Глава 9

Три дня прошли незаметно. Айше почти не выходила из покоев — привыкала к новой комнате, смотрела сериалы в телефоне, красила ногти, перекладывала с полки на полку свою одежду с Юга. Мустафа приходил поздно вечером, уставший, молчаливый. Они ужинали вместе — иногда на диване, иногда за столом в гостиной. Говорили немного. Но тишина уже не была тяжёлой. Они были просто соседями, которые старались не мешать друг другу. — Как красиво, — дула губы Айше, когда листала ленту в телефоне, лёжа на кровати. Привычка онлайн-шопинга осталась — она даже убирала в корзину понравившиеся вещи, но ей было грустно от того, что доставка на Север невозможна. Негромкий стук, и вошла Эмине. — Госпожа, сегодня обед с семьёй султана. Вы впервые будете присутствовать в новом статусе. Айше устало отложила телефон и оглянулась на служанку. — Нельзя пропустить? — Нельзя, госпожа. Вас будут ждать. Айше вздохнула, посмотрела на шкаф, где висела её одежда с Юга. Потом на другой шкаф — там, где Эмине развесила османские платья, приготовленные Валиде. — Что мне надеть? — спросила она, хотя знала ответ. Эмине замялась. — Шехзаде не давал указаний, госпожа. Но Валиде Султан будет недовольна, если вы придёте в… — она запнулась, подбирая слово. — В штанах? — Да, госпожа. Айше посмотрела на розовый кардиган, висящий на спинке стула. Он был такой мягкий, такой знакомый, такой родной. И такой чужой для этого дворца. Девушка поймала себя на мысли, что было бы славно побесить старую Валиде, но Мустафа… он до сих пор ничего ей плохого не сделал, поэтому было бы неблагодарно подвести его. Она вспомнила слова Мустафы: «Когда ты покидаешь пределы покоев, всё, что наденешь, будет касаться напрямую меня». — Эмине, — сказала она. — Доставай платье. — Какое, госпожа? — То самое. Которое приготовила Валиде. Тёмно-синее. Эмине просияла. — Слушаюсь, госпожа. Платье было красивым. Айше не хотела это признавать, но оно было красивым. Тёмно-синий бархат, глубокий, как ночное небо. Длинные рукава, сужающиеся к запястьям. Лиф, облегающий талию и подчёркивающий грудь. Расшитый серебряной нитью узор по подолу и вороту — тонкие ветви, листья, мелкие цветы. Айше стояла перед зеркалом, пока служанки поправляли складки, затягивали шнуровку на спине, одёргивали рукава. — Вы очень красивая, госпожа, — сказала Эмине. — Я похожа на вас, — ответила Айше. — На северную женщину. — Это плохо? — Ещё не решила, — честно сказала она. Голову украсила тиара — небольшая, изящная, с мелкими сапфирами, переливающимися в свете ламп. От неё шла прозрачная шёлковая накидка — длинная, почти до пояса, того же тёмно-синего цвета, что и платье. Она падала на волнистые волосы Айше, струясь при каждом движении. В столовой уже сидели. Султан Сулейман — во главе стола, в тёмно-зелёном кафтане. Валиде — справа от него, в пурпурном, с каменным лицом. Махидевран — слева от султана, бледная, в бледно-лиловом, с кислым выражением лица. Хюррем — напротив Валиде, в золотистом, с лёгкой улыбкой, которая могла означать что угодно. Мустафа сидел рядом с матерью. Он что-то говорил отцу, но когда дверь открылась и Айше вошла, он замолчал. Она шла медленно — так, как учила Валиде. Спина прямая, руки сложены на животе, глаза смотрят прямо перед собой. Тёмно-синее платье струилось при каждом шаге, накидка переливалась в свете свечей. Мустафа смотрел на неё, не отрываясь. Она выглядела иначе. Совсем иначе. Не та девушка в южных нарядах, которая красила ногти на кровати и падала с кровати при его появлении. Перед ним шла османская женщина — спокойная, достойная, почти чужая. Он не ожидал, что она наденет это. Не ожидал, что послушает его. Не ожидал, что поймёт — с первого раза. Айше заметила его взгляд. Пока никто не видел — султан подносил чашку к губам, Валиде поправляла платок, Махидевран смотрела в тарелку — она сложила пальцы в круг, показала ему: «Окей». Жест был быстрым, почти незаметным. Она подняла руку, когда проходила мимо стульев, и тут же опустила. «Не бойся. Я справлюсь. Я тебя не подведу». Мустафа чуть приподнял бровь — это было единственным, что выдало его удивление. — Айше-ханым, — сказал Сулейман, поднимая чашку. — Присоединяйтесь. Мы как раз говорили о вас. — Надеюсь, ничего плохого, ваше величество, — ответила Айше, склоняя голову в лёгком поклоне. Она села на свободное место — рядом с Мустафой, как и положено. Отодвинула стул, расправила юбку, поправила накидку. И когда она садилась, платье чуть приподнялось — на секунду, не больше. Мустафа увидел. Белые кроссовки. Те самые, в которых она ходила по своим покоям. Она надела их под тёмно-синее османское платье. Он покачал головой — незаметно, чуть-чуть, так, чтобы никто не заметил. Но Айше заметила. Она опустила глаза, но уголок её губ чуть приподнялся. «Я сделала, что ты просил, — говорила её улыбка. — Но я осталась собой». Мустафа ничего не сказал. Только чуть склонил голову, принимая её маленькую победу. — На днях прилетает Кемаль-бей, — новость султана ударила, как молния. Айше опустила столовые приборы, но не громко. Заметил лишь Мустафа, который посмотрел на тарелку, потом на девушку. — Ваш дядя, наверное, соскучился по вам, — сказала Хюррем. Айше лишь мельком улыбнулась, а султан продолжал наблюдать за