человека, который сотни раз произносил такие речи и знал им цену. Айше слушала вполуха. Она смотрела на Мустафу, который стоял рядом с отцом, в тёмно-бордовом кафтане, расшитом серебряной нитью, с каменным лицом и прямой спиной. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлён куда-то поверх её плеча — или сквозь неё. — Красная нить, — сказала пожилая женщина в зелёном платье, поднося на серебряном подносе длинный отрезок шёлка. Айше взялась за один конец, Мустафа — за другой. Шёлк был тонким, почти прозрачным, и скользил в пальцах. Гости начали подходить и по очереди перерезать нить ножницами с золотыми ручками — каждый отрезал свой кусок, символически «отрезая пути к отступлению». Айше смотрела, как нить укорачивается, и думала: «Сколько ещё нитей мне предстоит перерезать, чтобы освободиться?» Первым резал Султан — его кусок был самым длинным. За ним — Валиде, её ножницы щёлкнули сухо и беспощадно. Потом — Махидевран, она резала не глядя, будто делала неприятную, но необходимую работу. Мустафа, когда до него дошла очередь, резал ровно, без лишних эмоций. Его кусок упал на поднос — и Айше почему-то стало не по себе. Слишком легко. Слишком спокойно. — Кольца, — объявила та же женщина. Мустафа надел ей на палец золотое кольцо с крупным рубином. Камень был тёмно-красным, почти чёрным — как застывшая кровь. Кольцо было тяжёлым, и Айше сразу почувствовала его вес — не физический, другой. Вес обязательств. Она, в свою очередь, надела ему на палец простое золотое кольцо без камня. Их руки соприкоснулись на секунду — его пальцы были холодными, сухими, твёрдыми, как у статуи. — Кофе, — сказала женщина. Айше подала Мустафе крошечную фарфоровую чашку. Внутри был кофе с солью и чёрным перцем — по северной традиции, невеста проверяет терпение жениха. Женщины в зале затаили дыхание. Он выпил залпом, не поморщившись. Даже бровью не повёл. Поставил чашку на поднос и посмотрел на Айше — впервые за всю церемонию. — Не ожидала, — сказала она тихо. — Я многое могу, — ответил он так же тихо. — Вы удивитесь. После церемонии — фуршет. Гости пили шербет из хрустальных бокалов, ели сладости с золотых тарелок, разговаривали тихими, приглушёнными голосами. Женщины держались отдельно от мужчин — традиция, которую Айше уже начинала ненавидеть. Она стояла у окна, сжимая в руке бокал с гранатовым соком, и чувствовала, как внутри нарастает усталость. Не физическая — душевная. Тоска по дому, которого у неё никогда не было. По свободе, которую она никогда не знала. К ней подошёл Кемаль. Взял за локоть, отвёл в сторону, к нише за колонной, где никого не было. — Ты сегодня была… сносной, — сказал он. — Я старалась, — ответила Айше, не глядя на него. — Хотя бы раз в жизни. Кемаль наклонился к её уху. Голос стал тихим, почти ласковым — от этого Айше стало дурно. — Я уезжаю на Юг завтра утром. Ты остаёшься здесь. Будешь готовиться к свадьбе. И слушаться во всём. — А если нет? — усмехнулась она, хотя внутри всё сжалось. Кемаль не ответил сразу. Потом его пальцы сжали её локоть чуть сильнее — так, что больно. — Если ты посмеешь сделать что-то не так, Айше, — прошептал он, почти касаясь губами её уха, — ты так просто не отделаешься. Рядом с бабушкой на кладбище всегда есть место. Айше замерла. На секунду ей показалось, что воздух в лёгких кончился. — Дядя, ты так романтичен, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Место рядом с бабушкой? Я тронута. Правда. — Шутишь? — Нет, я бы не посмела…— Безразлично пробормотала Айше. Кемаль усмехнулся — холодно, безрадостно. — Ты всегда была острой на язык. Это твоя защита, твоя слабость. — Это моя сила, — ответила она. — И ты это знаешь. Он отпустил её локоть, поправил запонки и ушёл — не оглядываясь, как всегда. Айше осталась стоять у колонны, чувствуя, как колотится сердце. «Рядом с бабушкой на кладбище», — думала она. — «Он не шутит. Он никогда не шутит о таких вещах». На следующий день