Глава 4. Пути господни неисповедимы

Покои маленькой Елизаветы находились в дальней части дворца — подальше от приёмных залов, ближе к женским покоям. Здесь было тише, стены украшали гобелены с единорогами и феями, а у кровати стояла клетка с канарейкой, подарком от старшей сестры. Девочке уже помогли раздеться и надеть ночную сорочку — длинную, белую, с кружевными манжетами. Её рыжие волосы, такие же, как у Марии, расплели и оставили свободными, и они рассыпались по плечам огненным водопадом. Камеристка, пожилая леди Элеонора, укрыла её одеялом, поставила на столик кубок с тёплым молоком и уже собиралась гасить свечи, когда дверь отворилась. На пороге стояла Мария. Она была в домашнем платье — тёмно-синем, без украшений, и её волосы, тоже распущенные, ниспадали до пояса. На секунду они с Елизаветой показались почти сёстрами-близнецами — одни и те же рыжие пряди, одни и те же голубые глаза, только у старшей — холодные, у младшей — ещё наивные, доверчивые. — Ваше высочество, — леди Элеонора присела в реверансе. — Я не ожидала... — Можете идти, — тихо сказала Мария. — Я побуду с ней. Камеристка ушла. Елизавета, до этого сидевшая смирно, вдруг заулыбалась — такой яркой, искренней улыбкой, что Мария на мгновение отвернулась. — Мария! — воскликнула девочка, забыв про титулы. — Ты пришла! — Я же обещала, — ответила старшая сестра, проходя в комнату и садясь на край кровати. — Сегодня был долгий день. Я не могла прийти раньше. Елизавета тут же придвинулась к ней, прижалась плечом, так что их рыжие волосы перемешались. — Мне сказали, что наши гости приехали с Востока, — зашептала она. — Они одеты в шелка. И у них есть сабля. — У них есть много чего, — ответила Мария, разглаживая простыню. — Ты их видела за ужином? — Да! — Елизавета закивала. — Тот, что сидел напротив меня, — он улыбнулся и Эдуард глупо пошутил! — девочка скривилась, словно действительно устала от глупостей младшего брата. – Но потом он смотрел только на тебя. — Ты наблюдательная, — сухо заметила Мария. — Мама говорила, что я умнее многих взрослых, — сказала Елизавета, и тут же прикусила язык, поняв, что упомянула запретное. Мария замерла. Её пальцы, гладившие простыню, остановились. Но она не рассердилась. Только спросила тихо: — Ты помнишь её? Елизавета опустила глаза. — Немного. Её улыбку и руки. Она пахла фиалками. Мария молчала долго. Так долго, что Елизавета испугалась — не ушла ли сестра. Но Мария сидела, глядя на канарейку в клетке. — Моя мать пахла розами, — наконец сказала она. — И была выше всех женщин в Европе. Её казнили не за измену, а за то, что она не родила сына. — Мою маму казнили, — прошептала Елизавета, и в её глазах заблестели слёзы. — Ей отрубили голову мечом. Я не видела, но мне рассказывали. Ей было всего тридцать пять. — Не надо об этом, — резко сказала Мария, и её голос дрогнул. — Мы не будем об этом. Она обняла сестру — порывисто, неуклюже, как будто делала это впервые. Елизавета уткнулась носом ей в плечо и заплакала — тихо, по-детски, скупыми слезами, которые не хотели показывать. — Я боюсь, — сказала девочка сквозь всхлипы. — Я боюсь, что ты тоже... что меня тоже... — Никто не тронет тебя, пока я жива, — сказала Мария, и в её голосе зазвенела сталь. — Ни тебя, ни твоего брата. Клянусь душой матери. Ты останешься принцессой Англии. И я сделаю всё, чтобы ты была счастлива. — Ты единственная, кто у меня есть, — прошептала Елизавета. Мария не ответила. Она гладила сестру по рыжим волосам, и в её глазах, таких холодных днём, сейчас стояли слёзы. Но она не позволяла им упасть. — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — спросила она, когда всхлипы стихли. — Эй, я уже не маленькая, — Елизавета подняла голову, вытирая нос рукавом сорочки. – Да ну? — Мария насмешливо улыбнулась. Елизавета колебалась всего несколько секунд прежде чем неуверенно кивнуть. – Ладно. Расскажи мне сказку. — Вот и славно, — Мария устроилась поудобнее, привалившись спиной к резной спинке кровати. — Жил-был лев. Он был королём всех зверей, но очень гордым и жестоким... Она рассказывала, и её голос, обычно резкий и командирский, стал мягким, почти нежным. Елизавета слушала, приоткрыв рот, и постепенно её веки тяжелели. — ...