Глава 7. Да здравствует Королева!

Колокола Вестминстера зазвонили ровно в полдень. Их голоса — низкие, медные, наполненные торжественностью — разносились над Лондоном, заглушая крики чаек и шум приливной Темзы. Город словно замер, в ожидании великой церемонии. Лавки закрылись, рынки опустели, даже собаки, казалось, притихли, чувствуя величие момента. Процессия двинулась от дворца к аббатству по ковровой дорожке, усыпанной лепестками роз — белых и алых, в память о Войне роз, которую закончил дед королевы, Генрих VII. Первыми шли монахи в чёрном и белом, с кадилами, из которых струился ладан. За ними — епископы в золотых ризах, с посохами, сверкавшими на солнце. Затем — лорды и герцоги, в алых мантиях поверх доспехов, с гербами на плечах. Их жёны и дочери — в бархатных платьях, с высокими шапками, из-под которых струились вуали. И наконец — она. Мария Тюдор шла босиком по холодным камням, ведь так требовала традиция. Её рыжие волосы были распущены и струились по спине огненной рекой. Поверх них была простая белая рубаха, как символ невинности, а поверх неё — мантия из золотой парчи, настолько длинная, что её несли шесть фрейлин: три справа и три слева. Хвост волочился по ковру словно павлиний, сверкая вышитыми драконами и розами. На голове у неё пока не было короны — только тонкий золотой обруч, поддерживающий вуаль. Глаза устремлены вперёд, на двери аббатства, где ждал архиепископ Кентерберийский с Евангелием в руках. За ней, на почтительном расстоянии, шли сэр Майкл Бауэрсэм — в чёрном бархате, с цепью десницы на шее, — и послы иностранных держав. Впереди всех гордо вскинув подбородки шли османские гости. Сулейман был в золотом кафтане, расшитом изумрудами, и его чалма сверкала на солнце так, что лондонцы щурились. Хюррем — в тёмно-красном бархате с горностаевым воротником, словно королева. Мехмед был в тёмно-синем кафтане с серебряной вышивкой, его лицо было серьёзно, почти сурово, но на самом деле то была лишь маска — под которой скрывалось нешуточное волнение. Селим и Баязет шагающий бок о бок, временно позабыли о братской вражде, сойдясь во мнении что церемония и впрямь оказалась величественной. Они были в богато расшитых кафтанах и чалмах на головах. Селим был в зелёном, цвете что отлично сочетался с его рыжей макушкой и лёгкой щетиной. Баязет в лиловом, тоже отлично подходившем ему цвете. Михримах как и подобает принцессе была одета в лёгкое нелесно-голубое платье, что выгодно подчёркивало фигуру, приоткрывая тонкие ключицы, однако те были прикрыты шелковым платком, как и макушка, на которой была закреплена высокая сложная причёска, угадывающаяся под голубым платком. Ибрагим-паша как и всегда в чёрном, цвете его личной трагедии и недосказанном монологе в голове, однако сегодня на его поясе висела золотая цепь как знак высокого ранга. Он шёл, не поднимая глаз, но запоминал каждую деталь: расположение стражи, лица епископов, то, как сэр Майкл иногда касался локтя королевы, поддерживая её невидимо. Процессия вошла в аббатство, и даже османы, привыкшие к великолепию Айя-Софии, замерли. Тысячи свечей горели в хрустальных люстрах, отражаясь в золотых иконостасах. Витражи — синие, красные, зелёные — отбрасывали на пол цветные тени, словно они все оказались в раю. Высоко под куполом витал запах ладана, смешанный с ароматом лилий. Мария подошла к алтарю и опустилась на колени перед архиепископом — высоким, худым стариком с остроконечной бородкой. Он говорил на латыни, и переводчик тихо шептал гостям, не знавшим этот язык, за исключением пожалуй, самого султана, «...