невесткой. Её поведение явно не выдавало радости воссоединения. — А вот в наше время было не принято навещать невестку, — скептично ответила Валиде. — Если девушку отдали, то встречи становятся ненужной крайностью. Странно, но слова Валиде вернули Айше за стол. — Валиде, вы так говорите, как будто щенка на базаре купили, — перевела внимание Айше. Женщина вскинула брови и посмотрела на Мустафу, который потёр лоб пальцами, словно говоря самому себе: «Всё было слишком гладко». — Приезд, наверное, по случаю предстоящего праздника, — вмешалась Махидевран. — Праздник весны в этом году будет по-особенному красив. — Такое ещё празднуют? — с любопытством спросила Айше. — Гюлистан – это праздник красоты и обновления, на Севере его празднуют с первыми розами, — уточнила Валиде. — Наконец-то увижу сыновей, — облегчённо сказала Хюррем, посмотрев на мужа. Султан одобрительно кивнул. На какие-то вопросы Айше отвечала коротко, но в основном молчала. Так было лучше для всех. Кроссовки под платьем немного мелькали под столом, тогда Мустафа наклонился к её уху. — Кроссовки ты надела, чтобы убежать при любой удобной возможности? — спросил он, оглядываясь на разговаривающего султана. — Как только ворота откроются, — с улыбкой ответила Айше, поправляя накидку. Айше подняла на него глаза. Он улыбался — чуть, уголками губ, но улыбался. Завтрак подходил к концу, когда Хюррем отставила чашку и посмотрела на Айше с той самой улыбкой, которую невозможно было расшифровать. — Айше-ханым, — сказала она, наклоняясь чуть вперёд. — Вы сегодня такая спокойная, такая… северная. Может быть, после завтрака вы составите мне компанию в моих покоях? Мы могли бы выпить кофе, поболтать. Я покажу вам свои сады, они сейчас особенно красивы. Айше открыла рот, чтобы ответить, но Мустафа опередил её. — Хюррем Султан, — сказал он ровно, без тени эмоций, — моя жена ещё не привыкла к дворцовому распорядку. Ей нужно время, чтобы освоиться. Возможно, в другой раз. Хюррем улыбнулась шире. — Я не кусаюсь, шехзаде. Ваша супруга была бы в надёжных руках. Ей нужно женское общество. — Конечно, но в следующий раз, — ответил Мустафа, но в его голосе не было ни капли искренности. «Да тут негативная энергия на весь стол протянулась, — подумала Айше, глядя то на Мустафу, то на Хюррем. — Если я просуну руку между взглядами этих двоих, она испепелится». Повисла неловкая тишина. Сулейман смотрел в свою чашку, делая вид, что не слышит. Махидевран злорадно улыбнулась в уголок губ. Валиде отложила ложку и произнесла: — Айше-ханым в ближайшее время не сможет составить вам компанию, Хюррем. Я забираю её под своё личное обучение. Нам предстоит большая работа. Отдых для невестки закончился, теперь предстоит подготовка к её новому статусу, — отрезала Валиде. — Этикет, традиции, манеры. Всё то, что она должна знать как жена шехзаде. Это займёт не одну неделю. Хюррем посмотрела на Айше, потом на Валиде, потом на Мустафу. — Конечно, Валиде Султан, — сказала она, поднимаясь. — В другой раз. Она поклонилась и вышла, даже не взглянув на Айше. Айше выдохнула, наклонилась к Мустафе и прошептала так тихо, чтобы никто не услышал: — Ну спасибо. Лучше бы я пошла с Хюррем. — Не уверен, — так же тихо ответил он. — Хюррем опаснее, чем кажется. — А твоя бабушка — ангел во плоти? — Она хотя бы не попытается тебя убить. — Утешил. Валиде поднялась из-за стола. — Айше-ханым, вы идёте со мной. Не отставайте. Айше поднялась, поправила платье, одёрнула рукава. Посмотрела на Мустафу — долгим, многозначительным взглядом. «Я не хочу, сделай что-то», — говорили её глаза. Мустафа приподнял бровь, делая вид, что не понимает. «Ну пожалуйста», — она чуть наклонила голову. Он кивнул — коротко, едва заметно. Но не в сторону выхода. Кивнул в знак: «Иди. Ты справишься». Айше скорчила гримасу — сморщила нос, поджала губы, изобразив крайнюю степень недовольства. Мустафа чуть усмехнулся — уголком губ, незаметно для остальных. — Айше-ханым, — повторила Валиде с порога. — Я жду. — Иду, Валиде Султан, — ответила Айше и поплелась за ней, как нашкодивший котёнок. Коридоры дворца были длинными и холодными. Валиде шла быстро, не оглядываясь, — Айше едва поспевала за ней, путаясь в длинной юбке. — Вы сегодня неплохо выглядели, — сказала Валиде, не оборачиваясь. — Платье сидит хорошо. — Спасибо, Валиде Султан. — Но ваши манеры оставляют желать лучшего. Вы перебиваете, шутите не к месту, и ваше выражение лица иногда говорит больше, чем слова. — Это плохо? — Это опасно, — Валиде остановилась, повернулась к Айше. — Во дворце нельзя читать человека по лицу. Вы должны научиться скрывать свои эмоции. Особенно недовольство. — А если я не умею? — Научитесь. Я помогу. Она пошла дальше. Айше вздохнула и поспешила за ней. Покои Валиде находились в западном крыле дворца — просторные, светлые, с высокими окнами, выходящими в сад. Мебель — тёмная, старинная, но ухоженная. Пахло сухоцветами и чем-то сладким — может быть, яблоками. У её бабушки даже при жизни пахло гвоздикой и сигаретным дымом — бабуля любила покурить, а тут было по-другому. Спокойно. Стерильно. Чужо. — Садитесь, — Валиде указала на низкий диван. — Сегодня мы начнём с малого. Как правильно сидеть в присутствии старших. — Я умею сидеть, — сказала