а единорог сказал: «Сила не в когтях, а в сердце, которое умеет прощать», — закончила Мария, когда девочка уже почти спала. — И лев заплакал. — Это грустная сказка, — пробормотала Елизавета, не открывая глаз. — Все сказки грустные, — ответила Мария. — Потому что жизнь грустная. Но это не значит, что в ней нет места радости. Она осторожно высвободила плечо, накрыла сестру одеялом, поправила подушку. Канарейка в клетке зачирикала тихо, как будто пела колыбельную. Мария постояла у кровати, глядя на спящую девочку — на её разметавшиеся по подушке рыжие волосы, на длинные ресницы, на пухлые губы, сложенные в улыбку. В этом лице, таком родном и таком чужом, было что-то от отца, которого она ненавидела. И что-то от неё самой. — Прости меня, — прошептала Мария одними губами. — Прости, что не уберегла тебя от правды. И что не могу заставить себя полюбить тебя так, как ты заслуживаешь. Она наклонилась и поцеловала сестру в лоб — сухим, целомудренным поцелуем. — Спи, Лиззи. Завтра будет новый день. Она погасила свечи, оставив только одну — у двери, чтобы девочке не было страшно. И вышла в коридор, где её ждал сэр Майкл. — Ваше высочество, — начал он. — Молчите, — сказала Мария, проходя мимо. — Не сейчас. Она пошла по длинному коридору, постукивая каблуками, и где-то в конце, у поворота, прислонилась к стене и дала себе волю — заплакала. Но всего на минуту. Потом вытерла лицо, поправила волосы и пошла дальше — к своим картам, к своим планам, к своей войне. А Елизавета спала в своей комнате, и ей снилось, что она бежит по зелёному лугу, а рядом бегут лев и единорог — и все они улыбаются. И мама, живая, с фиалками в руках, зовёт её, смеётся, кружится в вальсе. Но когда девочка просыпается утром, от этого сна останется только мокрое пятно на подушке и запах фиалок, который никто, кроме неё, не чувствует. Прежде чем зайти в кабинет, Мария всё же зашла в ещё одну детскую спальню, что находилась недалеко от спальни Лизаветы. Эдуард уже лежал на шелковых подушках и веки его подрагивали от беспокойного сна. Принцесса легонько провела ладонью по его мягким кудряшкам, закусила губу. Мальчик был больше похож на Джейн, чем на её отца или её саму. И вопреки этому, Мария пылала искренней сестринской любовью к младшему брату, испытывая материнский инстинкт каждый раз когда мальчик болел. Его мать была хорошей женщиной. Мария до сих пор испытывала благодарность к Сеймур, за то что смогла вернуться ко двору, к своей прежней жизни, к своей судьбе. Она вышла также бесшумно как и зашла, отдав нянечка Эдуарда распоряжение, дабы та принесла юному принцу сладости с утра и теплое молоко. --- Ибрагим-паша не спал. Он сидел у окна в своих покоях — небольшая, но удобная комната с видом на внутренний двор, где уже давно погасли все огни. За дверью, в соседней комнате, похрапывал его личный слуга, но Ибрагим не мог сомкнуть глаз. Слишком много впечатлений, слишком много информации, которую нужно было переварить, разложить по полочкам, сделать выводы. Он отставил кубок с вином и подошёл к столу, на котором лежали его записи — короткие заметки, сделанные на полях французского перевода английских придворных протоколов. Он водил пальцем по строчкам, вспоминая детали. «Дисциплина. Порядок. Каждый знает своё место», — думал он. В Османской империи тоже царил порядок, но иной — державшийся на страхе, на вековых традициях, на личной преданности султану. Здесь, в Англии, Ибрагим почувствовал нечто другое. Слуги не кланялись в пояс, не падали ниц, но двигались слаженно, без суеты. Лорды не перебивали друг друга, а если и спорили, то с холодной вежливостью, которая казалась оскорбительнее крика. И над всем этим — железная рука принцессы Марии, которая, как хороший