Глава 7

Утро свадьбы началось затемно, когда за окнами ещё не было ни проблеска рассвета. Айше не спала всю ночь. Она лежала на кровати в своих временных покоях, глядя в потолок с золотыми узорами, и слушала, как где-то за стеной переговариваются служанки. Голоса были приглушёнными, торжественными — сегодня был большой день. Для них. Не для неё. Она перебирала в голове все варианты побега, которые придумывала за последние дни. Все они упирались в одну стену: некуда бежать. Дядя улетел на Юг, оставив её здесь. На Севере у неё не было ни друзей, ни денег, ни убежища. Только дворец. Только свадьба. Когда дверь открылась и вошла Эмине с тремя другими служанками, Айше уже сидела, обхватив колени руками. Волосы растрепались, лицо было бледным, под глазами залегли тени — следы бессонной ночи и вчерашних слёз на башне. — Госпожа, пора, — тихо сказала Эмине. Айше кивнула. Не сказала ни слова. Омовение длилось больше часа. Айше сидела в медной ванне, пока служанки поливали её водой из кувшинов. Семь кувшинов — традиция, объяснила Эмине. Каждый с разными добавками: розовая вода, лаванда, жасмин, шафран, мирра, амбра и последний — с молоком и мёдом. — Это для сладости жизни, — сказала Эмине, выливая последний кувшин. — Сладости жизни, — кивнула Айше, стараясь не вдыхать полной грудью запахи. Ещё немного — и её стошнит прямо в ванну. Она закрыла глаза, чувствуя, как тёплая вода стекает по плечам, как служанки растирают её кожу губкой из морской травы, как пахнет розами и чем-то горьким — может быть, страхом. Её собственным. Потом — обтирание маслами. Айше легла на деревянную решётку, а служанки втирали в её тело аргановое масло, масло ши, миндальное масло. Пахло так сладко, что кружилась голова. Её переворачивали, разминали плечи, спину (осторожно — там были синяки от вчерашнего), ноги, ступни. — Сегодня вы станете женой шехзаде, — прошептала Эмине, втирая масло в её плечи. — Это великая честь. Резкий прилив тошноты. Не успев ответить, Айше в одном полотенце бежит к ближайшему туалету, позволяя желчи и остаткам вчерашнего ужина выйти наружу. — Госпожа! — Эмине подбежала и взяла копну волос, придерживая. — Что с вами? — Радость выходит из меня всеми возможными способами, — сказала Айше, взяв у Эмине белое полотенце. — Вы перенервничали. Я приготовлю вам мятный отвар. Эмине убежала. Отвар и правда помог — тремор рук прошёл. Платье принесли на специальном манекене — две служанки несли его, как священную реликвию. Белое шёлковое полотно было расшито тысячами золотых нитей. Орнамент шёл по подолу, по лифу, по длинним рукавам. Мелкие стежки складывались в цветы и птиц, вязь и узоры, которые, казалось, двигались при свете. Платье было вычурным. Оно было не её. Оно было чьим-то чужим сном, чужой мечтой, чужим обязательством. Служанки затягивали шнуровку на спине — туго, так что дышать стало трудно. Поправляли подол, расправляли кружева, прикалывали булавками ткань, которая не хотела лежать ровно. Айше стояла перед зеркалом в полный рост, и её отражение смотрело на неё чужими глазами. Эмине занялась волосами — распустила утреннюю косу, расчесала длинные тёмные пряди, собрала их в высокую причёску, открывающую шею и плечи. Несколько локонов оставила свободными — они обрамляли лицо, падая на щёки и чуть прикрывая уши. Потом — головной убор. На Севере женщины носили тонкую, прозрачную накидку, которая покрывала заднюю часть головы и плечи. Её цвет был белым, как платье. Ткань была почти невесомой, расшитой мелкими серебряными звёздами и жемчужинами. Она падала с головы на плечи, закрывая волосы, но оставляя лицо открытым — строгим, бледным, с голубыми глазами, в которых не было ни капли радости. — Валиде Султан сама выбирала, — сказала Эмине, поправляя край накидки. Айше посмотрела на своё отражение — белое платье, золотые узоры, прозрачная ткань на волосах. Когда двери её покоев открылись, в коридоре уже ждали служанки с цветами — лепестки роз были рассыпаны по полу, чтобы она шла по ним к выходу. Айше шла медленно, как по воде. Каждый шаг давался с трудом — платье было тяжёлым, накидка