Глава 5. Король мертв

Совет собрался в пять часов пополудни, когда лондонское солнце — бледное, как восковая свеча — уже клонилось к закату. Большой зал для заседаний, с высокими стрельчатыми окнами и дубовым потолком, освещали сотни свечей в массивных канделябрах. В центре стоял длинный стол, покрытый зелёным сукном, на котором разложили карты, свитки и чернильницы. Во главе стола, на резном кресле с гербом Англии, восседала Мария. На ней было по деловому простое чёрное платье с белым воротником — знак траура, который она ещё не объявила, но носила уже несколько дней. То ли это был объявленный бунт как обиженной принцессы, то ли обычная практичность случись что. Справа от неё — пустующее место которое обычно было предоставлено Королеве, хотя при её случае скорее Королю консорту. Однако ввиду ее не замужнего положения трон пустовал, а садить туда брата у Марии не было никакого желания. Каким-то шестым чувством она понимала, что сегодня в тронном зале должна быть единственная первая наследница. Мало ли. Рядом, на почётной скамье, — сэр Майкл Бауэрсэм, седовласый и непроницаемый, как статуя. Напротив, во главе другой стороны стола, сидел Сулейман — ему тоже поставили кресло с высокой спинкой, почти трон. Справа от него — сидел Мехмед, слева — Ибрагим-паша. Далее — другие шехзаде, а также приближённые лорды: Норфолк, Дадли, Пембрук и ещё с десяток знатных особ, преданных принцессе. Переводчик — молодой человек в чёрном камзоле — сидел с краю, хотя в нём не было особой нужды: Сулейман свободно говорил по-французски и неплохо понимал по-итальянски, Мария владела обоими языками в совершенстве, а Ибрагим, хоть и с акцентом, но изъяснялся на французском вполне сносно. Но этикет требовал присутствия переводчика, и он сидел, скучая, лишь изредка вставляя ничего не значащие фразы. — Итак, ваше высочество, — начал Сулейман по-итальянски, чтобы его слова звучали мягче, — перейдём к делу. Мои корабли доставили образцы товаров, которые Османская империя может поставлять в Англию: шёлк, пряности, фарфор, драгоценные камни, ковры. В обмен мы хотим получить доступ к английским портам в Атлантике, а также военное сотрудничество против Габсбургов. Мария слушала, наклонив голову, и в её глазах горел холодный, расчётливый огонь, призванный заполучить для себя как можно бо́льшую выгоду. — Ваше величество, — ответила она на французском — ловко лавируя между языками — доступ к портам — это не просто коммерция. Это база для вашего флота. Мы не можем отдать её просто за шёлк и пряности. Что вы предлагаете взамен на стратегическое партнёрство? Ибрагим, сидевший слева от султана, наклонился вперёд. — Финансирование, — сказал он по-французски, и словно в подтверждение понизил голос — Мы готовы инвестировать в английскую казну. Золотом. Серебром. Наличными деньгами, которые так нужны вам для войны с Испанией и для подавления мятежей в Ирландии. Сэр Майкл переглянулся с Марией, и уловив её одобрительный взгляд, кивнул. — Сколько? — спросил он. — Четыреста тысяч дукатов, — назвал сумму Ибрагим, глядя прямо в глаза Бауэрсэму. — В год. И в течение трёх лет. В зале прошелестели вздохи. Лорды переглянулись. Таких денег Англия не видела со времён союза с Испанией. — И в обмен? — спросила Мария, не дрогнув. — Постоянное представительство Османской империи в Лондоне, — сказал Сулейман. — Право на ремонт кораблей в английских доках. И военный альянс против Карла V. Ваш флот и наш — ударим по Испании с двух сторон. Мария встала, прошлась вдоль стола, касаясь пальцами карт. — Габсбурги не простят нам такого шага. Они объявят войну. — Они уже объявили её, — заметил