Кемаль улетел. Айше стояла на балконе своих временных покоев и смотрела, как его самолёт поднимается в воздух, делается маленькой точкой, а потом исчезает за облаками. Северное небо было серым, низким, и самолёт словно растворился в нём, не оставив следа. Она не плакала. Не вздохнула с облегчением. Она просто стояла и думала: «Вот и всё. Ты оставил меня здесь. В клетке. И даже если я захочу вернуться — некуда». Эмине вошла в комнату, когда самолёт уже скрылся из виду. — Госпожа, завтра примерка свадебного платья. Вас будут ждать к полудню. — Кто именно будет? — спросила Айше, не оборачиваясь. — Валиде Султан проявила инициативу проконтролировать примерку. — Замечательно, — сказала Айше. — Прямо праздник какой-то. Примерочная комната находилась на женской половине дворца. Пространство было светлым, с высокими арочными окнами, выходящими во внутренний сад. Пол был выложен белым мрамором, на стенах — зеркала в резных рамах. В центре, на манекене, обитом белым бархатом, висело платье. Айше вошла и замерла. Платье было белым. Не кремовым, не слоновой кости, не молочным — белым, как первый снег, как простыня, которой её пугали. Белое шёлковое полотно было расшито золотыми нитями — орнамент шёл по подолу, по лифу, по длинным рукавам. Тысячи мелких стежков складывались в цветы и птиц, вязь и узоры, которые, казалось, двигались при свете. Платье было вычурным — слишком вычурным для Айше. Оно было не её. Оно было чьим-то чужим сном, чужой мечтой, чужим обязательством. Девушка зашла за ширму, тут раздался голос: — Нравится? — спросил женский голос сбоку. Айше не повернулась. — Вычурно…- Просто ответила девушка. — Разве ваш статус не обязывает любить подобное? Айше снова посмотрела на часть платья из-за ширмы. — Статус? — Усмехнулась Айше. — Я не более чем разменная монета поданная в красивой обертке варвору. — Вы слишком драматизируете. — Улыбнулся голос сзади за ширмой. Тут девушка поняла, что может сказать много лишнего, поэтому быстро вышла и увидела в кресле у окнамолодую женщину — лет двадцати пяти, с тёмными волосами, гладко зачёсанными назад, и острыми, умными глазами, в которых читалась насмешка пополам с любопытством. Лицо у нее было знакомо ей, не лично, а скорее она видела уже где-то эти черты. На ней было платье тёмно-синего цвета, строгое и дорогое, с серебряной вышивкой на вороте. Она не встала, не поклонилась. Просто смотрела. — А вы…? — спросила Айше. — Михримах Султан, единственная дочь Хюррем Султан и Султана Суйлемана. А вы — девушка, которая выходит замуж за моего брата, — Констатировала она. — Садитесь. Платье никуда не убежит. Айше села напротив. — Вы не похожи на ту, что я ожидала, — сказала Михримах. — А вы — похожи. Михримах усмехнулась — краешками губ, не открывая рта. — Я слышала, вы остра на язык. — Я слышала, вы вышли замуж за Рустема-пашу. — Просто сказала Айше не давая загнать себя в угол. — И что вы слышали? — Михримах не обиделась — скорее, заинтересовалась. — Что он старше вас, — Айше говорила осторожно, подбирая слова. — И что вы вышли замуж не по большой любви, как бы ни старались. — А разве в этом мире кто-то выходит по любви? Любовь причиняет боль и загоняет в рамки. — Михримах смотрела на неё в упор, и в её глазах не было горечи — была усталость. — Мы, женщины династии, не выбираем. Нас выбирают. И выходят за нас замуж ради союзов, земель, власти. В конце концов любовь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить, к счастью. — Вы жалеете? — спросила Айше. — Я учусь не жалеть, — ответила Михримах. — Это единственный способ выжить во дворце. Она помолчала. Потом добавила: — Я не хотела замуж за Рустема. Он стар, некрасив, и лишь одно его прикосновение заставляет меня испытывать отвращение. — Она говорила ровно, без надрыва. — Но я стала женой Великого Визиря, у меня есть голос, влияние, люди, которые меня слушаются. Это стоило того. — Вы так говорите, будто продали