капитан, управляла кораблём без лишних слов. «Ей бы родиться мужчиной, — подумал Ибрагим. — Была бы вторым Карлом. Или лучше». Но больше всего его заинтересовал сэр Майкл Бауэрсэм. Этот человек, сидевший справа от принцессы, почти не ел, не пил, не улыбался. Ибрагим заметил, как тот перехватывал взгляды Марии, как кивал ей, когда она сомневалась в ответе, как подсказывал жестом. И ни разу не повысил голос, не вмешался в разговор. «Он — её Ибрагим, — понял Паша. — Друг и советник. Но если так, то он опасен. Потому что такие люди верят только себе». Ибрагим провёл рукой по лицу. В комнате было прохладно — английские ночи даже летом давали о себе знать. Он накинул на плечи халат и снова подошёл к окну. Двор был пуст. Только стража — два солдата в красных мундирах — мерно шагала вдоль стены. Ибрагим наблюдал за ними несколько минут: они не курили, не переговаривались, не косились на окна гостей. Их шаги были размеренными, как у янычар на плацу. «С этой страной можно иметь дело, — решил он. — Но очень осторожно». Мысли его вернулись к ужину. Он вспомнил, как Мехмед смотрел на принцессу — неотрывно, с каким-то новым, незнакомым для шехзаде выражением. И как Мария — всего на миг, но Ибрагим заметил — задержала взгляд на наследнике. И тогда Паша почувствовал холодок в спине. «А что, если... — подумал он. — Что, если судьба этого союза решится не на совете, а в спальне?» Он отогнал эту мысль. Пока что — отогнал. Слишком много неизвестного. Принцесса горда, воспитана в строгих католических правилах. Шехзаде Мехмед — мусульманин, наследник империи. Им никогда не быть вместе. Но политика — искусство невозможного. И Ибрагим знал это лучше других. Он вернулся к столу, взял перо и начал писать — короткие заметки для себя, на турецком, но латиницей, чтобы никто из английских слуг не прочёл: «1. Мария доверяет Бауэрсэму. Нужно узнать о нём больше. В этом помогут фрейлины или её личный секретарь. 2. Елизавета и Эдуард — слабые места. Мария заботится о них, хотя и скрывает. Можно использовать в будущем. 3. Лорд Норфолк — потенциальный предатель. Нелюбим принцессой. Если случится война — он первый переметнётся. 4. Английская кухня — посредственная, но вино из Бордо неплохое. Взять бутылку для дальнейшего изучения.» Он усмехнулся последней строчке. Даже в чужой стране, он оставался собой. За стеной послышались шаги — кто-то прошёл по коридору, негромко переговариваясь. Ибрагим прислушался. Голоса были женские, и говорили они по-английски. Он разобрал только слово «султан» — его титул. «Сплетни, — подумал он. — Везде одинаковы». Он отложил перо, погасил свечу и лёг на кровать — узкую, с высокими столбиками по углам, совсем не похожую на его роскошное ложе в Топкапы. Но матрас был удобным, бельё — свежим, и тишина — непривычной. В Стамбуле ночью всегда слышны какие-то звуки: голоса муэдзинов, лай собак, крики торговцев вдалеке. Здесь тишина была мертвой. «Как на кладбище», — подумал Ибрагим и поёжился. Но заснул он быстро — слишком много сил отнял этот длинный, полный нового день. И во сне ему снилась Англия — не та, что он видел, а какая-то другая: зелёные холмы, замки на скалах, леди в белых платьях, танцующие под дождём. И принцесса Мария, которая смотрела на него своими голубыми глазами и улыбалась. Но улыбка её была холодной, как Северное море. Утром он проснулся затемно и первым делом написал набросок речи для завтрашнего совета. Англичане должны понять, что Османская империя — не просто торговый партнёр, а великая держава, с которой шутки плохи. И Ибрагим был готов доказать это. Словом, умом и, если понадобится, силой. Но прежде — завтрак. Говорили, что английские леди пьют чай с молоком по утрам. Ибрагим решил попробовать. В конце концов, дипломатия начинается с малого. Даже с чашки чая. --- Утро в Вестминстерском дворце началось с серого, моросящего дождя — обычного дела для Лондона. За высокими окнами струи воды рисовали разводы на стёклах, и в зале для