Мехмед, нарушая молчание. — Только не вам, а протестантам. Но ваша Англия — между молотом и наковальней. Мы предлагаем вам третий путь — союз с могущественной империей, которая не требует от вас смены веры. Мария обернулась, и их взгляды встретились. — Ваш ум восхищает меня, Шехзаде, — тихо сказала Мария по-итальянски, чтобы слышали только те кто сидел ближе к ней. — Но Англия не может позволить себе роскошь доверять чужеземцам. Мы обожглись на испанцах, на французах, даже на собственной знати. — Не доверяйте, — ответил Мехмед. — Просто торгуйте с нами. А военный союз будет закреплён межкультурной дружбой, если понадобится. Все замерли. Мехмед не опустил головы, однако его лицо стало непроницаемым. Мария тоже не подала вида, что поняла его двусмысленный намёк. — Это предложение, ваше высочество? — спросила она у Мехмеда. — Возможность, — уклонился от прямого ответа Шехзаде. — Не более. Совет продолжался ещё около часа. Обсуждали маршруты торговых путей, размеры пошлин, обмен послами. Мария была резка, но не позволяла себе грубости. Ибрагим настаивал, хотя его голос и сочился приторной вежливостью. Сулейман же, был как и всегда величествен и спокоен. И в тот момент, когда лорд Дадли заговорил о налогах на ввозимые пряности, в дверь постучали — громко, требовательно, не в такт этикету. — Войдите, — сказала Мария, и её голос слегка дрогнул. Дверь отворилась. На пороге стоял доктор Баттс, личный лекарь короля. Его лицо было белым, как мел, руки дрожали, и он сжимал в них кожаный саквояж, из которого торчали склянки. — Ваше высочество, — произнёс он на ломаном французском, чтобы все поняли, и его голос упал до шёпота. — Моя светлоликая Мадонна... король... его величество... — он запнулся, сглотнул, протерев взмокший от пота лоб платочком. — Король Генрих Восьмой отошёл к Господу. Час назад. Мир его праху. В зале воцарилось гробовое молчание. Свечи, казалось, перестали потрескивать. Воздух застыл. Даже слуги у дверей замерли, боясь дышать. Мария стояла, глядя на лекаря пустыми глазами. Её лицо было белым словно она переборщила с белилами, но спина оставалась прямой, а плечи расправленными. Только пальцы, сжимающие край стола, побелели до синевы. Никто не знал, что сказать. Лорды смиренно опустили глаза. Переводчик открыл рот намереваясь сказать что-то , однако поспешно его закрыл. Сулейман медленно поднялся, и Мехмед последовал его примеру. Первым пришёл в себя сэр Майкл Бауэрсэм. Он встал, отодвинув стул и, не торопясь, опустился на одно колено — низко, словно перед алтарём. Его седая голова склонилась, и он произнёс твердым голосом, дабы все слышали: — Да здравствует королева Мария! Первая королева Англии, госпожа Ирландии и претендентка на французский престол. Да хранит вас Господь, ваше величество. За ним, словно волна, поднялись лорды. Норфолк, Дадли, Пембрук — все опустились на одно колено, касаясь пальцами пола. По залу словно ветер прошелестели беззвучный молитвы, то ли за упокой Короля, то ли за здравие новой Королевы. Однако Мария не смотрела на них. Она стояла, всё ещё глядя на дверь, где застыл лекарь, и её губы шевелились беззвучно. — Джентльмены, — наконец произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым, как сталь. — Совет окончен. Прошу всех удалиться. Никто не осмелился спорить. Лорды поднялись, неуверенно пятясь к выходу. Сэр Майкл остался на колене, пока не вышел последний советник. Сулейман, Мехмед и Ибрагим вместе с Селимом и Баязетом на лицах которых застыл шок, тоже двинулись к двери, но султан задержался на пороге. — Ваше величество, — сказал он по-итальянски, и в его голосе не было