Глава 3. Вестминстерский дворец

Вечерний ужин в Вестминстерском дворце. Солнце уже село за шпили соборов, и огромный зал для приёмов — с дубовыми панелями на стенах и тысячами свечей в хрустальных люстрах — наполнился золотистым, мерцающим светом. Слуги в ливреях Тюдоров — зелёное с белым — скользили между гостями, разнося блюда на серебряных подносах. Запахи жареного мяса, пряных соусов и свежей выпечки смешивались с ароматами ладана и духов. Во главе стола, на возвышении в три ступени, стоял трон отца Марии — массивный, из чёрного дуба, с высокой спинкой, украшенной резными драконами и розами. Сама принцесса сидела на нём с прямой, как струна, спиной, и её рыжие волосы под жемчужной сеткой отливали огнём в свете свечей. Платье она сменила на другое — тёмно-зелёное, с золотой вышивкой по вороту и рукавам, — и на шее у неё сверкала подвеска с сапфиром, подарок крёстного отца, Папы Павла III. На противоположном конце стола — для султана — был установлен такой же трон, но задрапированный алым бархатом с золотыми кистями. Сулейман восседал на нём с достоинством, которое не могла поколебать ни чужая страна, ни чужой обычай. Его кафтан сегодня был цвета индиго, расшитый серебряными полумесяцами, а на чалме горел изумруд величиной с голубиное яйцо. Справа от султана, на стуле, сидела Хюррем — в платье цвета спелой вишни, с диадемой, которая переливалась рубинами при каждом её движении и шелковом бледно-розовом платке, струящимся по её голове словно вторые волосы, он открывал лишь несколько рыжих прядей на лбу. Слева — Ибрагим-паша, великий визирь, в строгом чёрном кафтане с золотым поясом. Его лицо было бесстрастно, но глаза бегали по залу, отмечая каждую деталь — расположение стражи, количество слуг, лица английских лордов. Справа от Марии, как тень, сидел сэр Майкл Бауэрсэм. Он был в тёмно-синем камзоле без украшений, только серебряная цепь казначея на шее выдавала его ранг. Его лицо, обветренное и суровое, не выражало ничего, кроме внимания. Он ел мало, почти не пил и постоянно следил за османскими гостями. Слева от принцессы, на специально подставленном стульчике, сидела юная Елизавета — дочь Анны Болейн. Ей было десять лет. Рыжие волосы, заплетённые в две косички, обрамляли остренькое личико с глазами цвета грозового неба. Она сидела смирно, как и подобает принцессе, но её пальцы то и дело теребили край кружевного воротничка. Мария почти не смотрела на неё, но тарелка девочки была полна сладостей — явно по чьему-то распоряжению. Следом за Елизаветой сидел худощавый бледный мальчик. Принц Эдуард. Его темные кудряшки падали на глаза, скрывая синяки под глазами от бессонных ночей проведенных в лихорадке. Принц не славился отменным здоровьем и даже напротив, очень часто болел. И леди Луиза приставленная к нему, следила за тем чтобы мальчик плотно ел. По обе стороны от Ибрагима и Хюррем разместились шехзаде: Мехмед — рядом с визирем, Селим и Баязет — дальше, а Михримах — возле матери. А за ней и Махидевран султан , что недоверчиво косилась на придворных леди чье декольте было больше чем вырез рукава на локте. Джихангир же не присутствовал на ужине — он остался в покоях под присмотром лекаря, слишком устал после дороги. В середине стола, за низкими скамьями, сидели самые приближённые лорды и леди, верные принцессе: старый лорд отвечающий за реформы, несколько рыцарей из свиты сэра Майкла, графиня Солсбери, которая сегодня днём получила выговор, но не потеряла место, и другие. Все они старались не шуметь и следили за каждым словом Марии. Подали первое блюдо: густой суп из тыквы с имбирём, который здесь называли «потер». Османы пробовали осторожно — Сулейман одобрительно кивнул, Хюррем скривилась: для её вкуса имбиря было