Айше, садясь. — Не так, — Валиде покачала головой. — Спина прямая, ноги вместе, руки на коленях. Не откидываться. Не скрещивать ноги. Не вертеть головой. Айше выпрямилась, сложила руки. — Так? — Лучше. Но вы смотрите на меня, как на врага. — Я не… — Смотрите ровно, без вызова. Вы не на войне, вы на уроке. Айше опустила глаза, потом подняла — спокойно, без эмоций. — Хорошо, — сказала Валиде. — Теперь встаньте. Айше встала. — Сядьте. Она села. — Встаньте. Снова встала. — Садитесь. — Валиде Султан, — не выдержала Айше. — Я понимаю, что вы хотите научить меня манерам. Но я не собака, чтобы садиться и вставать по команде. Валиде посмотрела на неё долгим взглядом. — Собаки более послушны, — сказала она. — И быстрее учатся. — Спасибо за комплимент. — Это был не комплимент. Повторим. Встаньте. Сядьте. Встаньте. Айше стиснула зубы и подчинилась. Это будет долго и утомительно. Ближе к вечеру Айше освободилась и решила прогуляться по саду. Ей надоело сидеть в четырёх стенах. Сад был тихим, солнечным. Пахло мокрой землёй и первыми весенними цветами. Айше шла по дорожке, вдыхая свежий воздух, и почти забыла, где находится. — Айше-ханым? Она обернулась. На скамейке у фонтана сидели несколько девушек в ярких платьях. Впереди — та, которую Айше уже видела мельком во дворце. Высокая, темноволосая, с острыми чертами лица и холодными карими глазами. Фатьма. Фаворитка Мустафы. — Приветствую вас, — сказала Фатьма, не вставая. — Мы как раз говорили о вас. — Приятно слышать, — Айше подошла ближе, остановилась. — Конечно, — улыбнулась Фатьма. В её глазах читалась издевка, каждое слово говорилось так словно: «Я выше тебя». — Говорили, как вам, наверное, трудно. Чужой дворец, чужие порядки. Мы хотели предложить свою дружбу. Айше посмотрела на девушек за её спиной. Они прятали улыбки — неловко, будто боялись, что их заметят. — Дружбу? — переспросила Айше. — С теми, кто смеётся у меня за спиной? — Вы слишком подозрительны, — Фатьма поднялась, оказавшись чуть выше Айше. — Мы просто хотим помочь. — Помочь? Чем? Научить, как правильно целовать руку шехзаде? Или как ждать его в гареме годами? Девушки за спиной Фатьмы перестали улыбаться. — Вы грубы, — сказала Фатьма, и её голос похолодел. — Хотя чего я ожидала, ты же просто своевольная южанка… Она не договорила. Айше уже открыла рот, чтобы ответить, но внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. В тени старого платана, скрестив руки на груди, стояла Махидевран. Она не вмешивалась. Не двигалась. Просто смотрела — с лёгкой, почти незаметной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Айше не знала, что Махидевран видит в ней не просто южную невестку. Она видит Хюррем. Такую же дерзкую, такую же острую на язык. Такую же чужую, которая пришла откуда-то извне и перевернула жизнь её жизнь. И Махидевран поклялась себе много лет назад: ни одна женщина не станет ядом для этого дворца и для ее сына. Ни одна не будет у трона, если она сможет этому помешать. Она не вмешивалась. Пусть Фатьма и её девушки делают свою работу. — Фатьма Хатун! — раздался звонкий голос откуда-то сбоку. Девушки замерли. Айше не обернулась. Смотрела в упор на Фатьму. По дорожке к ним быстро шла Михримах Султан — в простом, но элегантном тёмно-зелёном платье, с распущенными волосами и горящими глазами. За её спиной — две служанки, которые едва поспевали за ней. — Михримах Султан… — Фатьма побледнела. — Молчать! — Михримах остановилась напротив неё, и её голос звенел, как натянутая струна. — Вы что себе позволяете? Перед вами жена моего брата, законная жена шехзаде, а вы позволяете себе… что? Дружбу предлагаете? Унижать её? Смеяться? — Мы не… — Вы оскорбляете не её, — перебила Михримах, повышая голос. — Вы оскорбляете всю османскую династию. Её статус выше вашего. И если я ещё раз услышу, что вы позволяете себе подобное… — Простите нас, Михримах Султан, — Фатьма опустилась на колени. Девушки за ней — следом. — Мы не хотели. — Не хотели? — Михримах усмехнулась. — Тогда чего вы хотели? Показать, что вы здесь главные? Это не так. И никогда не будет так. Убирайтесь. Девушки поднялись и разбежались, как испуганные мыши. Фатьма задержалась на секунду, бросила на Айше ненавидящий взгляд — и тоже ушла. Махидевран, поняв, что спектакль окончен, бесшумно скрылась за деревьями, пока её не заметили. Айше стояла, глядя вслед убегающим девушкам, и чувствовала, как внутри закипает злость. Не на них — на себя. — Не нужно было за меня заступаться, — сказала она, поворачиваясь к Михримах. — У меня есть язык, я сама могла ответить. — Тогда используйте его, — спокойно ответила Михримах. — Иначе гаремные девушки съедят вас при первой же слабости. — Я не боюсь их. — А зря, — Михримах посмотрела на неё долгим взглядом. — Бояться — это нормально. Главное — не показывать этого. Она улыбнулась — не насмешливо, скорее одобрительно. — Пойдёмте, Айше. Покажу вам сад. Вы ещё не видели его по-настоящему. Они пошли по дорожке, усыпанной мелкой галькой. Михримах говорила негромко, почти доверительно. — Гарем — это не просто комнаты с девушками. Это целая маленькая империя. У каждой свои правила, свои тайны, свои союзы. И все они так или иначе крутятся вокруг одного мужчины. — Мустафы, — сказала Айше. — Да, — Михримах