обычной холодной вежливости — только искреннее сочувствие. — Я потерял отца, когда был чуть старше вас. Мне знакома эта боль. Она не уходит, но учит нас быть сильнее. Мария подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не позволила ни одной упасть. — Благодарю вас, ваше величество, — ответила она. — Ваши слова многое значат для меня. Ибрагим, шедший следом за султаном, тоже поклонился — чуть ниже обычного. — Мои соболезнования, ваше величество, — сказал он по-французски. — Империя теряет великого правителя. Англия — своего короля. Но вы приобретаете корону. Он не добавил «и наше уважение», но это прозвучало в его голосе. Мария кивнула, и оба — султан и визирь — вышли, притворив за собой дверь. В зале остались только она и сэр Майкл. Тогда, когда затихли шаги, Мария позволила себе покачнуться. Всего на мгновение. Старый лорд, который знал её с рождения, вскочил на ноги и успел подхватить её под локти — осторожно и почтительно, как подхватывают хрупкую вазу. — Ваше величество, — прошептал он, — вы не одна. Я здесь. Мария опиралась на его руки — лишь на секунду, не больше. Глубоко вздохнула и выпрямилась. Затем заговорила, глядя в пустоту: — Отец умер. Я ждала этого дня десять лет. Боялась, ненавидела, молилась. А теперь... — она запнулась. — Теперь я не знаю, что чувствую. — Не нужно знать, — ответил сэр Майкл. — Нужно править. А чувства подождут. Она кивнула, отстранилась и поправила воротник. — Пришлите ко мне секретаря. И камеристку. Мне нужно сменить платье на более строгое. — Будет исполнено, — сэр Майкл поклонился и направился к двери. — Сэр Майкл, — окликнула она его уже на пороге. Он обернулся. – И... Проверьте как там Принц Эдвард. И пусть охрану у его покоев усилят. Никого не пускать, без исключений. Она медленно выпрямилась, словно прикидывая в голове план дальнейших действий. – Ваше величество, вы думаете..— Майкл шагнул ближе, понизив голос до шёпота, хотя в зале и так не было ни единой души, — что лорды могут присягнуть юному принцу, пока вы будете заняты? Мария вскинула подбородок, и во взгляде появилось что-то доселе незнакомое. Отчаянная жажда власти. Не для того она терпела столько лет унижения, чтобы отдать трон в руки пусть и любимому, но младшему брату который гулять до сих пор лишь в сопровождении нянек ходил. – Да милорд, я именно это и думаю. Вы хорошо знаете нрав этих перебежчиков, сегодня одна власть и они шелковые, но стоит ей пошатнуться и все они, от Норфолка до Дадли, не раздумывая переметнуться под лоно более сильной власти. Поэтому пожалуйста, следите за покоями Лизы и Эдди, пока я, не займу свой законный престол. Сэр Майкл помолчав с минуты, медленно кивнул и этим кивком словно снял с Марии тяжёлые оковы сомнений. – Как прикажете ваше величество, — он слегка склонил голову, отходя назад. – И сэр Майкл, — позвала его Мария, когда тот был почти в дверях. – Да, ваше величество? — Спасибо, — сказала Мария, и в её голосе прозвучала такая непривычная мягкость, что старый лорд на секунду растерялся. — За всё. За эти годы. За то, что верили в меня, когда никто не верил. Бауэрсэм не ответил, только уголки его губ вытянулись в подобие улыбки. Затем он поклонился и вышел. А Мария осталась одна в огромном зале, среди карт и свитков, при свете догорающих свечей. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном была Англия — её Англия. Туманная, мятежная, прекрасная. — Прощай, отец, — прошептала она. — Я буду лучше тебя. Я сделаю то, что не смог ты. Слеза всё-таки скатилась по щеке — лишь одна. Мария вытерла её тыльной стороной ладони и, расправив плечи, направилась к двери, чтобы встретить свой первый день в качестве королевы. --- Покои короля Генриха VIII опустели. Врачи ушли, слуги сновали молча, подобно теням, — выносили тазы с тёплой водой, меняли простыни, зажигали новые свечи. Тело короля, огромное, опухшее от водянки, лежало на широкой постели под балдахином, и его уже начали облачать в погребальные одежды — белую рубаху, пурпурную мантию, расшитую золотыми драконами. В комнате пахло ладаном, воском и ещё чем-то сладковато-приторным — бальзамирующими составами, которые приготовили королевские аптекари. Мария стояла в дверях, глядя на отца. Её лицо было неподвижным, но внутри всё дрожало. — Ваше величество, — тихо произнёс епископ Лондона, склоняясь перед ней. — Мы всё сделаем по обычаю. Завтра тело перенесут в часовню, где начнётся прощание. — Хорошо, — ответила Мария. — Оставьте меня с ним. Ненадолго. Слуги и священники вышли. Мария подошла к постели, опустилась на колени — не на подушку, прямо на холодный каменный пол. Взяла отца за руку — тяжёлую, неподвижную, с перстнем на безымянном пальце. Перстнем которым он подписывал смертные приговоры. Перстнем, которым обручился с её матерью, а потом с Анной Болейн, с Джейн Сеймур, с Екатериной Говард, с Екатериной Парр. — Ты был жесток, — прошептала Мария. — Ты унизил мою мать. Ты отрёкся от меня. Ты казнил моих друзей. — Она замолчала, сжимая его похолодевшие пальцы. — Но ты был моим отцом. И я прощаю тебя. Она поцеловала его руку и поднялась. В дверях, прижавшись к косяку, стояла Елизавета. Видимо, не считая её угрозой больше Эдварда, её лёгкой рукой выпустили из покоев. Девочка плакала — тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали, а по щекам текли слёзы. — Лиззи, — Мария подошла к ней. — Тебе не стоило приходить. — Он умер, — выдохнула Елизавета, и её голос сорвался. — Папа умер. — Да, — сказала Мария. — Папа умер. Она не стала говорить, что он был чудовищем, что уничтожил её мать своим равнодушием, что он казнил мать и самой Лизы, что он называл их незаконнорождёнными. Она просто обняла сестру и крепко прижала к себе, чувствуя, как девочка дрожит. — Не плачь, — прошептала Мария в её рыжие волосы. — Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Елизавета уткнулась носом ей в плечо и заплакала громче. Мария гладила её по спине, не говоря ни слова. Потом взяла за руку и увела из комнаты — прочь от запаха ладана, от свечей, от мёртвого короля, который лежал на своей постели и не мог больше ни обидеть, ни защитить. В коридоре их встретила леди Элеонора — камеристка принцессы. — Отведите принцессу в её покои, — сказала Мария. — Дайте ей тёплого молока с мёдом. И пусть спит сегодня с вами, если боится одна. — Слушаюсь, ваше величество, — кивнула старуха, забирая Елизавету. Девочка обернулась, посмотрела на Марию мокрыми глазами. — Ты придёшь? — спросила она. — Завтра, — ответила Мария. — Я приду завтра. А сейчас иди спать. Елизавета кивнула и ушла, держась за руку камеристки. Мария осталась одна. Она прислонилась спиной к холодной стене и закрыла глаза. Перед внутренним взором встали картины прошлого: мать, умирающая в изгнании; отец, требующий подписать Акт о престолонаследии, объявляющий её незаконнорождённой; Анна Болейн, насмешливая и красивая, которая называла её «маленькой принцессой-ублюдком», затем её кузина, что прожила в браке от силы полтора года, но тоже успела потрепать и без того расшатанные нервы Марии. И последняя. Екатерина Парр. Мерзкая предательница, которой собственное положение и статус оказался важнее доверия падчерицы, раз она нагло подставила Марию, спихнув на неё идею с заговором и попыткой очернить