чуть сползала с плеч, сердце колотилось где-то в горле. Служанки шли следом, поддерживая подол. Коридоры дворца были полны народа — придворные, паши, их жёны, слуги — все выстроились вдоль стен, чтобы проводить невесту. Женщины улыбались, мужчины почтительно склоняли головы. Айше не смотрела на них. Она смотрела прямо перед собой, на дверь тронного зала, которая становилась всё ближе и ближе. Церемония проходила в главном тронном зале — том самом, где Айше впервые увидела султанскую семью. Теперь зал выглядел иначе. Тысячи свечей горели в хрустальных канделябрах, отражаясь в зеркалах на стенах. Пол был устлан коврами из тёмно-красного шёлка. Вдоль стен — скамьи для гостей, обитые бархатом. В центре — ковровая дорожка, ведущая к возвышению, на котором стояли два резных стула. Стулья были старинными, с инкрустацией перламутром и золотом — на них, казалось, сидели поколения невест, и каждая оставила частицу своей печали. Гостей было много. Айше не считала — несколько десятков, все в парадных одеждах: мужчины в кафтанах и тюрбанах, женщины в ярких платьях, покрытыми платками. В углу — журналисты. В первых рядах — он. Дядя. Улыбки не было, он будто смотрел представление, которое срежессировал сам. В любой момент всё могло пойти не так. Айше шла по ковровой дорожке медленно, чувствуя, как взгляды сверлят её спину. Она видела всё, хоть казалось, что смотрит прямо: высокие колонны, стражников с саблями, украшенный золотом трон султана. И Мустафу. Он ждал у возвышения — в чёрном кафтане, расшитом серебряной нитью, с тяжёлой золотой цепью на груди. Волосы уложены, лицо — каменное. Айше на секунду задумалась: «Варвары укладывают волосы?» Странно, но эти мысли почему-то отвлекли её, и она спокойно дошла до места. Он не смотрел на неё. Вообще. Даже когда она подошла и остановилась рядом. Имам — старик с белой бородой и тихим голосом — произнёс молитву на арабском. Айше не понимала слов, только слушала, как они текут, тягучие, как мёд. Султан Сулейман поднялся с трона, подошёл к ним. В руках у него была расшитая золотом бархатная подушка, на которой лежали два кольца. Он протянул подушку Мустафе. — Согласна ли ты, Айше-ханым, стать женой шехзаде Мустафы? — спросил имам. Айше открыла рот. Слова застряли в горле. «Скажи «нет», — прошептало что-то внутри. — Скажи «нет», и всё кончится». Но она знала, что будет потом. Не кончится. Станет хуже. — Согласна, — сказала она. Голос не дрогнул. — Согласен ли ты, шехзаде Мустафа, взять в жёны Айше-ханым? Айше посмотрела на него по-другому. Голубые глаза не моргали, а словно говорили: «Не надо…» — Согласен, — ответил он ровно. Девушка резко закрыла глаза и выдохнула. Две слезы, что копились, покатились по щекам. Это конец. Без эмоций. Без радости. Просто слово. Мустафа взял кольцо — тяжёлое золото с огромным рубином, ещё больше, чем на помолвке — и надел его на палец Айше. Камень был ярко-красным. Кольцо было тяжёлым, и Айше сразу почувствовала его вес — не физический, другой. Вес обязательств. Потом Айше взяла второе кольцо — простое золотое — и надела его на палец Мустафы. Их руки соприкоснулись на секунду — его пальцы были холодными, сухими, твёрдыми, как у статуи. Прежде чем повернуться к гостям, Айше смахнула слёзы и взяла свидетельство, сжала его в руке, будто сейчас порвёт. Она не в силах поднять его на всеобщее обозрение. Мустафа показательно перехватил её руку и взял документ сам. После религиозной части — подписание бумаг. Султан Сулейман вернулся на трон. На низком столике перед ним лежал брачный договор — длинный свиток, исписанный мелким почерком, с красной печатью Османской Империи и золотой печатью Южной Турции. Кемаль — Айше заметила его в первом ряду гостей — подошёл к столику, взял золотое перо. Поставил свою подпись. Потом — Султан. Потом — Мустафа. — Отныне Юг и Север не враги, — произнёс Сулейман. — И этот брак — символ нашей общей воли. Кемаль улыбнулся — той самой фальшивой, доброй улыбкой, которую Айше видела тысячу раз. — Да будет так, — сказал он. Айше стояла в стороне и смотрела, как её жизнь меняют на бумаге. После