слишком много. Ибрагим не притронулся к супу, ожидая мяса. Второе блюдо было грандиозным: огромный паштет из трёх видов мяса — оленины, кабанины и говядины — запечённый в тесте с черносливом и изюмом. Слуги нарезали его перед гостями, и аромат пряностей поплыл по залу. — Ваше высочество, — начал Сулейман на французском, обращаясь к Марии, — мы впечатлены вашим гостеприимством. Даже в Стамбуле не каждый день отведаешь такого паштета. Мария улыбнулась — тонко, без толики тепла. — В Англии мы любим мясо, ваше величество. Наши луга тучны, а олени в королевских лесах — самые жирные. — Она сделала паузу. — Но я слышала, что в Стамбуле предпочитают баранину и сладости. — И то, и другое, — ответил Сулейман. — Но мы не чужды разнообразию. Торговля между нашими странами могла бы принести на ваши столы пряности, которых вы не видели. Шафран, корицу, мускатный орех. Мария уважительно кивнула. — Торговля — это основа процветания. Но я хотела бы говорить не только о специях. Габсбурги душат нас с моря. Их флот блокирует английские суда в Ла-Манше. — Габсбурги — наши враги, — вмешался Ибрагим, и его голос прозвучал жёстче, чем следовало. — Но мы не воюем с ними на вашей стороне из-за пряностей. Лорд Майкл, сидящий напротив, поднял взгляд. — Ваше превосходительство, — сказал он по-французски, и Ибрагим удивлённо повёл бровью — он понимал этот язык. — Никто не предлагает вам воевать бесплатно. Речь идёт о стратегическом союзе. Англия может предоставить Османской империи доступ к Атлантике. — Через враждебные порты? — усмехнулся Ибрагим. — Через Ирландию, — спокойно ответил Майкл. — Мы приведём её к покорности. И тогда ваш флот сможет базироваться на западе, угрожая Испании с тыла. Сулейман поднял руку, останавливая Пашу. — Дипломатия, — сказал он примирительно, — это искусство возможного. Мы обсудим детали завтра на совете. Сегодня — праздник. — Он поднял кубок с соком, так как не пил вино ввиду своей веры. — За здоровье принцессы Марии, надежды христианского мира и мудрой будущей правительницы Англии. Мария подняла свой кубок — с вином, каплю которого она осушила для вида. — За здоровье султана Сулеймана, тени Аллаха на земле, и за процветание его империи. Все тут же поспешили поднять свои кубки и выпили. Елизавета, сидевшая рядом с принцессой, отпила из своего маленького кубка сок и с любопытством уставилась на Мехмеда, который сидел напротив через два места. Он заметил её взгляд и улыбнулся — по-дружески, без задней мысли. Девочка покраснела и уткнулась в тарелку. Эдуард тут же наклонился к ней, прошептав что-то очевидно забавное, поскольку тут же получил по ноге от юной принцессы, под столом. Третье блюдо было рыбным — лосось в медово-горчичном соусе, запечённый с укропом. Хюррем, которая не притронулась к мясу, отломила кусочек и одобрительно кивнула. — Ваша кухня, ваше высочество, — сказала она по-итальянски, — сурова, но своеобразна. Я попрошу чтобы мои слуги записали рецепт этого соуса. — С радостью, хасеки, — ответила Мария, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на искренность. — Но я надеюсь, что во время вашего пребывания вы оцените и другие наши блюда. На десерт подали засахаренные фрукты, миндальные пирожные и марципан в форме замков. Михримах, сидевшая до этого молча, оживилась и взяла сразу два. Селим и Баязет, успевшие поссориться из-за ложки, теперь лениво ковырялись в пирожных, не сводя глаз с английских леди. Когда ужин подходил к концу, Мария обратилась к Сулейману: — Завтра в полдень я созову совет, ваше величество. Буду рада видеть вас и ваших советников. А сегодня — отдыхайте. Дорога была долгой. Она встала — и все гости поднялись вместе с ней. Елизавета соскользнула со стульчика и взяла Марию за