Королеву, слухами об изменах. Томас Сеймур. Мария рассмеялась, глухо, почти беззвучно. Разве этот ублюдок не был её любовником? Был. Конечно был. Но она предпочла достойной смерти, жалкие интриги, до которых как сама раньше думала Мария, та не опустится. Дурочка, купилась на вечера с обсуждением искусства и развесила уши. — Всё прошло, — прошептала Мария. — Я стала королевой. И теперь я буду править так, как должна была править моя мать. Я верну справедливость и истинную веру своей стране. Она выпрямилась, поправила платье и пошла в свои покои. Завтра начиналась новая жизнь. Завтра она примет присягу от лордов, отдаст распоряжения, успокоит двор. Но сегодняшний день был лишь для горьких слёз и невыносимой тоски. Но ничего страшного, она справится. По другому и быть не может. --- Коридоры Вестминстерского дворца в этот час были пустынны — только редкие свечи догорали в настенных канделябрах, да где-то вдалеке слышались шаги запоздавших слуг. Мария шла одна, не позволяя себе ни дрожи в коленях, ни комка в горле. Она уже взяла себя в руки — ровно настолько, чтобы дойти до своих покоев и там, за закрытой дверью, упасть лицом в подушку. Но только на минуту. Хотя может быть на час. Или до рассвета. На повороте в восточную галерею она почти столкнулась с Мехмедом. Шехзаде стоял у высокого окна, прислонившись плечом к холодному стеклу, и смотрел на тёмное небо. Услышав шаги он обернулся. В полумраке его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — тёмные глаза, твёрдая линия рта, но в углах губ застыла мягкость, которую Мария не замечала за ним прежде. — Ваше величество, — произнёс он по-итальянски, и его голос звучал тише обычного. — Я не хотел вам мешать. Просто не мог заснуть. Слишком много мыслей после сегодняшнего дня. Мария остановилась, внимательно смотря на лицо принца. В другое время она, возможно, прошла бы мимо, ограничившись холодным кивком. Но не сейчас. Сейчас она чувствовала себя разбитой, и любое проявление участия — даже от неверного чужака — казалось ей тёплой каплей в ледяной пустоте. — Шехзаде Мехмед, — ответила она, и её голос сел на последнем слоге. — Вы не вовремя. У нас в Англии не принято бродить по коридорам в час королевской скорби. — Простите, — он склонил голову, но не ушёл. Вместо этого сделал шаг вперёд — осторожно, как делают шаг к пугливому животному, застывшему перед ружьём охотника, — Ваш отец умер. Хочу выразить вам свои соболезнования. Я никого не терял и не могу представить как вам тяжело... Мария подняла на него глаза. Её взгляд был влажным, но скорее сухим — слёзы она уже выплакала, оставив глаза опухшим и красными. Внутри неё, где-то глубоко, шевельнулось что-то похожее на благодарность. — Спасибо, — сказала она просто, без обычной язвительности. — Ваши слова... они не лишены смысла. Однако... Отец не был для меня настолько важным человеком, как вероятно вы себе представляете. Я не злорадствую, но не ношу в себе тяжесть горя подобно... Его жене, — при упоминании Кэтрин, Мария позволила себе едва заметно скривить губы. Мехмед тактично промолчал, решив что дела внутри королевской семьи его точно не касаются. — Вы сильная женщина, ваше величество, — Мехмед улыбнулся уголками губ, — Сильная и добрая. Но я не хочу вас задерживать. Вам нужно отдохнуть. Он слегка поклонился — и отступил в сторону, давая ей дорогу. Мария сделала шаг, потом другой. Уже поравнявшись с ним, остановилась. — Шехзаде, — сказала она, не поворачивая головы. — Да, ваше величество? — Вы невыносимы. — В её голосе не было злости. Только усталая, смирившаяся тёплая усмешка. — Но сегодня я прощаю вам это. Она ушла, не