помазываю тебя елеем святым, как помазаны были цари древние...» Он взял золотую ложечку с елеем и помазал её: на лоб, на грудь, на кисти рук. Мария не вздрогнула, только её губы шевелились в молитве. Затем её проводили к трону — высокому креслу из чёрного дуба, с гербами Англии и Франции, ведь на французский престол Мария всё ещё претендовала. На подушках лежали скипетр и держава что были символом власти над землёй и церковью. — Вы, Мария, принимаете этот скипетр, — продолжал архиепископ, — и эту державу, чтобы править справедливо, защищать слабых, карать виновных. — Принимаю, — ответила Мария, придав голосу уверенности. Она взяла скипетр — длинный золотой жезл с голубем на вершине, — и державу — шар, усыпанный сапфирами и жемчугом. В её руках эти символы выглядели так, словно она с ними и родилась. Хотя пожалуй так оно и было. Архиепископ подал знак. И тогда на подушке, украшенной соболем, внесли корону. Это была не та корона, которую носили её предки, а новая, сделанная специально для Марии, потому что она была первой женщиной-монархом в полном смысле слова, не регентом и не со-правительницей. Она весила почти пять фунтов — золото, рубины, сапфиры, изумруды, жемчуг — и сверкала так, что на неё больно было смотреть. — Аллах помилуй, — прошептал Селим, забыв о приличиях. — Тс-с, — шикнул на него Баязет, но сам тоже не мог отвести взгляд. Архиепископ поднял корону высоко над головой Марии, чтобы все видели, и опустил на её рыжие волосы. — Да здравствует королева! — возгласил он. — Да здравствует королева! — повторили епископы. — Да здравствует королева! — закричали лорды, и их голоса подобно волнам, разнеслись по аббатству. Мария медленно встала. Корона сидела на её голове как влитая — не слишком тяжело, но и не слишком низко. Скипетр и держава лежали в её руках, и она смотрела на них почти с удивлением — как на заслуженную награду. Вскоре наступила очередь присяги. Первым подошёл сэр Майкл Бауэрсэм. Он опустился на колени перед троном, коснулся рукой протянутого скипетра и произнёс громко, чтобы слышали все: — Я, Майкл Бауэрсэм, лорд-канцлер и десница её величества, клянусь быть верным королеве Марии, защищать её от врагов внешних и внутренних, не щадя жизни своей. Да поможет мне Бог. — Принимаю, — сказала Мария, и он поцеловал её руку. За ним потянулась бесконечная вереница лордов и герцогов. Норфолк, Дадли, Пембрук, Саффолк, Кристофф, Чемберлен, Мановски, и все остальные — каждый опускался на колено, касался скипетра, произносил клятву. Жёны и дочери лордов тоже присягали, но им достаточно было реверанса и тихого слова. Елизавета, маленькая принцесса, подошла почти последней. Она была в белом платье, с рыжими волосами, заплетёнными в две косы, и её глаза блестели от слёз. — Я, Елизавета Тюдор, принцесса Уэльская, — произнесла она детским, но твёрдым голосом, — клянусь быть верной сестре моей королеве Марии, служить ей и повиноваться. Да поможет мне Бог. Мария протянула ей руку, и Елизавета поцеловала её — нежно, как целуют мать, которой уже давно нет. Последним подошёл маленький Эдуард. Принц опустился на одно колено, взяв в маленькие ладошки руку сестры и звонким, но твердым голосом произнес: – Я, Эдуард Тюдор, принц Уэльский, клянусь быть верным своей сестре, моей Королеве Марии, служить ей верой и правдой и повиноваться её воле беспрекословно. Да поможет мне Господь в этой великой миссии. Он поднес бледную ладонь Марии к лицу и коротко прикоснулся губами, получив одобрительный взгляд от сестры. Вставая, мальчик позволил себе улыбнуться, так чтобы это узрела лишь Мария и