кивнула. — Но не только. Вокруг власти. Влияния. Шанса родить ребёнка, который однажды может стать шехзаде. — Я не претендую на это, — сказала Айше. — Я вообще не хочу бороться за сердце вашего брата. — Знаю, — Михримах усмехнулась. — Это видно. Вы — единственная приблеженная женщина в этом дворце, которая не бегает за ним. — И поэтому они меня ненавидят? — И поэтому они вас боятся, — поправила Михримах. — Потоу что вы — не такая, как они. Вы не нуждаетесь в нём. А они — нуждаются. Айше замолчала, переваривая эту мысль. Они подошли к небольшой ограде, за которой росли розы. Бархатные, тёмно-алые, с тяжёлыми бутонами и длинными, острыми шипами. — Эти розы самые шипастые, — сказала Михримах, останавливаясь. — Они словно защищают себя от людей. Возможно, поэтому они самые живучие. Айше смотрела на цветы, и что-то внутри неё отозвалось. — А вы любите розы, Айше? — спросила Михримах. Айше помолчала. Потом сказала: — У моего дяди был маленький сад. За ним никто не ухаживал — ни садовников, ни времени. Но когда я приезжала по выходным, я ухаживала за ним. Полола, поливала, обрезала сухие ветки. И сад стал красивее. Розы росли огромные, душистые… — Что случилось? — тихо спросила Михримах. — Однажды я провинилась, — Айше смотрела на алые лепестки, не моргая. — Не помню, в чём именно. Но он приказал выдернуть всё с корнем. Сломать постройки, сжечь всё, что можно. Я стояла и смотрела, как его люди уничтожают мои розы. — Он уничтожил все? Айше кивнула. — Все, — сказала она. — До последнего куста. Михримах молчала долго. Потом сказала: — Возможно, не все. — Что? — Возможно, не все розы погибли, — Михримах посмотрела на неё с лёгкой, почти неуловимой улыбкой. — Корни уходят глубоко. Иногда цветок может вырасти снова, даже когда кажется, что всё кончено. Айше не ответила. Она стояла и смотрела на розы, чувствуя, как где-то в груди разрастается странное, незнакомое тепло. «Возможно, не все», — повторила она про себя. После прогулки с Михримах Айше вернулась в покои в странном, тяжёлом молчании. Слова Михримах застряли в голове: «Корни уходят глубоко». И слова Фатьмы: «Ты же просто своевольная южанка». Айше села на диван, взяла пяльцы — те самые, с которыми мучилась уже второй день. Валиде задала вышить розу к завтрашнему уроку. Нитка путалась, иголка колола пальцы, а цветок получался похожим на пятно от пролитого чая. Она вышивала молча, стиснув зубы, когда дверь открылась и вошёл Мустафа. Он снял кафтан, повесил на спинку стула. Посмотрел на неё — на её склонённую голову, на сжатые губы, на пальцы, которые дрожали от напряжения. — Что случилось? — спросил он. — Ничего, — ответила Айше, не поднимая глаз. — Ты злишься. — Я не злюсь. Я вышиваю. Он подошёл ближе, сел на диван напротив. — Айше. — Что? — она подняла голову, и в её глазах горело что-то, чего он раньше не видел. Не колкость, не вызов — боль. — Ты сегодня виделась с Фатьмой? — спросил он. — Доложили значит. Ну да, виделась. Ещё Валиде, Михримах. Много кого видела. Мне письменный отчет составить для шехзаде? — Что она сказала? — Проигнорировал остальное Мустафа. — Хотели дружбы, а когда я отказала полили грязью, точнее попытались. Но они ненавидят меня даже не зная, что ты мне безразличен. Может думают, что украду их единственную радость. А ты… — она запнулась. — Я? — Ты делаешь вид, что все хорошо. Что так и должно быть. Приходишь, ложишся спать, а я как вещь, которой быть тут не должно. Ты посмотри на меня, — Айше взмахнула руками с пяльцами, показывая себя в османском платье. — Я даже в принцесс никогда не переодевалась, а от меня требуют быть ряженной каждый день. Меня в отличии от вас не учили этому с дества. Меня вообще не учили. Даже профессию получить не дали. Просто ряженный маникен. — Я так не считаю, — тихо сказал он. — А как ты считаешь? — она отложила пяльцы, встала, прошлась по комнате. — Ты считаешь, что я привыкну? Что я стану одной из них? Буду сидеть в гареме, ждать тебя по ночам и целовать руку твоей матери? — Я не просил тебя об этом. — Ты не просил. Ты просто поставил перед фактом. И теперь я должна быть благодарна, что ты дал мне интернет и разрешил носить джинсы в комнате? — Айше… — Нет, ты послушай! — она остановилась, посмотрела на него. — Твои девушки называют меня южной выскочкой. Твоя мать смотрит на меня как на прокажённую. Твоя бабушка лепит из меня идеальную куклу. А ты… ты смотришь на меня как на… Она не договорила. — Как на кого? — спросил он, вставая. — Не важно. — Как на кого, Айше? — Как на инородный предмет! — выкрикнула она. — С которым ты не знаешь что делать и в какое место потставить! — Это не правда, — сказал он, и его голос стал жёстче. — Раньше я думал только о своих интересах, выполнял работу, заботился о матери, которая всегда была слезах, сколько себя помню. Были только мы и мы всегда знали свои обязанности перед дворцом, перед троном. А сейчас появилась ты и я не знаю, как быть с девушкой, которая мечтает убежать отсюда, но я не могу отпустить её, поэтому не могу сделать счатливой. Я не хочу быть своим отцом, поэтому могу лишь дать какие-то глотки свободы, только это пока в моих силах. — Заботишся обо мне значит? Тогда позаботся о том, чтобы твои гаремные шавки не лаяли на того, кто