руку. Эдуард сделал тоже самое, взяв левую руку Марии в свою бледную ладошку. Принцесса Мария на секунду замерла — непонятно было, хочет ли она отнять руки или оставить, — но потом всё же позволила Елизавете и Эдуарду держать её. — Прощайте до завтра, — сказала Мария, кивнула каждому гостю отдельно и вышла из зала в сопровождении сэра Майкла, юной Елизаветы и маленького принца. Когда дверь за ними закрылась, Сулейман повернулся к Хюррем. — Она сильная, — сказал он тихо. — Союз с Англией будет нам во благо. — Аминь, — ответила Хюррем, обвивая локоть мужа руками. Ибрагим, стоявший позади, смолчал. Его задумчивый взгляд был устремлён на дверь, за которой скрылась принцесса. А в коридоре Мария, отпустив руки Эдуарда и Елизаветы, быстро пошла в свои покои. — Подготовьте карты, — сказала она секретарю на ходу. — И принесите текст соглашения. Завтра будет долгий день. Она не обернулась. Не посмотрела ни на сэра Майкла, ни на детей, которые плелись следом, лишь спешила прочь, спотыкаясь на длинных юбках. Сжала кулаки и прошептала: — Не время для слабости. Никогда не время. --- Покои султана Сулейман хана и Хасеки Хюррем султан Они наконец остались одни. Слуги удалились, погасив половину свечей, и теперь комната жила своим тихим, уютным светом — отблески огня играли на дубовых панелях, на серебряных подсвечниках, на тяжёлых портьерах, которые не могли скрыть от взгляда огромное окно, выходящее на Темзу. За окном было черно, только кое-где мерцали огоньки лодок да фонари на противоположном берегу рисовали мокрые дорожки на воде. Хюррем сидела в кресле у камина, босая — она скинула туфли, едва за ними закрылась дверь, — и держала в руках бокал с тёплым молоком с мёдом, которое слуги подали по её просьбе. Её диадема уже лежала на столике, волосы распущены, и рыжие локоны рассыпались по плечам, поблёскивая в свете огня. Сулейман ходил по комнате — мерно, задумчиво, иногда останавливаясь у окна, чтобы разглядеть что-то в темноте, но больше для того, чтобы просто замереть на мгновение. Его кафтан он снял ещё в приёмной и теперь был в длинной белой рубахе и широких шароварах — так он одевался только на ночь, будучи в своих покоях. — Дерево здесь тёмное, — наконец сказал он, останавливаясь и проводя рукой по спинке стула, украшенной резными драконами. — И тяжёлое. В Стамбуле мы предпочитаем светлое — инкрустации, перламутр, цветы. А здесь — звери. Даже на стенах — звери. Вон, посмотри: олень и волк дерутся. — Это охота, — ответила Хюррем, лениво потягивая молоко. — Они ею помешаны. Даже на гобеленах изображают. А ты заметил, как они одеваются? У дам лифы такие узкие, что дышать нечем. А камзолы у мужчин — как панцири. — Зато золота не жалеют, — Сулейман подошёл к камину, сел в кресло напротив неё. — Я насчитал на одной графине пять колец и три броши. И все они — настоящие. — Бедные, но гордые, — усмехнулась Хюррем. — Так говорят о тех, у кого ничего нет, кроме амбиций. А у них амбиций немеренно, но вот ума...— она покачала головой. — Они как эти дубовые стулья. Красивые, но сесть неудобно. Сулейман наконец улыбнулся. — Вечер, однако, удался. Еда была своеобразной, но слуги внимательны, и ни разу никто не косился на наши одежды. — Он помолчал. — Кроме того лорда с красным носом. Он смотрел на твою диадему так, будто хотел её украсть. — Лорд Норфолк, — назвала Хюррем, поморщившись. — Ещё один. Принцесса его сегодня при всех осадила. Ты видел его лицо? — Конечно, — кивнул Сулейман. — Такое же, как у Хатидже, когда я сказал, что она не поедет с нами. Обида и страх, смешанные с надеждой на реванш. — О, Госпожа, — Хюррем отставила бокал и вздохнула. — Её мы оставили дома. Зато Махидевран привезли. А она даже слова за ужином не произнесла. Как