поклонившись, отступил к остальным, заняв место рядом с Елизаветой. Когда присяга закончилась, Мария поднялась с трона и направилась к выходу из аббатства. Там, за дверями, ждал народ — тысячи лондонцев, заполнивших площадь от Вестминстера до самого Тауэра. Они теснились на крышах, на балконах, на деревьях, лишь бы увидеть свою королеву. Двери распахнулись, пропуская вперёд свою новую Королеву. Солнце — настоящее, не аллегорическое — ударило в глаза. Мария вышла на паперть, и толпа взорвалась криком. — Да здравствует королева Мария! — Благословенная Мадонна! — Надежда Англии! Её имя скандировали мужчины и женщины, старые и молодые, богатые и бедные. Какая-то старуха протянула ей букет полевых цветов, и Мария, нарушив протокол, взяла его и прижала к сердцу. — Бог с вами, — сказала она негромко, но её голос разнёсся в тишине, которая наступила на секунду. — Бог с вами, народ мой. Я не подведу вас. И толпа заревела вновь. Османские гости стояли на ступенях аббатства, смотря на это море голов, на эту радость, на эту веру. — Они её любят, — тихо сказала Хюррем Сулейману. — И она похоже что тоже. Это невероятное зрелище. — Да, — ответил султан. — Невероятное. Мехмед стоявший поодаль, с интересом поглядывал на толпу скандирующую имя Марии. Это не то чтобы было в новинку для Шехзаде, однако даже его отца, в родном Стамбуле, не так громко встречали. Он посмотрел на Марию — её профиль на фоне серого лондонского неба гордо сверкал улыбкой, которая была шире, чем он когда-либо видел. Османский принц улыбнулся. Юная Королева наверняка упивалась триумфом, а Мехмеду эта картина, почему-то очень нравилась. — Аллах с тобой Королева. И твой бог наверное тоже, — сказал он так тихо, что никто не услышал. Коронация закончилась. Процессия двинулась назад, во дворец, где ждал банкет. Но народ всё ещё стоял на площади, кричал и бросал вверх шапки. А над Лондоном, разгоняя тучи, сияло солнце — такое яркое, будто само небо благословляло новую королеву Англии. И Мария, идя по ковровой дорожке, позволила себе улыбнуться — широко и открыто подобно ребёнку. «Мама, — подумала она, — ты видишь? Я сделала это. Я стала королевой. И я не подведу тебя». Слёзы навернулись на глаза, но она сдержала их. Сегодня должна быть только радость. А завтра начнутся реформы. И конечно, возвращение Англии её истинного величия. --- После коронации Вестминстерский дворец преобразился. Чёрный траурный креп исчез, сменившись алым бархатом и золотой парчой. Тысячи свечей горели в хрустальных люстрах, отражаясь в натёртых до блеска дубовых полах. Из кухонь доносились запахи жареного мяса, шафрана, корицы и апельсинового цвета — повара трудились не покладая рук. Королева Мария вошла в большой приёмный зал, и слуги, выстроившиеся вдоль стен, преклонили колени. Главный дворецкий, мистер Говард, шагнул вперёд и громко провозгласил: — Да здравствует её величество королева Мария, благословенная Мадонна, надежда Англии, защитница веры! Слуги хором повторили: — Благословенная Мадонна! Благословенная Мадонна! Голоса эхом разнеслись по анфиладе залов, и Мария, привыкшая к титулам, всё же чуть заметно покраснела. Она шла медленно, величественно, и её длинная мантия струилась за ней, как золотая река. Рыжие волосы уже были собраны в высокую прическу с начёсом на лбу, а корону сменила лёгкая диадема, которая не была слишком тяжёлой ношей для банкета, в отличие от возложенной на неё короны в аббатстве. Сэр Майкл Бауэрсэм, её верная десница, шёл чуть позади, зорко оглядывая толпу гостей. Их было много — сотни, если не тысячи: английские лорды и