завтраков, несмотря на камины, было зябко. Слуги натопили так, что воздух дрожал от жара, но сырость всё равно пробирала до костей. Гости собрались в малой столовой — камерной комнате с низким потолком и стенами, обитыми тёмно-зелёным сукном. Здесь было уютнее, чем в парадных залах: длинный дубовый стол, тяжёлые серебряные канделябры, простые глиняные тарелки для вторых блюд — в Англии даже знать предпочитала практичность показной роскоши. Мария пришла первой — в тёмно-сером платье с высоким воротником, рыжие волосы туго стянуты под жемчужной сеткой. Она выглядела бледнее обычного — то ли не выспалась, то ли тревожилась о чём-то. Сэр Майкл Бауэрсэм, седой и суровый, сидел уже на своём месте — справа от неё — и перебирал бумаги. — Ваше высочество, — сказал он негромко, когда она села, — гонец из Дувра прибыл. Говорит, что погода портится, но оставшиеся корабли султана уже вошли в гавань. Всё в порядке. — Спасибо, сэр Майкл, — кивнула Мария. — Позавтракайте с нами. Сегодня будет долгий день. Он молча положил бумаги в кожаный портфель и занял своё место. Вскоре вошли османские гости. Сулейман — в простом, но дорогом кафтане цвета слоновой кости, без чалмы (вместо неё — небольшая бархатная шапочка, расшитая жемчугом), Хюррем — в малиновом платье с меховой оторочкой, которое она надела, несмотря на ранний час, чтобы не замёрзнуть. За ней шла Махидевран, хранившая гордое молчание, на матери старшего Шехзаде было темно зелёное платье из бархата и несколько украшений в тон, однако женщина предпочитала кутаться в шелковый платок салатового цвета, и не смотреть на Хюррем. Мехмед, Селим, Баязет, Михримах и неизменно важный Джихангир не выпускающий книгу из рук, — все в парадных, но не слишком торжественных одеждах. Ибрагим-паша замыкал шествие, в чёрном кафтане с золотым поясом, с неизменным блокнотом в руке. — Доброе утро, ваше величество, ваше высочество, — Мария приветствовала гостей лёгким кивком. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули. У нас к завтраку подают простые блюда — мы не любим излишеств в столь ранний час. Сулейман сел на своё место — на возвышении, напротив неё — и с интересом оглядел стол. — Мы благодарны за любое угощение, ваше высочество, — ответил он по-французски. — В Стамбуле мы тоже не объедаемся по утрам. Чай, сыр, мёд, свежий хлеб. — Тогда вам понравится, — улыбнулась Мария и сделала знак слугам. На стол подали: овсяную кашу с мёдом, поджаренный бекон, яйца всмятку, свежеиспечённые булочки, масло, сыр чеддер (который османы пробовали впервые), варенье из апельсинов и огромный чайник с дымящимся напитком. Молоко и сливки стояли в серебряных кувшинах. Хюррем с любопытством взяла булочку, намазала маслом и вареньем, откусила. — Сладко, — сказала она по-турецки Сулейману. — И необычно. Мне нравится. — Главное, чтобы живот не болел, — усмехнулся Сулейман, пробуя сыр. — Терпимо. Кисловато, как айран. Мехмед молча пил чай с молоком, изредка поглядывая на Марию. Та разговаривала с Михримах о погоде — голос её был ровным и спокойным. Селим и Баязет, сидевшие рядом, оживлённо обсуждали вчерашних фрейлин, но вполголоса, чтобы отец не слышал. Михримах то и дело бросала взгляды на сэра Майкла — ей было интересно, почему этот пожилой человек не ест, а только пьёт чай и слушает. Ибрагим, напротив, вёл себя безупречно: отрезал маленький кусочек бекона, положил на хлеб, медленно прожевал, запил чаем. И при этом внимательно наблюдал за каждым движением принцессы. — Ваше высочество, — начал он, обращаясь к Марии по-французски, — скажите, вы всегда завтракаете так скромно? В наших дворцах утренний стол ломится от яств. — В Англии мы считаем, что утро — для дел, а не для чревоугодия, — ответила Мария, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Но если вы голодны, паша, я прикажу подать ещё. У нас есть жареные колбаски и кровяная колбаса. — Благодарю, достаточно, — вежливо ответил Ибрагим и вернулся к чаю. Разговор перешёл на общие темы: погода, корабли, разница в архитектуре. Мария была любезна, но сдержанна. Она почти не смотрела в сторону странного Османского принца, но тот заметил, как её пальцы на секунду замерли, когда он спросил о книгах в её библиотеке. — Я люблю читать, — сказал он на итальянском, поскольку знал его куда лучше, — Особенно исторические хроники. У нас в Стамбуле огромное собрание рукописей. — У нас тоже, — ответила Мария. — После завтрака я могу показать вам библиотеку. Если пожелаете. — С удовольствием, ваше высочество, — кивнул Мехмед, и в его глазах мелькнул интерес. Хюррем, сидевшая рядом, нахмурилась — она заметила этот обмен взглядами. Но ничего не сказала. Завтрак подходил к концу. Слуги уносили пустые тарелки, разливали по кубкам остатки чая, когда в дверь постучали — громко, настойчиво. Мария подняла бровь: этот стук был не для парадных приёмов. — Войдите, — сказала она. Дверь отворилась, и в зал вбежал пожилой человек в длинной мантии — личный лекарь короля, доктор Баттс. Он был бледен, запыхался, и его руки дрожали. — Ваше высочество, — воскликнул он, кланяясь так низко, что чуть не упал, — моя светлоликая Мадонна, простите, что прерываю... Мария поднялась с места, жестом остановив переводчика. Она поняла всё без слов. — Говорите, — приказала она по-английски, и гости замерли, не понимая языка, но чувствуя тревогу. Доктор подошёл к ней и, наклонившись к самому уху, что-то зашептал. Мария слушала, и её лицо, и без того бледное, стало ещё белее. Она кивнула, сказала что-то короткое в ответ — никто не расслышал. Гости переглянулись. Сулейман нахмурился. Хюррем подалась вперёд, пытаясь уловить хоть слово. Ибрагим, знавший несколько десятков английских слов (в основном военных и дипломатических терминов), напряг слух. Из шепота доктора до него долетели обрывки: «король... хуже... не встаёт... врачи бессильны...» Мария выпрямилась. — Прошу простить меня, — сказала она по-французски, обращаясь к гостям. — Неотложные дела требуют моего присутствия. Сэр Майкл, вы останетесь с гостями. Покажите им библиотеку, сад, что пожелают. Завтрак окончен. Она кивнула — коротко, не глядя ни на кого — и вышла из зала в сопровождении лекаря. Её шаги были быстрыми, но не суетливыми. Только сэр Майкл, знавший её много лет, заметил, как дрогнули её пальцы, когда она взялась за дверную ручку. Когда дверь за ней закрылась, в столовой повисла тишина. — Что случилось? — спросил Сулейман сэра Майкла по-турецки, и переводчик перевёл. — Королю стало хуже, — ответил Майкл, не вдаваясь в подробности. — Его величество болен уже давно. Принцесса должна быть рядом. — Надеюсь, он поправится, — сказал Сулейман, хотя в его голосе не было особой надежды. — Здоровье правителя — это здоровье страны. — Да, — коротко ответил Майкл и поднялся. — Если вы готовы, я проведу вас в библиотеку. Там тепло и есть на что посмотреть. Гости поднялись. Мехмед, выходя последним, бросил взгляд на дверь, за которой скрылась Мария. В его голове вертелись обрывки слов, которые он не до конца понял, но которые заставили сердце биться быстрее. «Король... хуже...» — повторил он про себя. — «Она сейчас одна». Но он ничего не сказал братьям. Только ускорил шаг, догоняя сэра Майкла, который уже вёл их по длинной галерее, заставленной портретами королей. А в покоях короля Генриха Мария стояла на коленях у его постели и держала его горячую, сухую руку. — Отец, — прошептала она, — я здесь. Не уходи. Я не прощаю тебя, но не уходи. Король не отвечал. Он уже не слышал её голоса. Он плыл где-то между жизнью и смертью, и врачи только разводили руками. Мария поднялась, вытерла слёзы и, повернувшись к камеристке, приказала: — Приготовьте чёрное платье. На всякий случай. И никому ни слова. Особенно гостям. Они не должны знать, как плох король. Им нужна сильная Англия. — Слушаюсь, ваше высочество, — камеристка поклонилась. По другую сторону сидела Екатерина Парр, нынешняя Королева-консорт. Женщина не стесняясь рыдала навзрыд, держа