себя, — тихо сказала Айше. — А разве нет? — Михримах не отвела взгляда. — Мы все продаём себя. По-разному. За деньги, за власть, за безопасность. — Она усмехнулась — на этот раз мягче. — Но, знаете, вашему Мустафе хотя бы не пятьдесят. И он красивый. Это уже больше, чем у многих. — Вы пришли на примерку, чтобы сказать мне, что всё могло быть хуже? — спросила Айше. — Я пришла посмотреть на женщину, которая поселится в нашем дворце. — ответила Михримах. — И пока что вы меня не разочаровали. Дверь открылась. Вошла Валиде Султан. Высокая, прямая, в тёмно-фиолетовом платье, расшитом чёрным бисером, с платком, туго завязанным под подбородком. Её лицо было строгим, как у статуи, — ни приветливости, ни враждебности. Только достоинство и власть, которые не нуждаются в демонстрации. Она не смотрела на Айше — она смотрела на платье. — Моя покойная свекровь выбирала ткань для этого платья, — сказала она, касаясь рукой белого шёлка. — Ещё при жизни моего мужа. Оно должно было стать свадебным для другой невесты. Словно отдервнув себя от воспоминаний Валиде повернулась с Михримах. — Дорогая, — сказала она негромко обняв внучку. — Ты рано приехала. — Хотела помочь с подготовкой, — Михримах поцеловала руку Валиде прислоняя ее ко лбу, потом посмотрела на Айше. — И посмотреть на невестку брата. Валиде наконец повернулась к Айше. Взгляд стал холодным — не злым, но оценивающим, как у ювелира, который смотрит на камень с дефектом. — Айше-ханым, — сказала она. — Вы сегодня уже позавтракали? — Да, Валиде Султан, — ответила Айше, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хорошо. Потому что на примерке нельзя есть — платье сядет. А перешивать его некогда. Она прошла к манекену, поправила край рукава, одёрнула невидимую складку. — Платье красивое, — сказала она, не оборачиваясь. — Дорогое. Достойное. — Пауза. — Но я не в восторге от этой свадьбы, Айше-ханым. И вы должны это знать. — Валиде, — тихо сказала Михримах. — Пусть слышит, — Валиде обернулась. Её глаза смотрели на Айше спокойно, без жестокости, но и без надежды. — Вы южная. Вы своенравны. Вы не знаете наших обычаев и, кажется, не хотите их узнавать. Вы не та, кого я хотела для своего Мустафы. Айше выпрямилась. Не отвела взгляда. — Я знаю, Валиде Султан, — сказала она. — Честно? Я тоже не в восторге. Но мы здесь, и свадьба будет. Можем сделать вид, что нам хорошо вместе. Или можем портить друг другу кровь. Я выбираю первое. А вы? Валиде молчала долго. Потом кивнула — едва заметно, одним движением головы. — Умная девушка, — сказала она. — Но умные девушки долго не живут во дворце. — Я живучая, — ответила Айше. Михримах тихо усмехнулась. — Бабушка, она мне нравится, — сказала она. — Это потому, что ты такая же сумасшедшая, — ответила Валиде, но в её голосе не было злости. Только усталость. Она знала, их судьбы похожи. Примерка заняла почти три часа. Служанки в белых передниках затягивали шнуровку на спине, поправляли подол, прикалывали булавками кружева. Айше стояла перед зеркалом в полный рост — в белом платье, расшитом золотом, с туго заплетёнными волосами и свободными прядями у лица — и не узнавала себя. — Вы красивая, — сказала Эмине, когда всё закончилось. — Я чужая, — ответила Айше. Она смотрела на своё отражение и думала о том, что Кемаль улетел. Что она осталась одна. Что впереди — свадьба, брачная ночь, жизнь с незнакомцем. И что Валиде права: умные девушки долго не живут во дворце. Но Айше никогда не была умной. Она была живучей. А это, возможно, важнее. После примерки Айше вернулась в свои покои и рухнула на кровать, Ей было жарко. И душно. Ощущение после тяжелого платья осталось, хоть она уже его и сняла. Эмине вошла бесшумно, как тень. — Госпожа, вам нужно поесть. Вы ничего не ели с утра. — Я не голодна. — Господин Кемаль велел следить, чтобы вы не падали в обморок от слабости. Сказал, что это будет позором для семьи. Айше усмехнулась. — Дядя так заботится