церемонии — свадебный пир. Длинные столы, уставленные яствами — золотые блюда с мясом и овощами, хрустальные вазы с фруктами, серебряные кувшины с шербетом. Мужчины и женщины сидели отдельно — традиция, которую Айше уже начинала ненавидеть. Её посадили во главе женского стола, рядом с Валиде и Михримах. Махидевран сидела с краю и не проронила ни слова. Айше не ела. Не пила. Сидела, глядя в одну точку, и чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Слишком много запахов — еда, благовония, цветы. Слишком много звуков — музыка, смех, звон посуды. Слишком много людей. Девушка склонилась над столом и пальцами поддерживала лоб. День длился вечно, но пусть лучше день, чем ночь. К ней подошёл Кемаль — когда гости уже начали расходиться. Айше сначала из-под лобья посмотрела на дядю, но потом встала из-за стола. — Поздравляю, племянница, — сказал он, наклоняясь к её уху. — Ты сделала меня счастливым. — Ага, переизбрание тебе гарантировано, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. Чем больше она в них смотрела, тем больше из карих они превращались в чёрные, обличая душу этого человека. — Эта «жертва» окупится тебе сполна. — Ты всегда драматизируешь, — Кемаль похлопал девушку по плечу. — А ты всегда был трусом, который прячется за спинами охранников, — Айше медленно отпрянула. Кемаль замер. Его глаза похолодели. — Ты забываешься, Айше. Ты жена наследника всего пару часов, а уже делаешь вид, что знаешь себе цену. — Да, потому что больше не принадлежу тебе. Ты продал меня, пару часов назад, забыл? Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у Айше всё внутри сжималось. — Тебя можно понять, — тихо сказал он. — Но прибереги свои острые зубки для ночи. Возможно, там тебе вырвут их вместе с ядом. Говорят, северные мужчины очень… вспыльчивы. Кто знает, что может случиться. Айше смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри нарастает холод. Посмотрев в сторону нового мужа, она сглотнула комок страха. Кемаль ушёл. Тошнота снова подступила. Она извинилась перед присутствующими и вышла из зала. В туалетной комнате — маленькой, с мраморными стенами и медной раковиной — она заперлась на защёлку. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри всё кипело — злость, страх, отвращение. Её вырвало. Пустым желудком — судорогами, желчью, горечью. Она стояла на коленях, держась за край унитаза, и тряслась. Слёзы текли по щекам, смывая макияж. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться. Не быть. Дверь открылась. Айше не успела встать. Двое из охраны Кемаля — те, кого она знала по именам, но никогда не называла — вошли и закрыли за собой дверь. — Президент велел напомнить о субординации, — сказал первый. — Чтобы ты не забывала, кто твой хозяин. Первый удар пришёлся в живот — согнутой в локте рукой, коротко, сильно. Айше согнулась, но не упала. Второй — в спину, по почкам. Третий — в рёбра, сбоку. Они били молча, профессионально. Только по корпусу — чтобы лицо осталось чистым для камер. Чтобы никто не спросил, почему у жены Шехзаде синяки под глазами. — Спокойной ночи, Айше Султан… — сказал лысый охранник. Когда они ушли, Айше сидела на полу, обхватив живот руками. Её вырвало снова. Слёзы смешивались с желчью. Она была маленькой, испуганной, разбитой. «Брачная ночь, — стучало в голове. — Он придёт. Он прикоснётся ко мне. Я не хочу. Я не выдержу». Она поднялась. Вытерла лицо тыльной стороной ладони — макияж размазался, чёрные потёки потекли по щекам, поэтому она смыла его тёплой водой. Поправила платье, расправила смятую юбку. Посмотрела на себя в зеркало. Невеста. Чужая. Мёртвая внутри. На обратном пути к столу она проходила мимо сервировочного столика. На столе лежал нож. Он выделялся, был похож на охотничий — которым разделывают большую дичь. Возможно, не убрали, когда резали мясо. Айше не думала. Она просто взяла его — быстро, незаметно, спрятала в складках юбки. Когда пир закончился, служанки проводили Айше и Мустафу в их новые покои. Коридор был длинным, украшенным живыми цветами — лепестки роз были рассыпаны по полу, и Айше шла