сможет перегрызть им их тонкие шейки, Мустафа. — Айше сказала последенее тихо. Айше смотрела на него, и внутри боролись злость и что-то ещё, чему она не хотела давать имя. — Я не боюсь их, — сказала она. — И не боюсь твоей матери. И твоей бабушки. Но я устала притворяться. Я ложусь спать в гостиной, — сказала она, взяла подушку и вышла, оставив его одного. Мустафа остался стоять посреди комнаты, глядя на закрытую дверь. Он слышал, как она ворочается на диване, как тяжело вздыхает. И ничего не мог с этим сделать. Утром Айше проснулась раньше обычного. Диван был неудобным, спина болела, голова была тяжёлой. Она молча переоделась, молча позавтракала, молча пошла к Валиде. В покоях Валиде пахло фруктами — так же, как вчера. Старая женщина сидела у окна, проверяя какие-то бумаги. Когда Айше вошла, она подняла глаза. — Вы опоздали. — Я пришла вовремя, — ответила Айше. — Ваши часы отстают. Айше не стала спорить. Села на своё место, достала пяльцы. Валиде взяла их, посмотрела на вышивку. — Плохо, — сказала она. — Неровно. Нитки путаются. Роза похожа на крапиву. — Я старалась, — ответила Айше, сдерживая раздражение. — Старалась плохо. Переделаете. Она протянула ей новые нитки. Айше взяла, но руки дрожали — от усталости, от бессонницы, от всего, что накопилось за последние дни. — Сядьте прямо, — сказала Валиде, беря указку. — Спина прямее. Айше выпрямилась. — Не сутультесь. — Я не сутулюсь. Валиде подошла сзади и легонько хлопнула её по спине указкой. — Не дёргайтесь. Спина прямее. Ещё один хлопок. Чуть сильнее. Айше сжала зубы. — Спина прямее, — повторила Валиде и снова ударила. И тогда в голове Айше что-то щёлкнуло. Голос бабушки. Такой же стальной, такой же безжалостный. «Спина прямее, девочка. Что ты горбишься, как старуха?». Удар ремнём. «Не смей плакать. Плачут только слабые». Ещё удар. «Ты — позор этой семьи». Боль. Страх. Гнев. Всё смешалось в один тугой, горячий комок. — Не трогайте меня! — закричала Айше, вскакивая. — Не трогайте! Она дышала тяжело, часто, слёзы текли по щекам. Не от боли — от того, что внутри что-то сломалось. Валиде отступила на шаг. Смотрела на неё широко открытыми глазами. — Айше-ханым… — Я сказала — не трогайте! — Айше сжала кулаки. — Вы не имеете права! — Я не хотела сделать вам больно, — тихо сказала Валиде. — Я просто… поправляла осанку. — Не в спине дело, — выдохнула Айше. — Не в спине. Валиде помолчала. Потом сказала: — Покажите спину. — Нет. — Покажите спину, Айше-ханым. Прошу. В голосе Валиде не было приказа. Была просьба. И это было страшнее, чем любой приказ. Айше медленно повернулась спиной. Расстегнула платье. Ткань упала, открывая бледную кожу, иссечённую старыми шрамами и свежими синяками. Тишина стала тяжёлой. Валиде смотрела на спину Айше — на тонкие белые линии, что тянулись от лопаток до поясницы, на багровые пятна, оставленные недавними ударами. — Кто? — спросила Валиде, и голос её дрогнул. — Кто это сделал? Айше застегнула платье, повернулась к ней. В её глазах не было слёз. Только пустота. — Такая же идеалистка, как вы, — сказала она. — Которая считала, что выбить из человека можно все что угодно. Она повернулась и вышла. Валиде осталась стоять. Она слышала, как Айше идёт по коридору — быстро, испуганно. Потом — тишина. Она прижала лодонь ко рту. Ей показалось, что комната поплыла перед глазами. Она схватилась за сердце — там, где оно колотилось, как бешеное, вырываясь из груди. Она думала о шрамах. О синяках. О том, как эта девушка — такая молодая, такая дерзкая, такая живая — каждый день носила в себе боль, которую не показывала никому. «Такая же идеалистка, как вы», — звучало в голове. Она открыла глаза, посмотрела на свои руки. Руки, которые сегодня держали указку. Которые хлопали по спине девушки, у которой вся спина была в шрамах. В дверь заглянула служанка. — Валиде Султан? Вам плохо? Не в силах ответить, Валиде опустилась на диван, закрыла глаза. Айше шла по коридору не оглядываясь. Она не знала, куда идёт. Просто ставила одну ногу перед другой, чувствуя, как внутри пульсирует пустота. В ушах всё ещё звучал её собственный крик: «Не трогайте меня!» — и тихий, испуганный голос Валиде: «Кто это сделал?». Она свернула за угол и остановилась. Прислонилась к холодной каменной стене, закрыла глаза. — Что же я наделала, — прошептала она. В голове крутились картины одна страшнее другой: бледное лицо Валиде, её руки, прижатые к груди, её расширенные глаза. «Она старая. У неё могло остановиться сердце. Я могла убить её». Айше сжала кулаки. Внутри всё клокотало — стыд, страх, злость на себя. «Почему я не смогла промолчать? Почему я вообще туда пошла?». Она знала почему. Потому что не умела терпеть. Потому что внутри неё жила боль, которая искала выход. И сегодня она нашла его — не на того, не туда, не тогда. А Сейчас она слышит, как паникуют служанки сбегаясь в покоях Валиде. — Валиде Султан! Валиде Султан, что с вами? Валиде сидела на диване, прижав руки к груди. Лицо её было бледным, губы — серыми. Она тяжело дышала, не в силах вымолвить ни слова. Служанка закричала. Прибежали другие. Кто-то побежал за лекарем, кто-то — за султаном, кто-то — за Махидевран. Покои наполнились шумом, суетой, испуганными голосами. Валиде не смотрела на них. Она