оглядываясь. Мехмед остался стоять у окна, глядя ей вслед, пока её тёмный силуэт не растворился в полумраке коридора. Потом отвернулся к стеклу и коснулся лбом холодной поверхности. — Какая же ты... — прошептал он по-турецки, не подбирая слов. Звёзды над Лондоном были чужими, холодными, но почему-то именно сейчас они казались ему прекрасными. Как и эта женщина, которая только что прошла мимо, неся на плечах тяжесть целой страны. --- Утро после смерти короля выдалось серым и тихим. Дворец словно вымер — слуги передвигались на цыпочках, говорили шёпотом, даже лошади во дворе казались притихшими. Траур объявили незамедлительно: все окна завесили чёрным бархатом, зеркала укрыли крепом, а из высоких труб Вестминстера медленно поднимался дым — жгли старые постели и одежду короля, как того требовал обычай. В малой столовой, где ещё вчера шли оживлённые разговоры, сегодня царила гробовая тишина. Гости собрались рано — никто не спал этой ночью. Сулейман был в чёрном кафтане, без обычных украшений, только на чалме — скромная жемчужная брошь в знак уважения. Хюррем надела тёмно-фиолетовое платье с глухим воротником, а волосы убрала под чёрный платок, повязанный на восточный манер. Ибрагим-паша был в строгом чёрном сюртуке, без золотого пояса. Шехзаде и Михримах — тоже в тёмных одеждах, без блестящих безделушек. Селим и Баязет переговаривались вполголоса, стараясь не шутить за столом, как делали это раньше. Юный Джихангир, сидевший подле матери, носил на лице маску скорби, понимая в какую щепетильную ситуацию попали они все и старался не делать лишних движений — больная спина давала о себе знать. Мария вошла последней — в чёрном платье из тяжёлого бархата, с белым кружевным воротником, единственным светлым пятном во всём её облике. Рыжие волосы были туго стянуты под чёрной жемчужной сеткой, глаза — красные, но сухие. Она молча кивнула гостям и села на своё место — во главе стола, как подобало королеве, хотя утренний завтрак был неформальным. Однако кое-что всё же изменилось. Сегодня за столом впервые присутствовала жена почившего Короля. Глаза Кэтрин были устремлены лишь в пустую тарелку, а тонкие пальцы то и дело подносили платочек к влажным щекам. Говорили, она была сильно привязана к супругу и питала самые искренние светлые чувства. Странное совпадение что при этом у неё имелся любовник. Еду подали быстро и без излишеств: овсяная каша, чёрный хлеб, холодное мясо, чай. Никто не разговаривал. Даже Селим и Баязет, обычно не умолкавшие за едой, жевали молча, поглядывая на молчаливых лордов. Михримах время от времени бросала взгляды на Марию — в них читалось сочувствие, но она не решалась заговорить. Сэр Майкл Бауэрсэм сидел справа от королевы, тоже в чёрном, и лишь изредка подливал ей чай. Он не ел — только пил, и его лицо было таким же непроницаемым, как и всегда. Первым нарушил молчание Сулейман. Он отодвинул пустую тарелку, вытер губы салфеткой и сказал негромко, по-итальянски: — Ваше величество, позвольте ещё раз выразить вам наши соболезнования. Мы понимаем, что сегодня тяжёлый день. Если вы хотите отложить переговоры — мы подождём. Мария подняла на него глаза. В их глубине мелькнула благодарность. — Спасибо, ваше величество. Да, переговоры подождут. Сегодня — похороны. А завтра будет совет, как и планировалось. Англия не останавливается даже из-за смерти короля. — Достойно, — кивнул Сулейман. — Ваш отец воспитал сильную дочь. — Мой отец не воспитывал меня, — тихо возразила Мария, и в её голосе впервые за утро прозвучала горечь. — Меня воспитали моя мать, моя вера и мои враги. Она замолчала, поняв, что сказала лишнее. Но