о моём здоровье. Трогательно. Принеси суп. И хлеб. И чай. Много чая. Эмине вышла. Айше осталась одна, глядя в потолок. Золотые узоры на лепнине кружились перед глазами. «Валиде сказала — умные девушки долго не живут во дворце», — подумала она. — «Интересно, сколько протяну я?» За ужином в тот же день Айше впервые оказалась за одним столом с Мустафой без посторонних — только служанки, которые стояли вдоль стен, как изваяния, и Махидевран, которая сидела с краю и не проронила ни слова. Стол был накрыт в малой столовой — уютной комнате с низким потолком и старыми коврами на стенах. Горели свечи в медных подсвечниках. Пахло розовой водой и чем-то сладким. Мустафа сидел во главе стола, прямой, как копьё, и разрезал мясо на своей тарелке с видом человека, который делает это каждый день и не ждёт от процесса никакого удовольствия. — Сегодня была примерка, — сказала Айше, чтобы нарушить тишину. — Я знаю, — ответил он, не поднимая глаз. — Платье тяжёлое. Слишком вычурное. Я похожа в нём на ёлку. — На ёлку? — он поднял взгляд — на секунду. — Ну да. Золото, блёстки, белое. Осталось только гирлянду повесить. Он не улыбнулся. Только чуть склонил голову. — Это платье надевала моя бабушка. И их матери. Это традиция. — Традиция — это способ делать одно и то же столетиями и называть это мудростью, — ответила Айше. Махидевран не отрываясь от чашки с чаем подняла взгляд на обоих. Мустафа отложил нож. — Вы всегда спорите с традициями? — Я всегда спорю с тем, что мне не нравится. Это единственное, что я умею хорошо. — Вы умеете ещё много чего, — сказал он. — Вы просто этого не показываете. Айше замерла. В его голосе не было насмешки — была констатация. Как у человека, который привык замечать больше, чем ему говорят. Они доели ужин в молчании. Но тишина уже не была тяжёлой. Айше поймала себя на том, что смотрит на его руки — широкие ладони, длинные пальцы, никаких колец. И думает о том, что, возможно, он не такой, как все. «Осторожно, Айше, — сказала она себе. — Ты начинаешь его жалеть. А жалеть мужчину — это первый шаг к тому, чтобы поверить ему». На следующий день началась подготовка к свадьбе всерьёз. Валиде Султан лично контролировала каждый шаг. Она появлялась в покоях Айше в разное время — утром, когда та только просыпалась, днём, когда та обедала, вечером, когда она собиралась лечь спать. Её шаги были бесшумными, голос — тихим, но каждое слово врезалось в память, как удар плети. — Вы не так сидите. Спина прямее. — Вы не так держите чашку. Мизинец не отставляют, это вульгарно. — Вы не так ходите. Плавнее, не семеня. — Вы не так кланяетесь. Ниже. И не трясите головой. Айше слушала, стискивая зубы. Валиде напоминала ей бабушку — той же стальной хваткой и тем же презрением в глазах. Но бабушка била. Валиде только смотрела. И этого было достаточно, чтобы Айше захотелось провалиться сквозь землю. — Она меня ненавидит, — сказала Айше Эмине в один из вечеров. — Нет, госпожа, — ответила служанка. — Валиде Султан никого не ненавидит. Она просто делает свою работу. — Какая работа — мучить меня? — Готовить из вас достойную жену для шехзаде, — спокойно о тветила Эмине. Айше хотела возразить, но не нашла слов. Через три дня после помолвки состоялся ещё один обряд — калым. Жених дарил невесте золотой пояс. Церемония была короткой и почти камерной. Только самые близкие: Султан, Валиде, Мустафа, Айше и несколько служанок. Даже Михримах не пригласили. Мустафа вошёл в комнату, держа в руках бархатную подушку. На ней лежал пояс — тяжёлый, золотой, с крупными звеньями и массивной пряжкой в виде цветка. Айше смотрела на него и чувствовала, как тяжелеют плечи. — Пояс символизирует, что отныне вы принадлежите к нашему дому, — сказал Валиде. — Наденьте его. Мустафа взял пояс, подошёл к Айше. Она стояла неподвижно, глядя прямо перед собой. Он обхватил её талию — холодными пальцами, коротко, профессионально — и застегнул пряжку. Пояс оказался