смотрела в пустоту и думала о шрамах на спине девушки, которая выбежала из её комнаты. Мустафа узнал о случившемся от матери. Он сидел в своих покоях, когда Махидевран влетела без стука — взволнованная, бледная, с глазами, полными гнева и страха. — Твоя жена, — сказала она, не скрывая ненависти, — довела Валиде до сердечного приступа. Мустафа встал. — Что? — Служанки слышали, как она накричала на Валиде. Её стало плохо. Лекарь сейчас с ней. А эта… — Махидевран указала рукой в сторону коридора, — сидит в ваших покоях и, наверное, улыбается. Мустафа не стал слушать дальше. Он вышел, даже не взглянув на мать. Он вошёл в спальню резко, с шумом. Айше сидела на диване, обхватив колени руками. Волосы растрепаны, лицо бледное, под глазами — тени. Она не плакала. Она смотрела в одну точку на стене. — Что ты сделала? — спросил Мустафа, и его голос был холоднее, чем когда-либо. — Я… — начала она, но он перебил. — Ты накричала на Валиде. На мою бабушку. На женщину, которая старше тебя, у которой сердце — не железное. Ты довела её до того, что ей стало плохо. — Я не хотела… — А что ты хотела? — он подошёл ближе. — Ты всегда так ведёшь себя со старшими? Или только с теми, кто пытается тебя чему-то научить или просто добр? — Она била указкой и я… — Сказала ровно Айше поняв, что ее никто не будет слушать остановилась. — Указкой? — Мустафа усмехнулся. — Ты знаешь, что такое настоящие побои? Валиде никого не била по-настоящему ни разу в жизни. Это были лёгкие хлопки, чтобы поправить осанку. Ты что, никогда не видела, как учат этикету? Айше промолчала. Не потому, что нечего было сказать — потому что не хотела сказать лишнее. Опять. — Ты думаешь только о себе, — продолжал Мустафа, и голос его звенел от сдерживаемой злости. — О своей боли, о своих обидах. А то, что Валиде могло стать плохо, ты не подумала — тебе всё равно? Если с ней что-то случится, я не заступлюсь за тебя, Айше. Ни перед кем. Я не потерплю вредительства. — Я виновата, — сказала она. — Я знаю. Но ты не понимаешь… — Хватит! — он повысил голос. — Замолчи, Айше. Я не хочу тебя слышать. Я понял тебя ещё тогда для тебя мы все — варвары, чужое, ненужное. И ты ждёшь не дождёшься, когда сможешь сбежать обратно на свой Юг, к своей свободе. Только там тебя никто не ждёт, Айше. Твой дядя продал тебя. Он продал то что не смог нормально воспитать – бесчувственную, холодную…тебя. Которой лишь интересна она сама. Но мир не крутится вокург тебя. Чем раньше поймешь – тем тебе же лучше. Айше встала. Её голубые глаза, уставшие, красные, смотрели на него в упор. — Наконец-то ты увидел во мне ту, кто я есть, — сказала она спокойно, почти беззлобно. — Если ты не знал, я помогла уйти на тот свет своей бабушке. Потому что мне плевать. Потому что я злая. Потому что я не умею прощать и не хочу. Мустафа замер. — Что? — переспросил он. — Ты слышал, — ответила она. — Моя бабушка умирала от рака. Когда у неё были последние часы. Вместо того чтобы дать ей обезболивающее, я держала шприц на весу и смотрела, как она мучается и мне это нравилось. Потом я сломала все ампулы и ушла. Она умерла через час. Не было не минуты, чтобы я пожалела. Я монстр, Мустафа. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше. Мустафа смотрел на неё, не веря. Или веря — но не желая признавать. — Ты… — начал он, но договорить не успел. Дверь открылась. В комнату вошла Махидевран — бледная, с горящими глазами, с руками, сжатыми в кулаки. — Ты, — сказала она, глядя на Айше. — Это ты виновата. Айше не успела ответить. Махидевран подлетела к ней и с размаху ударила по щеке. Звук пощёчины разнёсся по комнате, как выстрел. — Ты зло в чистом виде, Айше, — сказала Махидевран, не повышая голоса, но каждое слово было как нож. — Я даже не представляю, за какие такие грехи мой сын расплачивается, что женился на тебе. Валиде сейчас пострадала. Кто следующий? Я? Мой сын? Айше медленно вытерла щеку тыльной стороной ладони. Не заплакала. Даже не покраснела. Она подошла вплотную к Махидевран — так, что они оказались лицом к лицу. — А вы поднимите на меня руку ещё раз, — сказала она тихо, почти шёпотом, взгялд был как тогда, перед умирающей бабушкой, Айше даже не моргала — и я скажу вам, кто следующий. Махидевран отступила на шаг. Не от страха — от неожиданности. Мустафа встал между ними. — Хватит, — сказал он, глядя на мать. — Прошу вас, матушка. Не врывайтесь больше так. — Ты защищаешь её? — Махидевран смотрела на него с ужасом. — Я пытаюсь не дать вам убить друг друга, — ответил он устало. Махидевран хотела возразить, но передумала. Взяла себя в руки, выпрямилась. — Она остаётся под арестом в этих покоях до выяснения обстоятельств, — сказала она, не глядя на Айше. — Ни шагу наружу. Ни с кем ни слова. Я прослежу. Она вышла, громко хлопнув дверью. Айше не стала спорить. Просто сразу вышла и никто ее не остановил. Для неё слова Махидевран пустой звук и она дала это понять, как только захлопнула дверь у нее перед носом. Она шла по знакомым коридорам, поднималась по знакомым лестницам. В голове — пустота. Ни мыслей, ни страха, ни слёз. Она вышла на площадку башни — ту самую, где стояла в ночь хны, где смотрела вниз, на камни, на пропасть. Та же дверь, приоткрытая. Тот же ветер, треплющий волосы. Только