думаешь, она обрадуется английской погоде? — Она обрадуется, если мы поселим её в самой сырой комнате, — усмехнулся Сулейман. — Но нет, я дал слово, что буду с ней справедлив. Она получит достойные покои. — Ты слишком добр, мой султан, — Хюррем наклонила голову, и её волосы соскользнули на одно плечо, открывая шею. — Но это одна из причин, почему я тебя люблю. Он протянул руку и коснулся её щеки — кончиками пальцев, почти невесомом и легко. — А ты, Хюррем, слишком часто споришь со мной. Но это — другая причина. Она рассмеялась — и её смех напомнил Сулейману о том что где бы он ни был, присутствие Хюррем заменяет ему родной дом. — Знаешь, что ещё я заметила? — спросила она, переходя на серьёзный тон. — Их слуги. Они не рабы. Они — свободные люди, которые служат за деньги. И уходят, когда хотят. — Мы не в Стамбуле, — напомнил Сулейман. — У них другие законы. — И нравы, — добавила Хюррем. — Та камеристка, что подавала мне молоко, сказала, что её муж работает в порту и они живут в своём доме. Своём доме! У неё есть свой дом, Сулейман. А она при этом — прислуга. — Ты удивлена? — Я поражена. У нас женщина, которая прислуживает во дворце, — либо рабыня, либо вдова, либо беглянка. А здесь — женщина с мужем и домом. И она просто...приходит и работает. Сулейман на миг задумался. — Мы могли бы перенять кое-что, — сказал он медленно. — Но не всё. Порядок, который веками устанавливали наши предки, нельзя ломать под влиянием одного путешествия. — Конечно, — согласилась Хюррем, придвигаясь ближе к огню. — Однако смотреть — полезно. Они замолчали придя к компромиссу. В камине треснуло полено, и сноп искр взлетел вверх, рассыпавшись золотым дождём. — Этот лорд, что сидел справа от принцессы, — снова заговорил Сулейман. — Майкл. Он похож на Ибрагима. Тот же цепкий взгляд. Та же манера не пить, когда все пьют. — Да, — согласилась Хюррем. — И принцесса на него полагается. Сильно. Я заметила, как она искала его взглядом, когда отвечала на мою реплику про рецепт соуса. — Ты поэтому спросила про соус? — А ты думаешь, мне действительно интересна их кухня? — Хюррем усмехнулась. — Я хотела посмотреть, как она реагирует на неожиданные вопросы. Она не растерялась. И Майкл подал ей знак — чуть заметный кивок, и она ответила именно так, как нужно. Словно они тренированная команда. — Как мы с тобой, — тихо сказал Сулейман, и в его голосе прозвучала гордость. — Как мы с тобой, — повторила Хюррем. — Только мы ещё и муж и жена. А они — кто? Говорят, он женат, но жена осталась в поместье. И детей нет. Только племянник. — Ты уже навела справки? — удивился Сулейман. — Эсма, — коротко ответила Хюррем. — Она подружилась с их старшей камеристкой за три часа. Женщины везде одинаковы, мой султан. Любят поболтать. Он покачал головой, встал и подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. — Дом из камня, — сказал он. — И это называется дворцом. У нас даже конюшни красивее. — Но у них есть свои прелести, — возразила Хюррем, подходя к нему сзади и кладя руки на плечи. — Взгляни на реку. Она широкая, тёмная, загадочная. И огни на той стороне — как светлячки. У нас так не бывает. — У нас есть Босфор, — напомнил он. — Босфор — это наш дом. А Темза — чужой, — она прижалась щекой к его спине. — Но иногда приятно побывать в гостях. Чтобы потом с удовольствием вернуться. Сулейман накрыл её руки своими. — Ты не устала? — Устала, — призналась Хюррем. — От этого воздуха. От этих голосов. От того, что всё не так, как я привыкла. Но завтра будет новый день, и мы начнём говорить о деле. А сегодня — только этот миг, моя любовь. Он повернулся, взял её лицо в ладони и поцеловал — легко, в лоб, в щёки, в кончик носа, как когда-то, в первые годы их любви. — Иди