леди, послы Франции, Шотландии, Португалии, Венеции, Флоренции, представители германских княжеств и, конечно, османские гости. Банкетный зал, куда они вошли, был украшен с королевской роскошью. Длинные столы, накрытые белыми скатертями, ломились от серебряных блюд. Между ними оставили проход для слуг и для королевского шествия. В конце зала, на возвышении, стоял трон Марии, а рядом — места для самых почётных гостей: с одной стороны — сэр Майкл и епископ Лондонский, с другой — султан Сулейман и его жена, далее — шехзаде и Михримах султан, Ибрагим-паша. — Ваше величество, — шепнул сэр Майкл, когда Мария села, — папский легат ожидает аудиенции. Он привёз дары. — Зовите, — кивнула Мария. В зал вошёл монсеньор делла Торре — дородный итальянец в красной мантии, с крестом на шее. Он отвесил глубокий поклон и произнёс на латыни речь о верности Англии Святому Престолу, о том, что Папа Павел III, крёстный отец Марии, скорбит, что не может присутствовать лично, но шлёт своё благословение и дары. — Примите, ваше величество, — он протянул шкатулку из слоновой кости, инкрустированную золотом. — Здесь мощи святого Эдуарда Исповедника, вашего предка. Папа надеется, что они принесут удачу вашему правлению. Мария приняла шкатулку, поцеловала её и передала капеллану. — Благодарю его святейшество, — сказала она громко. — Передайте, что Англия остаётся верна Риму и что я буду рада видеть его святейшество в Лондоне, когда позволит здоровье. Легат удалился, уступая место другим дарителям. Первыми подошли английские лорды. Норфолк, с лицом, не выражавшим ничего, кроме наигранной преданности, подарил королеве рубин размером с голубиное яйцо — фамильную драгоценность, которую его род хранил сто лет. Мария поблагодарила холодно, но рубин приняла. Герцог Саффолк преподнёс охотничьего сокола в золотых колодочках — птица била крыльями, и королева велела унести её в соколиный двор. Герцог Пембрук — манускрипт на латыни, жизнеописание короля Артура, с миниатюрами, выполненными самим Гольбейном. Граф Кристофф преподнёс дорогие ткани и шелка, а лорд Дадли решив отличиться, подарил Королеве пару арабских скакунов, вероятно выкупив их у кого-то за баснословные деньги. Леди и фрейлины дарили вышитые платки, духи в хрустальных флаконах, чётки из янтаря. Мария улыбалась каждой, находила доброе слово, но сэр Майкл, стоявший рядом, замечал, как она устала. Наконец подошли османские гости. Сулейман, величественный словно каменное изваяние, протянул королеве бархатную подушку, на которой лежал расшитый шёлком Коран — не для чтения, а скорее как артефакт. — Это не священная книга для вас, — сказал он на французском, — но шедевр нашего искусства. Пусть он напоминает вам о далёкой стране, которая хочет быть вашим другом. Мария приняла подарок, велела поставить его в библиотеку. — Ваше величество, — ответила она, — я сохраню его как символ вашего уважения. И надеюсь, что наше соглашение принесёт мир обеим державам. Хюррем подарила ей шкатулку с драгоценностями — тонкой работы, с эмалью и жемчугом. И шепнула по-итальянски, так, чтобы не слышали другие: — Вам идёт быть королевой. Но не забывайте, что женщина остаётся женщиной. Берегите сердце. Мария подняла бровь, но ничего не ответила. Мехмед, когда подошла его очередь, протянул королеве кинжал — дамасская сталь, рукоять из слоновой кости, ножны с бирюзой. — Для защиты, ваше величество, — сказал он на ломаном французском. — Королеве нужен не только скипетр, но и меч. Мария взяла кинжал, вытащила лезвие на дюйм — сталь блеснула, как зеркало. — Спасибо, шехзаде, — ответила