тяжёлым. Намного тяжелее, чем она думала. — Спасибо, — сказала она деревянным голосом. — Вам идёт, — ответил он. И вышел, даже не оглянувшись. Айше осталась стоять с золотым поясом на талии, чувствуя, как он давит на живот, на рёбра, на позвоночник. Ей хотелось снять его, но пальцы не слушались. «Это не пояс, — подумала она. — Это кандалы. Просто красивые». Ночью, когда все уснули, Айше вышла в сад. Ей не спалось. Слишком много мыслей крутилось в голове — о дяде, о бабушке, о свадьбе, о Мустафе, о золотом поясе, который до сих пор лежал на стуле у кровати, потому что она так и не надела его спать. На следующее утро Эмине разбудила её затемно. — Госпожа, сегодня последний день перед ночью хны. Вам нужно отдохнуть и набраться сил. — Сил для чего? — спросила Айше. — Для того чтобы просидеть на подушке, пока женщины будут петь песни о моём будущем несчастье? — Всё будет хорошо, — сказала Эмине с такой уверенностью, что Айше стало смешно. — Ты веришь в то, что говоришь? — Должна верить. Это моя работа. Айше усмехнулась. — Хорошая работа. Верить за тех, кто не может. Она встала, подошла к окну. Сад был залит утренним солнцем. Птицы пели. Где-то вдалеке служанки собирали цветы для завтрашней церемонии. «Ночь хны, — подумала Айше. — А потом — свадьба. А потом — брачная ночь. А потом — жизнь». Она не знала, что всё будет иначе. Что та ночь, которую она боялась больше всего, станет началом чего-то, чего она не могла себе представить. Но это будет потом. А пока — она стояла у окна в белой рубашке, с распущенными волосами и смотрела на чужой сад, в чужой стране, где её ждала чужая жизнь. «Клетка, — подумала она. — Но, может быть, не самая страшная». День перед ночью хны тянулся бесконечно. Айше почти не спала — всё ворочалась в кровати, слушала, как где-то за стеной переговариваются служанки, как скрипят половицы под чужими шагами. Под утро она провалилась в забытьё, но ненадолго — разбудили её затемно, мягко, но настойчиво. — Госпожа, пора. Эмине уже стояла у кровати, а за ней — три другие служанки, которых Айше раньше не видела. В руках у них были медные кувшины, деревянные гребни и свёртки с травами. Пахло розой, шафраном и чем-то горьким — может быть, миррой. Айше села, потёрла глаза. — Который час? — Половина пятого, госпожа. Валиде Султан велела начинать затемно, чтобы к вечеру вы были готовы. — К вечеру? — Айше взглянула на окно — за ним была ещё ночь. — Что вы собираетесь делать со мной целый день? — Готовить вас к ночи хны, — ответила Эмине. — Это священная традиция. Невесту омывают, мажут маслами, укладывают волосы. Это нельзя делать в спешке. Айше хотела сказать что-то колкое, но не нашла сил. Она просто встала и покорно пошла за служанками. Омовение длилось больше часа. Айше сидела в медной ванне, а служанки поливали её водой из кувшинов — тёплой, пахнущей цветами. Семь кувшинов — традиция, объяснила Эмине. Каждый с разными добавками: розовая вода, лаванда, жасмин, шафран, мирра, амбра и последний — с горькой полынью. — Полынь? — спросила Айше, когда запах ударил в нос. — Чтобы горечь жизни не казалась слишком сильной, — ответила Эмине. — Так говорят старухи. Айше усмехнулась. — Тогда этой травы будет маловато. Эмине не ответила. Она молча поливала её водой, растирала кожу губкой из морской травы. Потом — умащивание маслами. Айше легла на деревянную решётку, а служанки втирали в её тело аргановое масло, масло ши, масло миндаля. Пахло так сладко, что кружилась голова. Её переворачивали, разминали плечи, аккуратно спину, ноги, ступни. — К вечеру вы забудете об усталости. Ночь хны — это праздник. — Праздник чего? — спросила Айше. — Прощания с жизнью? Служанка не поняла шутки. Или сделала вид. К полудню Айше накормили — лёгким бульоном и кусочком хлеба. — Нельзя есть много, — сказала Эмине. — Платье сядет не так, и хна будет ложиться плохо. Айше послушно съела бульон, выпила чай. Есть не хотелось — внутри сидел