спать, — сказал он. — Я посижу у огня. Мне нужно подумать. — О чём? — О драконах на стульях. И о том, что их здесь слишком много для простой охоты. Она не стала спрашивать больше. Сняла с себя накидку, забралась под одеяло на высокой, неудобной кровати с балдахином, который пах лавандой — слишком сладко для её вкуса. Сулейман остался у камина, глядя на тлеющие угли. --- Покои Селима и Баязета располагались в восточном крыле дворца — две смежные комнаты, разделённые общей гостиной с камином. Видимо шутка удалась, раз двух вечно спорящих братьев поселили вместе. Здесь было теснее, чем в Стамбуле, но не беднее: стены обиты зелёным дамастом, полы застелены толстыми шерстяными коврами, а на окнах — тяжёлые портьеры с золотыми кистями. Братья, оставшись без присмотра вездесущей матери и властного отца, чувствовали себя почти свободными. Селим уже сбросил парадный кафтан и растянулся на софе, закинув ногу на ногу. Баязет всё ещё ходил по комнате, потягивая вино из кубка которое подавали за ужином, и которое он тайком прихватил с собой. — Ты видел эту блондинку? — спросил Селим, глядя в потолок. — Которая стояла справа от принцессы. В зелёном. — Их было три в зелёном, — лениво отозвался Баязет. — Уточни. — С длинной косой. И веснушками на носу. Она на меня смотрела весь ужин. — На тебя все смотрят, когда ты роняешь нож на пол, — усмехнулся Баязет, садясь напротив. Селим приподнялся на локте и бросил на брата недовольный взгляд. — У тебя нет вкуса. Ты всё время пялился на ту, что в красном. — В красном была фрейлина герцогини Самерсот. И я не пялился. Я изучал их манеры. — Баязет отпил глоток и поморщился. — Вино кислое. Как и их женщины. — Вовсе нет. Они свежие, как яблоки, — мечтательно протянул Селим, которому очевидно как и всякому юноше девятнадцати лет, ударило в голову лёгкое головокружение от женской красоты. — И одеты так, что видно каждую складочку. У наших девушек всё под семью покрывалами, а тут — никакого стеснения. — Стеснение, — передразнил Баязет. — Ты бы лучше учил английский, чем пялиться на вырезы. Отец сказал, что завтра на совете понадобится переводчик среди нас. Я выучил десять слов. А ты? — Я выучил, как сказать «вы прекрасны», — признался Селим с ухмылкой. — И этого достаточно. Баязет закатил глаза. Он не был ханжой — в Стамбуле у обоих были наложницы, и оба знали цену женской красоте. Но здесь, в чужой стране, он чувствовал себя неуверенно. Слишком много непонятного: обычаи, язык, даже запахи. А Селим, как всегда, плыл по течению, не задумываясь о последствиях. — А ты заметил, как они танцуют? — спросил Баязет, меняя тему. — После ужина, когда мы вышли в гостиную. Эти их медленные, скованные па... Как будто у них ноги примерзли к полу. — Это называется «вольта», — сказал Селим, и в его голосе прозвучало превосходство. — Я спросил у лорда-камергера. Мужчины поднимают женщин за талию и кружат. Довольно... интимно. — Интимно — это когда ты остаёшься с женщиной наедине. А не когда на глазах у пятидесяти пар глаз. — Ты просто завидуешь, что я заметил, а ты нет. — Я завидую твоей глупости. — Баязет допил вино и поставил кубок на стол. — Но одну вещь я заметил точно: принцесса не спускает глаз со своего Майкла. Интересно, что между ними? — Может, он её любовник? — предположил Селим, понизив голос. — Не говори глупостей, — Баязет поморщился, — он ей в деды годится. Да и он женат. — Женат? — Селим удивился. — Ты как узнал? — Кольцо у него на пальце дурень, — насмешливо пояснил Баязет, вставая и подходя к окну. — Да у них колец на пальцах больше чем самих пальцев — Селим зевнул. — Тебе показалось. — А вот и нет. Я в отличие от тебя подготовился к отъезду. Они носят кольца на безымянном пальце, когда женятся. У