отца за руку и щебеча что-то на смеси итальянского и немецкого. – О мой дорогой супруг! — воскликнула Екатерина, спрятав заплаканное лицо в простыне на его кровати. О да, Королева горевала больше всех это уж точно. Хотя Мария предполагала что леди Парр просто боится упасть с высоты на которую так быстро взлетела и быть отправленной в ссылку, суровой дочерью своего больного супруга. Мария не стесняясь фыркнула, закатив глаза на очередной всхлип мачехи и вышла из покоев, где её лицо снова стало непроницаемым. Но в груди, где-то глубоко, ныло — то ли от давно забытого страха, то ли от застарелой обиды. Они ведь были когда-то дружны... Если бы однажды Мария не получила нож в спину от этой гнусавой твари. Обида всё ещё жгла лёгкие словно раскалённые угли. Женщина которой она впервые после смерти Сеймур решила довериться, предала её доверие словно оно не стоило и медяка. Она вернётся к гостям через час — как ни в чём не бывало, с улыбкой и холодной вежливостью. Но сейчас ей нужно было побыть одной. Хотя бы пять минут. --- Час спустя Мария вернулась. Её лицо было безупречно — ни следа тревоги, ни тени усталости. Только чуть более бледная кожа выдавала недавние переживания, но те, кто смотрел на неё, видели лишь принцессу — холодную и собранную, готовую как и всегда к новым свершениям. Она нашла гостей в большой галерее — длинном зале, стены которого были сплошь увешаны портретами английских королей и королев, от Вильгельма Завоевателя до Генриха VII. Сэр Майкл Бауэрсэм, исполняя роль гида, увлечённо рассказывал через переводчика о династии Тюдоров, показывая на полотна. Сулейман слушал с вежливым интересом, иногда задавая вопросы. Хюррем разглядывала лица — ей было любопытно, как здешние правители выглядят вблизи. Мехмед и братья скучали, но старались не подавать вида. Михримах задержалась у портрета Екатерины Арагонской — матери Марии, — вглядываясь в суровое, печальное лицо женщины, которую отверг король. — Ваше высочество, — сэр Майкл поклонился, заметив вошедшую принцессу. — Мы как раз дошли до истории вашего рода. — Прошу простить моё отсутствие, — сказала Мария, подходя к группе. Её голос прозвучал ровно, почти что безмятежно — Дела требовали моего внимания. Надеюсь, сэр Майкл не слишком утомил вас хронологией. — Напротив, — ответил Сулейман, слегка склоняя голову. — Мы узнали много нового. Ваша династия, хоть и молода, полна ярких событий. Английская история напоминает нашу — перевороты, войны, сильные личности. Мария улыбнулась — тонко, без толики тепла. — У нас и ваша история вызывает восхищение. Особенно завоевание Константинополя. До сих пор в Европе слагают легенды о Мехмеде Завоевателе. — Мой сын носит его имя, — заметил Сулейман, кивнув в сторону Мехмеда. — Я знаю, — Мария перевела взгляд на шехзаде. — И надеюсь, он достоин своего великого предшественника. Мехмед слегка поклонился, не сводя с неё глаз. Она выдержала его взгляд — секунду, другую — и отвернулась первой. — Позвольте показать вам остальное, — сказала она, делая приглашающий жест. — Вестминстерский дворец хранит много сокровищ. Не таких древних, как ваши, но дорогих нашему сердцу. Они пошли дальше: через тронный зал, где Мария кратко рассказала о коронациях, ведя гостей через комнату для советов с огромным дубовым столом, где завтра должны были начаться переговоры, через малую часовню, которую Хюррем разглядывала с особым интересом — христианские храмы всё ещё вызывали в ней смешанные чувства. — Здесь похоронен Эдуард Исповедник, — пояснила Мария, указывая на древнюю гробницу. — Он построил первую церковь на этом месте. — А ваша мать? — неожиданно спросил Ибрагим, и все обернулись. Мария помолчала. — Екатерина Арагонская похоронена в Питерборо. Я не смогла добиться её перенесения в Вестминстер. — В её голосе не было горечи — только сухая констатация факта. — Но это не помешало мне почитать её память. Ибрагим кивнул, не решив настаивать, поскольку уже получил ответ. Следом была