по ним, чувствуя, как они хрустят под ногами. Она оглядывалась назад. Мустафа шёл впереди — прямой, молчаливый, не оборачиваясь. Айше — сзади, сжимая в руке нож, спрятанный в юбке. Позади них шли служанки, которые несли подушки и одеяла — традиция, которую Айше не понимала и не хотела понимать. У дверей покоев служанки остановились, поклонились и ушли. Мустафа открыл дверь. Пропустил Айше вперёд. Она вошла. Комната была большой — намного больше, чем временные покои Айше. Высокий потолок с резными деревянными балками, стены, затянутые тканью цвета слоновой кости с золотым узором. Пол устилали мягкие ковры, заглушающие шаги. В центре стояла огромная кровать под балдахином из тёмно-красного бархата — расшитого золотыми нитями, с тяжёлыми шторами, которые можно было задернуть, скрывшись от всего мира. У стены — резная деревянная тумба, на столике — кувшин с водой и две чаши. Слева от кровати, у зашторенного окна, стоял узкий диван, обтянутый тёмно-синим бархатом — слишком маленький для взрослого мужчины, но достаточно удобный, чтобы на нём можно было сидеть или лежать, поджав ноги. Над диваном висела старинная карта — потрёпанная, с пожелтевшими краями. Справа от входа — дверь в ванную комнату, выложенную белым мрамором. В углу — камин. Он не горел, но дрова были сложены, и от них пахло деревом и чем-то сладким — может быть, ладаном. Мустафа закрыл дверь. Щёлкнул замок. Айше вздрогнула. Она стояла у порога, не зная, куда деть себя, куда смотреть, куда спрятать нож, который всё ещё сжимала в руке. Волосы растрепались, платье смялось. Девушка сняла прозрачную накидку и сжала её в руке. Мустафа прошёл мимо неё — даже не взглянув. Снял с себя золотую цепь, бросил на тумбу. Потом — кафтан, развязал завязки, стянул с плеч. Остался в белой рубашке с длинными рукавами и тёмных штанах. — Ты устала? — спросил он, не оборачиваясь. — Я… да, — ответила Айше. Голос прозвучал чужим, хриплым. — Ванная там, — он кивнул в сторону двери. Он не смотрел на неё. Вообще. Как будто её не было в комнате. Стараясь не бежать, она направилась к двери ванной. Как только цель была достигнута, Айше быстро нащупала замок и дрожащими руками заперлась изнутри. Задвинула тяжёлую медную задвижку. Прислонилась спиной к двери, закрыла глаза. Ванная комната была просторной — белый мрамор, медные краны, большая ванна на львиных лапах, зеркало в резной раме. Пахло мылом и лавандой. Где-то капала вода — мерно, успокаивающе. Айше сползла по двери на пол, села на холодный мрамор. Достала нож. Положила его рядом с собой — так, чтобы сразу взять, если что. Она слышала, как Мустафа ходит по комнате. Шаги — тяжёлые, уверенные. Скрип половиц. Потом — звук снимаемой рубашки. Потом — тишина. Она закрыла глаза и сжала нож. Пять минут. Десять. Пятнадцать. — Айше? — раздался голос за дверью. Она молчала. — Айше, открой дверь. Как приказ прозвучали слова снаружи. Она сжала нож крепче. Лезвие дрожало в дрожащих руках. Несколько минут молчания, и: — Если ты сейчас не откроешь, я выломаю дверь. Я не шучу. Айше открыла рот, но из горла вырвался только тихий, сдавленный звук. Она хотела сказать «отойди», «не входи», «оставь меня», но не смогла. Мустафа выбил дверь плечом. С одного удара. Она сидела в углу между ванной и стеной — сжалась в комок, обхватив колени руками. Платье смялось, юбка задралась, обнажая босоножки на высоких каблуках. Глаза были красными, распухшими, испуганными. В руках — серебряный острый нож. Она держала его обеими руками, как держат кинжал, когда ждут нападения. Лезвие дрожало. Мустафа замер на пороге. Он стоял в простой белой рубашке — расстёгнутой, с обнажённой грудью, — и тёмных штанах. Волосы растрепались. Рукава были закатаны до локтей. Его лицо выражало — ни гнев, скорее удивление. Он смотрел на неё долго. Не на ту ядовитую, колкую, острую на язык Айше, которая бросала вызов султану и спорила с Валиде. Он смотрел на запуганного зверька, загнанного в угол. Раненого. Отчаявшегося. Готового умереть, лишь бы не терпеть дальше. — Айше, — сказал он. Голос был ровным, тихим. — Опусти нож. — Не подходи! — Голос