тугой комок страха, который не разжижался даже от горячего. Потом — нанесение хны на руки. Для этого пригласили старую женщину с морщинистым лицом и цепкими пальцами. Её звали Гюльбахар, и она наносила хну невестам во дворце уже сорок лет. Гюльбахар не смотрела на Айше — она смотрела на её руки, как скульптор смотрит на глину. — Положите руки на подушку, — сказала она. — Ладонями вверх. Айше подчинилась. Гюльбахар начала выводить узоры — тонкой палочкой, обмакнутой в тёмно-коричневую пасту. Линии были сложными, замысловатыми, завитки переплетались с завитками, цветы вырастали из цветов. — Что это значит? — спросила Айше. — Это пожелание, — ответила старуха, не отрываясь от работы. — Чтобы у вас было много детей. Чтобы муж любил. Чтобы дом был полной чашей. — Ну уж нет, я не приведу в этот мир человека. Это будет слишком жестоко. — Айше замолчала, а потом перевела тему. — Про счастье забыли? Гюльбахар подняла глаза — впервые. Посмотрела на Айше долго, внимательно. — Счастье не рисуют хной, — сказала она. — Счастье приходит само. Или не приходит. После хны на руки надели тонкие шёлковые мешочки, чтобы узоры не смазались. Айше сидела неподвижно, глядя на свои руки, похожие на белые призраки в этой тёмной ткани. Эмине занялась волосами. Она распустила утренние косички, расчесала их, потом собрала снова — в высокую причёску, открывающую шею и плечи. — Вуаль, — сказала она, и служанка подала ей тонкую ткань. Вуаль была не красной, как требовала традиция, и не белой. Она была голубой — цвета глаз Айше. Прозрачной, как утренний туман, расшитой мелкими серебряными звёздами. — Валиде Султан сама выбрала, — сказала Эмине — Сказала, что это будет… уместно. Айше посмотрела на вуаль, протянула руку, коснулась кончиками пальцев. Ткань была невесомой, холодной, как чужая кожа. — Спасибо, — сказала она. И не поняла, кому: Валиде, Эмине или этой голубой вуали, которая теперь станет её лицом на чужом празднике. К вечеру зал для церемонии был готов. Айше не видела, как его украшали — её держали в покоях до последнего. Но когда двери открылись, она поняла: всё серьёзно. Зал был женской половины — просторный, с высокими потолками и мраморными колоннами. Сотни свечей горели в медных канделябрах, отражаясь в зеркалах и хрустальных подвесках. Пол был устлан мягкими коврами, по которым было приятно ходить босиком. В центре возвышалась платформа, устланная подушками — для невесты. Вокруг — подушки поменьше для гостей. Женщины уже сидели полукругом — все в ярких платьях, с распущенными волосами. Айше узнала Валиде — та сидела на почётном месте в тёмно-пурпурном платье, с каменным лицом. Рядом — Михримах, в оранжевом, с лёгкой улыбкой, которая могла означать что угодно. Махидевран — с краю, в бледно-лиловом, с кислым выражением лица. Хюррем Султан дальше всех со своими приблеженными служанками. И десятки других — жёны пашей, дочери знати, служанки. Айше вошла под тихий аккомпанемент барабанов — глухих, ритмичных, похожих на удары сердца. Её вели под руки две молодые девушки — символически, чтобы показать, что она больше не одна, а часть женского сообщества. Вуаль скрывала её лицо, но не скрывала взгляда. Она села в центр, на подушки. Голубая вуаль упала на плечи, прикрывая лицо, но оставляя глаза открытыми. Она смотрела на женщин, на свечи, на себя со стороны — и не узнавала. Песни начались сразу. Традиционные, грустные — о прощании с домом, с матерью, с отцом. Айше не знала слов. Она просто сидела и смотрела перед собой. Женщины пели по очереди — каждая выходила в центр, поднимала руки и затягивала что-то высоким, дрожащим голосом. Песни были на османском, но Айше понимала смысл: «Ты уходишь из дома, как уходит солнце вечером. Ты больше не вернёшься. Ты станешь чужой». Вокруг неё танцевали — кружились, хлопали в ладоши, пели. Кто-то плакал — традиционные слёзы, как объяснила Эмине, потому что невеста «покидает дом». Айше не знала, что