теперь не было слёз. Айше подошла к парапету, положила руки на холодный камень. Смотрела вниз, на тени, на крыши дворца, на огни, которые зажигались вдалеке. Она не собиралась прыгать. Она просто стояла и дышала. Ровно. Глубоко. Старалась успокоиться. — Опять прыгать будешь, Южная Госпожа? — раздался голос сзади. Айше обернулась. Бали-бей стоял в тени дверного проёма — в своей обычной тёмной форме, с лёгкой усмешкой на губах. Чёрные усы, тёмные глаза, спокойное лицо человека, который всё видел и ничему не удивляется. — Вы не живёте ли здесь? — спросила Айше, и в её голосе прозвучала тень былой насмешки. — Просто часто бываю, — ответил он, выходя на площадку. — Удобно наблюдать. — Зачем? — За всем, — он подошёл к парапету, встал на расстоянии, не слишком близко, не слишком далеко. — За дворцом. За людьми. За теми, кто приходит сюда, когда некуда больше идти. Айше молчала. — Вы сегодня не плачете, — заметил он. — Сегодня я выплакала всё, что могла, — ответила она. — Остальное… не стоит слёз. Бали-бей кивнул, будто понимал. — Валиде Султан уже лучше, — сказал он. — Лекарь сказал, что сердце в порядке. Просто переволновалась. Айше выдохнула — с облегчением, которого не хотела показывать. — Это не я… — начала она. — Знаю, — перебил он. — Но вы не оправдывайтесь. Не передо мной. — Пожалай хватит оправданий. Сумашедший день. — Айше устало сползла по каменной стене и взъерошила волосы. Он кивнул, будто понимал. Потом достал из кармана пачку сигарет — те самые, северные, в тёмно-синей упаковке — и положил её на парапет, рядом зажигалку, на расстоянии от Айше. Не протягивая. Не предлагая напрямую. Просто оставил там, будто забыл. Айше посмотрела на пачку, потом на него. Усмехнулась — впервые за этот долгий, тяжёлый день. — Я не против, — тихо сказала она, беря одну сигарету. — Я ничего не видел, — ответил Бали-бей, отворачиваясь. — И вы меня не видели. Она прикурила. Он тоже закурил — свою, стоя в тени, чтобы свет луны не падал на лицо. Дым пополз вверх, смешиваясь с холодным воздухом. Они стояли молча — она у парапета, он в дверях — и смотрели в разные стороны. Они курили молча. Ветер разносил дым, и на несколько минут башня переставала быть местом отчаяния. Становилась просто местом. Где можно было дышать. — Странно, — сказала Айше. — Я вас почти не вижу во дворце. Но вы всегда появляетесь, когда… когда некуда больше идти. — Может быть, это моя судьба, — усмехнулся Бали-бей. — Следить, чтобы южные девушки не падали с северных башен. Тогда мне должны увеличить жалование. Айше с сигаретой во рту улыбнулась посмотрев на него — на его спокойное лицо, на тени под глазами, на седину в усах, которую раньше не замечала. На то, как он стоял в тени, будто не хотел, чтобы его кто-то видел. — Вы всегда такой уверенный? — Нет, — он затушил сигарету о каменную стену, спрятал окурок в карман. — Просто стараюсь не показывать, когда сомневаюсь. Айше докурила, затушила окурок, спрятала в карман — чтобы не оставлять следов. — Мне пора, — сказала она. — Возвращайтесь, — кивнул он. — Скоро хватятся. Он развернулся и ушёл вниз по лестнице — бесшумно, как тень. Айше осталась одна на минуту. Потом повернулась и пошла обратно в свои покои. В голове было пусто. Но в груди — чуть теплее, чем когда она поднималась сюда. В покоях Валиде было тихо. Старая женщина лежала на кровати под тяжёлым шерстяным одеялом, бледная, с закрытыми глазами. Лекарь только что вышел, сказав, что сердце в порядке, но нужен покой. Рядом сидели Султан Сулейман, Мустафа, Махидевран и Хюррем — все в напряжённом молчании, каждый думал о своём. Валиде открыла глаза. — Где Айше? — спросила она слабым, но требовательным голосом. — Где этот бедный ребёнок? Мустафа переглянулся с матерью. Он явно не ожидал этого услышать. — В своих покоях, Валиде, — ответил Султан, наклоняясь к ней. — Но это не важно. Как вы себя чувствуете? — Не важно? — Валиде попыталась приподняться, но Махидевран мягко опустила её обратно на подушки. — Эта девочка… она одна. Ей нужна помощь. — Это правда? — спросил Сулейман строго, и его голос стал жёстче. — Айше довела вас до такого состояния? Валиде улыбнулась — слабо, уголками губ, той улыбкой, которая видела слишком много за свою долгую жизнь. — Конечно нет, — ответила она. — Она не виновата. Это я… надавила на старые раны этой девочки. Нечаянно. А когда она показала мне свою спину… когда я увидела… — голос Валиде дрогнула, она прикрыла глаза. — Я не смогла сдержаться. Она же совсем юнная. Ей девятнадцать лет. А на спине — такие шрамы… — Внук мой, — сказала она посмотрев на Мустафу. — Как ты мог не заметить? Как ты мог не знать? — Какие шрамы? О чем вы? — спросил Мустафа, не понимая. — О её спине. О том, что её били. Били много лет. Ты же её муж. Ты должен был увидеть. — Я не видел её спину, — перебил Мустафа, и в его голосе прозвучало что-то похожее на вину. — Она никогда не показывала. Султан Сулейман, до этого молчавший, поднял голову. — Я знал. — Отец, о чём вы? — Мустафа повернулся к нему. — Когда Айше только приехала, она проходила медицинский осмотр, — сказал Сулейман, не глядя на сына. — Врач доложила мне, что на её теле обнаружены множественные гематомы и старые шрамы. Следы систематических побоев. Мустафа