него такое есть. И вообще, мы здесь ради политики. — Мы здесь, — возразил Селим, — потому что отец приказал. И я намерен получить от этой поездки максимум удовольствия. Утром — завтрак, днём — охота, вечером — бал. А ты можешь сидеть в комнате и учить английские слова. Баязет промолчал. За окном, в лунном свете, он увидел, как два женских силуэта пересекли двор, направляясь к флигелю для прислуги. Один из них — та самая блондинка в зелёном. — Эй, — сказал он, оборачиваясь. — Кажется, твоя веснушчатая красавица идёт к чёрному ходу. Хочешь прогуляться? Селим мгновенно вскочил с софы. — Ты серьёзно? — Я серьёзно, но не оставлю тебя одного. Ещё натворишь дел. Братья накинули плащи и выскользнули в коридор, стараясь ступать бесшумно. Английская стража, дремавшая у лестницы, не обратила на них внимания — мало ли кому вздумалось прогуляться перед сном. Они вышли во внутренний двор, где пахло мокрой травой и конским потом. В дальнем углу, у фонтана с мраморной нимфой, стояла девушка в зелёном — действительно с длинной косой и веснушками. Она разговаривала с другой, в сером, но заметив двух темноволосых юношей в восточных одеждах, замолчала. — Ваши светлости, — произнесла она на ломаном французском, делая реверанс. — Мы не ожидали вас здесь. — А мы не ожидали вас, — ответил Селим, ступая вперёд с улыбкой, которую в Стамбуле называли «голодной». — У вас наверное красивое имя, госпожа? — Эмануэль, — тихо сказала девушка, опуская глаза. — Эмануэль, — повторил Селим, пробуя имя на вкус. — Как жемчужина. — Как цветок, — поправил Баязет, подходя ближе. — Напоминает белую лилию, скромную и прекрасную. Девушка покраснела — даже веснушки стали ярче. Её спутница, постарше и с более острым лицом, взяла её за руку и потянула в сторону. — Нам пора, милорды, — сказала она. — Уже поздно. — Проводить вас? — предложил Селим. — Не стоит, — отрезала старшая и увлекла Эмануэль прочь. — Как невежливо, — пробормотал Селим, глядя им вслед. — Мы всего лишь хотели познакомиться. — Ты хотел познакомиться, а она хотела сохранить свою репутацию, — заметил Баязет. — Здесь всё не так, как у нас. Здесь за поцелуй могут повесить. — Не преувеличивай. — Я читал их законы. Отцовский библиотекарь перевёл для меня. — Ты и это читаешь? — Селим удивился. — Я готовлюсь к тому, что когда-нибудь стану правителем, — с достоинством ответил Баязет. — В отличие от некоторых. — Станешь, если я сначала не займу трон, — парировал Селим, и в его голосе прозвучала привычная братская вражда. Но сейчас, в чужой стране, под чужими звёздами, ссориться не хотелось. Они помолчали, глядя на луну, которая здесь, в Англии, казалась выше и холоднее, чем над Босфором. — Пойдём, — сказал наконец Баязет. — Завтра рано вставать. — А ты заметил, — произнёс Селим, когда они уже шли назад, — что у этой Эмануэль глаза зелёные? — Заметил. — И волосы светлые. — Как у половины здешних женщин. — Но она... особенная, — вздохнул Селим. Баязет не ответил. Лишь закатил глаза, подумав что бок о бок с Селимом ему предстоит прожить ещё месяц, пока они не вернутся домой и каждый не отправится в свой санджак. Они вернулись в покои, где камин уже погас, и комнаты наполнились сыростью. Селим лёг в постель и долго ворочался, вспоминая веснушки и косу. Баязет сел за стол, достал бумагу и начал записывать английские слова — те, что успел услышать за ужином. — Безумие, — прошептал он, выводя буквы непривычным почерком. — Но интересное. Над Лондоном плыли облака, и в одном из окон Вестминстерского дворца ещё долго горел свет — то принцесса Мария заканчивала свои дела. А где-то в маленькой комнатке для фрейлин Эмануэль рассказывала подругам о встрече с двумя восточными принцами, и её щёки пылали до самого утра.