значит «покидать дом». У неё никогда не было дома. Только клетки. Разные. Новые. Поздно вечером, когда женщины разошлись перекусить и набраться сил перед вторым кругом песен, Айше вышла в сад. Она не могла больше сидеть на подушках, слушать песни о чужих матерях и чужих домах. Вуаль душила. Хна чесалась. Ей хотелось сбежать — не далеко, хоть на минуту, чтобы вдохнуть воздух, который не пахнет розами и чужим счастьем. Она стояла у фонтана, глядя на лунную рябь на воде, когда услышала шаги за спиной. Обернулась. Мустафа стоял в трёх шагах — в тёмной рубахе, без кафтана. Он не должен был быть здесь — мужчинам запрещалось приближаться к женской половине в ночь хны. Но он пришёл. — Вы не должны здесь быть, — сказала Айше. — Я знаю. — Уходите. — Я хотел спросить, — начал он, но она перебила. — Что? Как я себя чувствую? Прекрасно. Чувствую себя куклой на празднике, где меня нарядили, накрасили и посадили на подушку, чтобы все смотрели. — Я не за этим пришёл. — А зачем? Проверить, не сбежала ли я? Не бойтесь, Шехзаде. Мне некуда бежать. Дядя позаботился. Он молчал, глядя на неё. В его глазах — не гнев, не жалость. Что-то неуловимое. — Я хотел сказать… — начал он. — Ничего мне не говорите, — она отступила на шаг. — Не надо делать вид, что вам не всё равно. Мы оба знаем, что этот брак — сделка. Я — товар. Вы — покупатель. Не нужно романтики. — Я и не предлагал, — в его голосе впервые проскользнуло раздражение. — Но вы могли бы хотя бы попытаться быть вежливой. — Вежливой? — Айше рассмеялась — горько, зло. — Вы хотите, чтобы я была вежливой? Хорошо. Спасибо за голубую вуаль, Валиде постаралась. Спасибо за хну, очень красиво. Спасибо за то, что продали меня, как овцу на базаре. Вежливость — это всё, что мне осталось, да? — Вы невыносимы, — сказал он, и в его голосе зазвенел металл. — А вы — варвар, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И я никогда, слышите, никогда не полюблю вас. Лучше смерть, чем полюбить варвара, который смотрит на меня как на вещь. Так же смотрели на свою предыдущу невесту? Он замер. Его лицо окаменело — но в глазах вспыхнуло что-то, чего Айше раньше не видела. Гнев. Настоящий, живой, почти горячий. — Если вы хотите смерти, — сказал он тихо, почти спокойно, но каждый звук резал как нож, — вы можете перейти от слов к делу. Я хотя бы освобожусь от этого бремени. А вы перестанете наконец быть жертвой. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Айше осталась стоять у фонтана. Внутри всё кипело — злость, обида, страх. Но больше всего — пустота. Такая, что хотелось провалиться сквозь землю. «Освободится от бремени», — повторила она про себя. — «Я для него — бремя. Конечно. Что ещё?» Она не помнила, как пошла к башне. Ноги сами привели её к старой лестнице, тёмной и крутой. Айше поднималась медленно, прижимая руку к животу — там, где боль от недавних побоев ещё не прошла, смешивалась с новой болью. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Зачем? «Никогда не полюблю. Лучше смерть». Слова вернулись к ней, как бумеранг. Она не знала, верит ли в них. Но боль была настоящей. Наверху башня была приоткрыта. Тяжёлая деревянная дверь, окованная железом, не была заперта до конца — щель, в которую пробивался лунный свет. Айше толкнула её плечом и вышла на площадку. Внизу расстилался дворец — тёмный, молчаливый, чужой. Где-то далеко горели огни женской половины, где женщины всё ещё пели о чужих матерях и чужих домах. Айше подошла к парапету. Камень был холодным под пальцами. Ветер трепал волосы, сдувал вуаль — она не пыталась её удержать. Она смотрела вниз, на камни, на тени, на пропасть, которая могла всё закончить. — Ну давай, — прошептала она себе. — Сделай это. Освободи его от бремени. Освободи себя. Голова закружилась от высоты. Она шагнула. И в тот же миг чьи-то сильные руки схватили её за талию — рывком, резко, безжалостно. Они упали назад, на холодные камни площадки. Айше