библиотека — настоящая гордость дворца. Двухъярусное помещение с высокими окнами, где на дубовых полках теснились сотни томов в кожаных переплётах. Здесь пахло воском и старой бумагой, и даже Сулейман, привыкший к роскоши своей библиотеки в Топкапы, не мог скрыть одобрительного удивления. — У вас есть книги на арабском? — спросил Мехмед, проходя вдоль стеллажей. — Немного, — ответила Мария. — Мы приобрели их у венецианских купцов. В основном по медицине и астрономии. Если желаете, я покажу. Она подошла к дальней полке, сняла тяжёлый том с золотым тиснением и протянула шехзаде. Мехмед открыл книгу — это был трактат по анатомии, переведённый на латынь с арабского. — Удивительно, — сказал он. — Ваш народ интересуется науками. — Не так, как ваш, — признала Мария. — Но мы стараемся. Учёные Европы многому учатся у арабов. Их руки встретились на переплёте — случайно или нет. Мехмед убрал свою первым, но Хюррем, стоявшая неподалёку, заметила этот жест. Она переглянулась с Сулейманом, но оба промолчали. Затем была прогулка в саду — Мария настояла, несмотря на морось. Она накинула капюшон, и гости последовали её примеру. Сад был невелик, но ухожен: ровные дорожки, стриженые кусты, небольшой фонтан в виде дельфина. Английские розы цвели, несмотря на холод, и их запах смешивался с запахом мокрой листвы. — Мы сажаем розы в честь Белой и Алой розы, — объяснила Мария, показывая на клумбы. — Наш самый страшный конфликт, Война роз, закончился объединением двух династий. Теперь роза Тюдоров — бело-алая. — Как наш тюльпан, — заметила Михримах. — Он тоже символизирует объединение. И красоту, которая расцветает, даже когда вокруг война. Мария посмотрела на дочь султана с интересом. — У вас поэтический склад ума, госпожа. Вам бы писать стихи. — Я пишу, — призналась Михримах, чуть покраснев. — Но только в стол. Для себя. — Похвально, — кивнула Мария. Гуляя по саду, она рассказывала о королевских питомниках, о соколиной охоте — любимом развлечении отца, — о том, как здесь проводят летние праздники. Сэр Майкл шёл позади, не вмешиваясь, но внимательно следя за каждым словом. Когда дождь усилился, все вернулись во дворец. Мария пригласила гостей в малую гостиную — уютную комнату с камином, где слуги уже разливали чай и подавали печенье. — Совет начнётся в пять часов, — сказала она, садясь в кресло. — До тех пор вы можете отдохнуть или осмотреть дворец дальше. Я, с вашего позволения, займусь подготовкой документов. — Мы не будем вас задерживать, — ответил Сулейман. — Вы и так уделили нам много времени. — Это мой долг, — сказала Мария, вставая. — До вечера, ваше величество. Дамы и господа. Она кивнула каждому по очереди, и удалилась. Сэр Майкл остался с гостями — докладывать, показывать карты и отвечать на вопросы. — Она сильная личность, — сказал Сулейман Хюррем по-турецки, когда они остались вдвоём в отведённых им покоях. — Я бы сказал, слишком сильная для своих лет. — Сила не зависит от возраста, — ответила Хюррем, снимая мокрый капюшон. — У неё просто нет выбора. — Ты думаешь, она пойдёт на наш союз? — Она пойдёт, если он будет ей выгоден, — Хюррем подошла к камину, протянула руки к огню. — А вот заплатит ли она чем-то большим, чем бумаги... Посмотрим. Сулейман нахмурился. — Ты о чём? — Мехмед, — коротко ответила Хасеки, но в голове её зазвучала привычная тревога да сына. — Он молод, — отмахнулся султан. — Пройдет. — Пройдёт ли? — Хюррем обернулась. — Эта девушка — не наложница. Всё очень серьезно... — Не будем гадать, — перебил Сулейман. — Увидим. Они замолчали, глядя на огонь. Пока в другом крыле дворца Мария сидела над картами и торговыми соглашениями, а её рука то и дело поднималась к сердцу — туда, где под платьем висел миниатюрный портрет матери. Екатерина Арагонская смотрела с золотой рамочки строго и печально, и Мария не сдерживаясь с надрывом молила мать, опускаясь до шёпота: — Помоги мне, мама. Я не имею права на ошибку. Но портрет оставался всё так же молчалив.