никто из гостей не подал вида, что услышал что-то неприличное. Одна лишь Екатерина бросила на падчерицу не читаемый взгляд, после чего получила в ответ суровый, пропитанный ненавистью взгляд от Марии. Завтрак закончился быстро. Мария поднялась, давая знак, что пора готовиться к похоронам. — Мы встретимся в часовне в полдень, — сказала она. — Сэр Майкл проводит вас. Она кивнула головой и вышла. В комнате снова повисла тишина. — Она держится молодцом, — тихо сказал Ибрагим Сулейману по-турецки. — Лучше, чем многие мужчины на её месте. — Женщины часто сильнее мужчин, — ответил Сулейман, глядя на Хюррем. — Нам бы это помнить почаще. Хюррем ничего не сказала, только положила руку на его ладонь — под столом, где никто не видел. --- В полдень колокола Вестминстера зазвонили — медленно и печально, отсчитывая последние минуты жизни короля. Процессия двинулась к часовне: чёрные плащи и чёрные перья на шляпах, чёрные ленты на мундирах. Площадь перед часовней буквально утопала во мгле. Мария шла впереди, запретив кому-либо вести её под руку. Сэр Майкл шёл позади, готовый в любую секунду подхватить её, если понадобится. Гости — Сулейман, Хюррем, Ибрагим, шехзаде, Михримах — следовали за лордами, соблюдая дистанцию. Для них отвели места в задних рядах, но Мария, заметив это, жестом пригласила их ближе — к самой гробнице. — Сегодня мы все равны перед лицом смерти, — сказала она, когда переводчик передал её слова. — Империи, королевства, титулы — всё прах. Остаётся только память. Она перекрестилась, опустилась на колени, и все последовали её примеру — даже османы, которые не молились христианскому Богу, но стояли молча, опустив головы, в знак уважения к чужой скорби. Елизавета, стояла рядом с Марией — в чёрном платьице, бледная как смерть, но не плакала. Её рука вцепилась в юбку старшей сестры, и та не отнимала её. С другой стороны с ноги на ногу переминался Эдуард, то и дело всхлипывая и вытирая нос маленьким кулачком. Он не позволял себе цепляться за юбку старшей сестры подобно Елизавете, хотя был младше. Почему-то уже в столь нежном возрасте, принц понимал что должен стать опорой для любимых сестёр. Мария невесомо гладила его по кудряшкам, когда они наконец встали, слушая слова священника о праведности. Похороны закончились после полудня. Тело короля опустили в склеп, и колокола умолкли. Мария первой вышла из часовни, не оглядываясь. Её ждали дела — тысячи дел. Англия получила новую королеву. И эта королева не собиралась жалеть себя. — Сэр Майкл, — сказала она на ходу, — после обеда я приму послов. А вечером — краткий совет. Гости пусть отдыхают. Завтра продолжим. — Слушаюсь, ваше величество, — поклонился старый лорд. Мария подошла к гостям, которые ждали её у выхода. — Спасибо, что пришли, — сказала она просто. — Мне было важно, чтобы вы были здесь. Завтра утром — завтрак в обычное время. А потом — совет. Всего доброго. Она кивнула каждому и ушла — быстрым, твёрдым шагом, не оставляя места для сочувствия. А за ней словно оловянные солдатики, шли Эдуард и Елизавета, позволяя себе ронять слёзы в присутствие сестры. Хюррем смотрела ей вслед. — Бедная девушка. Дай Аллах ей сил и терпения. Она взяла мужа под руку, и они направились к выходу из часовни. А Мехмед всё смотрел на дверь, за которой скрылась Мария, и думал о том, что взрослая жизнь, это не только свобода, но ещё и ответственность за то, какой эта свобода будет. Дождь над Лондоном кончился. Сквозь разрывы в тучах пробилось солнце — бледное, но уже упрямо сверкающее через непроглядную пелену. И в его лучах чёрные знамёна на башнях Вестминстера казались не такими уж мрачными.