Часть 2

Понедельник. 8:15. Коридор второго этажа. Нонока Хориэ стояла у своего шкафчика и поправляла очки. Она делала это каждое утро в 8:15, ровно за пять минут до звонка. Сначала поправляла левую дужку, потом правую, потом проводила пальцем по переносице, проверяя, не запотели ли стёкла. Очки были старыми, в царапинах, с трещиной на левой линзе — она не могла позволить себе новые. Я наблюдала за ней уже пять минут. Нонока училась в параллельном классе, но её шкафчик находился в нашем крыле — привилегия для стипендиатов, которых школа хотела показать «обычным» ученикам. Смотрите, мы принимаем бедных. Мы добрые. Мы равные. Никто не был равным. Нонока ходила в потрёпанной форме, которую ушивала сама, потому что на новую не было денег. У неё не было телефона — только старый плеер, который она слушала на переменах, закрыв глаза и покачивая головой в такт музыке. — Ты смотришь на неё уже десять минут, — раздался голос сзади. Я обернулась. Момо, моя одноклассница, стояла с чашкой кофе и жевала пончик. — Я просто задумалась, — сказала я. — О чём? — О том, как трудно быть незаметной, когда все на тебя смотрят. Момо не поняла. Она хихикнула и ушла. Я снова повернулась к Ноноке. Та закрыла шкафчик и пошла в класс. Её походка была лёгкой, почти танцующей — как будто она несла внутри себя что-то хрупкое. Что-то, что могло разбиться от одного неосторожного слова. --- Вторник. 16:00. Библиотека. Я пришла в библиотеку за час до неё. Нонока приходила сюда каждый день после уроков, садилась в дальний угол у окна и писала стихи. Не в тетрадь — на листках, которые потом прятала в карман. Я видела их краем глаза: неровные строчки, вырванные из школьных тетрадей, сложенные вчетверо. Сегодня я села за стол напротив её любимого места. Она пришла в 16:07, увидела меня и замерла. — Ой, — сказала она. — Извините. Я обычно здесь сижу. — Я знаю, — ответила я. — Садись. Она села напротив, неуклюже, чуть не задев локтем мою книгу. Её руки дрожали. Я молчала. Тишина давила на неё. — Вы… вы из параллельного класса? — спросила она. — Да. — Я вас видела. Вы всегда сидите у окна. — Я знаю. Она покраснела. Потом опустила глаза на книгу, которую я держала в руках. Это был старый сборник стихов Акутагавы. Не его рассказы — именно стихи, малоизвестные, почти забытые. — Вы читаете Акутагаву? — спросила Нонока. Её голос дрогнул. — Да. А ты? Она кивнула, быстро, судорожно. — Я… я люблю его стихи. Не рассказы. В стихах он другой. Мягче. Честнее. — «Стеклянный дождь на медленной струне», — процитировала я. Нонока подняла голову. В её глазах был ужас. — Это… это я написала. Не он. Откуда вы… — Я гуляю по школьному двору после уроков, — сказала я. — Иногда вижу, что ты пишешь на песке. Иногда запоминаю. Это была ложь. Крот сделал фотографии песочницы с дрона. Но Ноноке не нужно было это знать. — Вы запомнили мои стихи? — прошептала она. — Я запомнила их все. Те, что с прошлой недели. Нонока смотрела на меня так, будто я была призраком. Потом её лицо смягчилось. — Никто никогда их не читал, — сказала она. — Даже не знал, что они существуют. — Теперь знаю. Она вытащила из кармана сложённый листок. Протянула мне. Я взяла. Развернула. Бумага была старой, с мятыми краями. Строчки — неровными, карандашными, стёртыми на сгибах. Но слова были красивыми. О дожде, о стекле, о том, что «счастье — это когда ты просыпаешься и не боишься». Не о Харуки. О ней. — Это я написала в прошлую среду, — сказала Нонока. — У меня было плохое настроение. Мама ругалась. Сказала, что я зря трачу время на ерунду. Что стихи не прокормят. — Она не права, — сказала я. — Правда? — Ты пишешь хорошо. Лучше, чем некоторые известные поэты. Нонока покраснела. По-настоящему, до корней волос. — Спасибо, — прошептала она. — Я… я не знала, что в этой школе есть кто-то, кто понимает. — Понимает что? — Что такое быть бедной. И любить то, что никто не ценит. Я смотрела на неё. На её потрёпанную форму, на треснутые очки, на руки с обкусанными ногтями. Она была похожа на меня. Не внешне. Внутренне. — Почему ты не поступаешь в литературный кружок? — спросила я. — Они снобы, — ответила Нонока. — У них дорогие телефоны, модные сумки, они говорят о Бодлере на французском. Я не вписываюсь. — Ты не вписываешься не потому, что ты бедная. А потому, что ты их умнее. — Откуда вы знаете? — Я вижу твои стихи. Умные люди так не пишут. Нонока смотрела на меня. Её губы дрожали. — Вы не похожи на других, — сказала она. — Я знаю. — Почему вы заговорили со мной? Я задумалась. Правда? Потому что ты угроза. Потому что ты смотришь на Харуки. Потому что я хочу, чтобы ты исчезла. Но правду я не могла сказать. — Потому что я тоже пишу стихи, — солгала я. — И никто их не читает. Это была ложь. Я никогда не писала стихов. Но Нонока поверила. Ей хотелось верить. — Мы могли бы… — начала она и замолчала. — Что? — Показывать друг другу. Что мы пишем. Только друг другу. Я смотрела на неё. На её надежду. На её доверие. Она не знала, что я собираюсь уничтожить её. — Хорошо, — сказала я. Нонока улыбнулась. Впервые за всё время. Не стеснительно, не робко. Счастливо. — Завтра? — спросила она. — Завтра. Она встала, взяла свой рюкзак и ушла. Лёгкой, почти танцующей походкой. Я осталась одна. Стихи в руке. И ложь на губах. --- Вечер того же дня. Кабинет Ямаоки. 20:00. Я постучала. Вошла без приглашения. — Ты поздно, — сказал Ямаока, не поднимая головы от бумаг. — У меня был разговор. — С Нонокой? — Ты следил? — Догадался. У тебя такое лицо, будто ты только что заключила сделку с дьяволом. — Хуже, — сказала я. — Я заключила дружбу с ангелом. Он поднял голову. Снял очки. — Что ты задумала? — Ничего. Я просто хочу, чтобы она ушла. Без крови. Без скандала. Просто чтобы исчезла. — И для этого ты втираешься к ней в доверие? — Да. — Ты уверена, что это сработает? — Нет. — Тогда зачем? Я посмотрела на него. На его усталые глаза, на небритость, на очки, которые он вертел в руках. — Потому что она не враг, — сказала я. — Она жертва. Не Харуки. Своей жизни. Ямаока молчал. Потом кивнул. — Будь осторожна, Рэй, — сказал он. — Такие, как она, опасны не своей силой. Своей слабостью. Они притягивают тех, кто хочет спасать. — Я не хочу её спасать. — А кто хочет? Я не ответила. Вышла из кабинета. В коридоре было темно. Только аварийное освещение горело над дверями. Я смотрела на листок со стихами в руке. «счастье — это когда ты просыпаешься и не боишься». Нонока боялась. Я видела это в её глазах. Я тоже боялась. Только не того, что она. --- Конец главы 2.