приземлилась на кого-то — на мужчину, который лежал под ней, тяжело дыша. Она замерла. Потом вырвалась, откатилась в сторону, села. — Да как вы смеете? — закричала она, даже не разглядев лица. — Я вообще-то тут… И тут она увидела его. Мужчина сидел на камнях, прижимая руку к боку — ударился, когда падал. Ему было лет тридцать пять — сорок. Чёрные, коротко стриженные волосы, аккуратные усы, тёмные глаза, которые смотрели на неё спокойно, без страха, без злости. На нём была простая тёмная форма — военная, без нашивок. Лицо было смуглым, обветренным, как у человека, который много времени проводит на солнце и ветре. — Вы… — прошептала она. — Я, — ответил он ровно. Потом добавил: — Вы чуть не убили нас обоих. — Я…— расстерялась Айше посмотрев на окно. — Кто вы? Следили за мной? — Я люблю смотреть на звёзды с этой башни, — сказал он, глядя на небо. — Никто сюда не ходит. — мужчина будто опомнился и резво сказал: — Простите, Госпожа, где мои манеры. Я Молкочуглу Бали Бей. — Поклонился он. Бали Бей — главнокомандующий. Ветеран многих кампаний. Один из самых доверенных людей султана. От Служанок Айше слышала, что он не разделенная любовь Михримах Султан, поэтому она с горечи дала согласие на брак Рустемом Пашой. Он посмотрел на неё — долго, внимательно. — Идите вниз, — сказал он. — Вас хватятся. Скандал никому не нужен. — мужчина достал пачку каких-то северных сигарет и сунул в рот. Айше сидела на камнях, не в силах пошевелиться. Внутри дрожь утихала, уступая место странному спокойствию. Она не знала, кто этот человек. Но почему-то верила ему. Он протянул ей руку. Айше посмотрела на его ладонь — широкую, с мозолями, с длинными пальцами. Взяла. Он помог ей встать — Не поделитесь? — Показала глазами на сигареты Айше. Бали Бей посмотрел на пачку, приподнял уголки губ посмотрев на Айше. Протянув заветную сигарету из пачки сказал: — Только быстрее, если вас увидят тут в компании мужчины... — Будет плохо, знаю. — Кивнула Айше поджигая сигарету зажигалкой от Балибея. Отойдя подальше от окна, девушка заятнулась. На руках хна, наряд соответсвующий и сигаретой, Балибея больше забавила эта картина. Он не хотел пристыдить ее или читать мораль, просто затягивался закрывая окно собой. — Я не хотела, — сказала она тихо, выдыхая дым. — Знаю, — ответил он. — Такие, как вы, не хотят. Но делают. — Не осуждаете меня? — Быстро потушила окурок о пыльный каменный пол прятав его в щель стены. — Я был на войнах, видел слишком много, курящей Южанкой самоубийцей меня не удивишь. Идите, — сказал он. — Никому не говорите, что видели меня. И я никому не скажу, что видел вас. Чтобы избежать…неприятностей. Он развернулся и ушёл вниз по лестнице — быстро, бесшумно. Айше осталась одна на площадке. Ветер снова трепал волосы. Вуаль она потеряла где-то там, в темноте. Она посмотрела на парапет, потом вниз, на камни. Почему-то ей стало легче. Не намного. Но достаточно, чтобы вернуться вниз. Забежав в свои покои девушка почистила рот и убрала запах дыма с пальцев. Не ради того, чтобы не попало ей, чтобы не подставлять того, кто протянул ей руку. Когда она вернулась в зал, Эмине подбежала, поправила причёску, одёрнула платье. — Где вы были, госпожа? Я обыскалась. — Дышала воздухом, — ответила Айше. Она села на своё место, опустила глаза. Голубая вуаль исчезла, и женщины шептались, глядя на её открытое лицо. — Вуаль потеряла, — сказала Айше. — Ветер унёс. Эмине принесла другую, красную — запасную. Айше позволила накинуть её на голову. Не всё ли равно? Цвета больше не имели значения. Валиде смотрела на неё из своего кресла — долго, пристально. Айше не отвела взгляд. — Продолжаем, — сказала Валиде. Женщины снова запели. Айше сидела неподвижно, глядя на свои руки — на хну, которая темнела с каждым часом. «Чёрная хна, — подумала она. — К сильной любви. Или к большой беде». Она не знала, что её ждёт. Но знала — эта ночь ничего не закончила. Всё только начинается.