замер. — Почему я не знал? — спросил он. — Потому что я запретил рассказывать, — ответил Сулейман. — Девушка здорова и могла родить детей. Для брака этого было достаточно. А остальное… не наше дело. — Но теперь это наше дело, — тихо сказала Валиде. — какие люди могут истезать своих дейтей? Мустафа слушал, и внутри него что-то переворачивалось. Воспоминания накладывались одно на другое: Айше в брачную ночь с ножом, её испуганные глаза, её слова «Дядя сказал, что ты убьёшь меня». И как Кемаль переодически брал ее грубо за руки. И как она вздрагивала, когда кто-то подходил сзади. И как она всегда носила длинные волосы, закрывающие спину. «Как я мог не заметить?» — думал он, выходя из покоев Валиде и быстро шагая по коридору. Он вспоминал их ссору, свои слова: «Ты знаешь, что такое настоящие побои?». Он чувствовал себя… не просто виноватым. Он чувствовал себя слепым. Он вошёл в спальню без стука. Айше сидела на диване, обхватив колени руками, с телефоном в руке, но не смотрела в него. — Снова ругать пришёл? — спросила она, не поворачиваясь. Что-то искала в телефоне или делала вид. Мустафа подошёл ближе, остановился в двух шагах. — Почему ты мне не сказала? — спросил он. — О чём? — она повернула голову, и в её глазах — усталость и настороженность. — О том, что тебя били. Айше замерла. Потом усмехнулась — горько, безрадостно. — Срочная новость для Севера – Айше Денизли бил собствееный дядя и её сумашедшая бабка — не стала отпиратся Айше. — Мне это тебе нужно было сказать? Что бы изменилось? Кому вообще это важно? — Важно, — он сделал шаг а, она отступила. — это бы многое поменяло. — Ничего не поменяло, — она скрестила руки на груди. — Я была битой до того, как приехала сюда. Я останусь битой и после. Шрамы никуда не денутся. — Я не про шрамы, — он сделал шаг вперёд. — Я про то, что тебя никто не тронул бы даже указкой. — С чего ты взял? — она усмехнулась. — Потому что Валиде пожалела бы меня? Потому что ты решил, что должен защищать слабых? — Потому что я твой муж, — сказал он. — Я должен был защитить тебя. — Должен был? — Айше покачала головой. — Ты ничего мне не должен, Мустафа. И я тебе — тоже. — Айше… — Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не надо слов. Не надо обещаний. Я не верю в них. — Во что ты веришь? — спросил он. Она посмотрела на него долгим взглядом. — В то, что завтра будет новый день, — сказала она. — И что я должна его пережить. Остальное — не важно. Мустафа молчал. Потом сказал: — Ты не покажешь мне. Не вопрос. Утверждение. — Нет, — ответила она. Он кивнул. Не стал настаивать. — Тогда скажи хотя бы, — сказал он. — За что они так с тобой? — За всё, — она пожала плечами. — За то, что я родилась. За то, что похожа на мать. За то, что дышу. За то, что не стала послушной куклой. Бунт наше все. — Айше сжала кулачки попытаясь выставить все менее неловким, но не получилось. Она замолчала. Он — тоже. — Только не жалей меня, это мне надо в последнюю очередь, — сказала она. — Не жалею. — Кивнул Мустафа. Он повернулся и ушёл в гостиную. Айше осталась сидеть на диване, глядя на закрытую дверь. «Он знает, — думала она. — Теперь он знает. И ничего не изменилось. Или изменилось?» В покоях Валиде стало тихо, когда все вышли. Султан Сулейман остался — сидел в кресле у кровати, сложив руки на коленях, и смотрел на женщину, которая правила гаремом дольше, чем он правил империей. — Вам нужно отдохнуть, — сказал он. — Я отдохну, когда буду уверена, что с этой девочкой всё будет в порядке, — ответила Валиде, опираясь на подушки. Голос её был слабым, но взгляд — цепким, как у ястреба. — Сулейман, через несколько дней приезжает её дядя. — Я знаю. — Он снова может надавить на неё. Она и так еле дышит. А он… он умеет делать больно. Такое не проходит за одну ночь. Султан нахмурился. — Этого не будет, — сказал он твёрдо. — Она теперь член нашей династии. Никто не посмеет тронуть её в моём дворце. — Не стоит недооценивать того, что длилось годами, — тихо сказала Валиде. — Кемаль умеет ждать. Умеет делать вид, что заботится. Он будет давить не явно — исподтишка, словами, взглядами. А она… она может не выдержать. — Я не могу отменить встречу с президентом, — Сулейман развёл руками. — Это политика. Тут нельзя вмешивать личную неприязнь. — Я знаю, — Валиде посмотрела на него в упор. — Поэтому я не прошу отменять встречу. Я прошу разрешить мне кое-что другое. Султан поднял бровь. — Что именно? Валиде помолчала, будто взвешивая слова. — Я хочу взять её сиутацию под личный контроль, если она пойдет на встречу. Хочу показать, что ей некого боятся, особенно этого Кемаля. Султанскую семью должны уважать и Кемаль тоже это должен понять. — Вы просите моего разрешения, — сказал он. — Да, — ответила Валиде. — Прошу. Потому что все случится на празнике и тут все зависит от вашего разрешения. Он помолчал. Потом кивнул. — Делайте, что считаете нужным. Но не заходите далеко. Нам не нужны скандалы. — Конечно, — ответила Валиде. Султан поднялся. — Отдыхайте, Валиде. Завтра будет новый день. Он вышел. Валиде осталась лежать в темноте, слушая, как за окном шумит ветер. Она не стала рассказывать Сулейману всего. Не стала говорить, что задумала. Некоторые вещи лучше делать тихо. Некоторые планы — держать при себе.