сорвался на фальцет, прозвучал тонко и жалко. Не угроза — крик о помощи. — Я не стану… — Ты врёшь! — она сжала нож крепче, прижалась спиной к стене. — Все вы врёте! Дядя сказал, что ты… что вы, северные… — Что? — он не двигался, пытаясь разобрать слова, стоя на пороге как вкопанный. — Что вы… что ты убьёшь меня! — выкрикнула она. — Что предыдущую невесту… что её не нашли! Что ты варвар и… — Твой дядя, — Мустафа медленно, очень медленно, присел на корточки, стараясь быть на её уровне, — мерзавец. Это мы оба знаем. Она замерла. Нож чуть опустился. — Откуда ты знаешь про… — прошептала она. — Наводил справки, — кивнул он. — Не подходи! — она снова сжала нож. — Ты не прикоснёшься ко мне! Мустафа молчал секунду. Потом сказал: — Не прикоснусь. Айше, убери нож. Он сделал шаг. Один. Медленный. Айше дёрнулась — нож скользнул по его предплечью, рассекая рукав и кожу. Кровь выступила сразу — яркая, алая, потекла по пальцам, закапала на белый мраморный пол. Айше выронила нож. Он упал с глухим звоном, отскочил в сторону. — Я… я не хотела… — прошептала она, глядя на его руку, на кровь, на бинт, которого у него ещё не было. — Аллах, Аллах, меня теперь казнят? — Айше, успокойся и слушай меня так, чтобы понять, — начал он спокойным тоном. — Если ты успокоишься, то поймёшь, что я не собираюсь с тобой ничего делать. Ни казнить, ни брать силой, ничего. Я просто ждал, пока это всё закончится, прийти в свои покои и лечь спать, потому что очень устал. Это всё. Она смотрела на него широко открытыми глазами, не понимая — говорит правду он или нет. Мустафа повернулся к полке, взял бинт — аккуратно, одной рукой, потому что вторая кровоточила. Замотал рану спокойно, привычно, как делал это сотни раз на войне. — Выходи, — сказал он, проигнорировав нож лежавший у ног. — На полу спать неудобно. — Что? — Выходи из ванной. Я сказал — не трону тебя. Это было сказано не одолжением, а фактом. Она медленно начала переставлять ноги, как слепая. Платье волочилось по полу. Вышла в спальню, остановилась посреди комнаты, не зная, куда сесть. Платье было тяжёлым, душным, хотелось снять его, но она боялась пошевелиться. Мустафа прошёл мимо неё, взял с кровати подушку. Айше вздрогнула — он заметил, остановился. — Не бойся, — сказал он. — Я не боюсь, — ответила она, но голос дрожал. Он ничего не сказал. Перекинул подушку через плечо, подошёл к маленькому дивану у окна. Лёг на него — на диван, который был ему явно короток: ноги свисали с одного края, голова упиралась в подлокотник. Бросил взгляд на свою руку, замотанную бинтом, потом на неё. — Ложись, — сказал он. — Не бойся. — А ты? — Я уже лёг. — На диване? — Да. Я не могу уйти в зал — могут войти служанки и пойдут слухи, — он похлопал по обивке. — Там спать неудобно. — Я спал и в худших местах, — он начал быстро ворочаться, чтобы занять более удобное положение. Айше стояла, не зная, что делать. — Айше, — он закрыл глаза. — Ложись спать. Она села на край кровати — осторожно, как будто кровать могла взорваться. Платье задралось, открывая ноги уже без обуви. Смотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами, дышал ровно. Рука с замотанным бинтом лежала поверх одеяла. Лицо — спокойное, уставшее. — Ты не… ты не такой, как я думала, — словно размышление вслух пробормотала девушка, будто боялась, что он услышит. — Ты тоже, — сказал он. Айше вздрогнула. Замолчала. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него — на его профиль, освещённый лунным светом из окна, на его перевязанную руку, на его спокойное лицо. День измотал её. Слёзы, страх, боль, этот странный разговор — всё смешалось в один тяжёлый комок. Она села на самый край кровати, перед собой видела его, поджав ноги. Платье мешало, но она не решилась раздеться. Сон потихоньку подступал к девушке, но каждый раз, когда она наклоняла голову, то быстро просыпалась, словно была начеку. Усталость взяла своё — она уснула сидя. Ей снился мост. Длинный, каменный, уходящий в туман. Она шла по нему, не зная, куда идёт. Где-то вдалеке кто-то звал её по имени — тихо, настойчиво. Она не обернулась.