она, и в её голосе послышалась лёгкость. — Надеюсь, мне не придётся им пользоваться. Но я сохраню его на всякий случай. Она вернула кинжал камеристке, и Мехмед, слегка поклонившись, отошёл. Ибрагим, стоявший за ним, ухмыльнулся про себя — подарок был хорошим и со смыслом. Селим и Баязет подарили по двум персидским коврам — те были настолько большими, что каждый несли четыре слуги. Михримах преподнесла вышитую золотом вуаль, которую Мария тут же накинула на плечи. — Это вам для красоты, — сказала она по-французски. — У нас женщины носят такое на праздники. — Вы очень добры, — ответила Мария, и в её голосе впервые за день прозвучало что-то тёплое. Последним вышел Джихангир, протягивая Марие сборник газелей в инструктированной золотом и рубинами по бокам — обложке. Он слегка поклонился, так как не мог напрягать спину, а затем занял место рядом с сестрой. Когда дары кончились, начался банкет. Слуги разносили блюда: лебедя в перьях, запечённого целиком — его подали на золотом блюде, с расправленными крыльями. Павлинов в соусе из граната, фазанов в вине, осетра в шафране. Тысячи пирожков — с мясом, с рыбой, с овощами, со сладкой пастой из миндаля. И, конечно, десерты: марципан в виде замков, засахаренные фрукты, пирожное «бланманже» — молочный пудинг с миндалём и розовой водой. Сулейман попробовал лебедя и вежливо кивнул — мясо было суховатым, но он не подал виду. Хюррем предпочла рыбу, а Мехмед — павлина. Селим и Баязет набросились на пирожки, за что получили укоризненный взгляд матери. Джихангир вовсю пробовал европейские сладости, пользуясь тем что находится вне поле зрения опекающей матери. Вина лились рекой — бордоское, бургундское, рейнское. Сама Мария пила только воду, смешанную с лимоном, — в этот день ей нужна была ясная голова. — Сэр Майкл, — обратилась она к деснице, когда гости развлеклись беседой и музыканты заиграли негромкую мелодию, — прошу вас, проследите, чтобы никто не подходил ко мне слишком настойчиво. Я устала. — Слушаюсь, ваше величество, — кивнул старый лорд и встал у трона, преграждая путь назойливым лордам. Он работал как фильтр: кого-то пропускал, кому-то вежливо указывал, что королева желает отдохнуть. Его цепь десницы сверкала, а взгляд был холоден, и немногие решались спорить. Норфолк попытался пробиться с новым предложением — сэр Майкл отвёл его в сторону, сказал пару слов, и герцог ретировался. — Вы суровы, — заметил Ибрагим, наблюдавший за этой сценой. — Должность обязывает, — коротко ответил сэр Майкл. Они переглянулись и во взглядах промелькнуло взаимное признание. Банкет длился три часа. Танцев не было — траур отменял веселье, но музыканты играли, и гости беседовали, смеялись, сплетничали. Английские леди шептались об османских гостях, особенно о Мехмеде — молод, красив и молчалив. Прямо таки идеальная фигура для какого-нибудь третьесортного романа про невозможную любовь. Шехзаде слышал их шёпот, но не обращал внимания. Он смотрел на Марию — та сидела словно высеченная из камня статуя, вежливо улыбалась, но всё хуже скрывала напряжение от тяжёлого дня. Её рука сжимала подлокотник чуть сильнее обычного, когда какой-то лорд говорил слишком громко. Рядом с ней сидела Елизавета, важная до невозможности, она с королевской аккуратностью поедала пирожные, то и дело несильно хлопая брата по руке, когда он так и норовил испачкаться в шоколадном пудинге. Эдуард на это лишь обиженно кривился, грозя сестре что пожалуется на Лиззи — Марие. Ведь как известно, Королева в вопросах ссор была более благосклонна к любимому младшему брату, чем к немного вредной, юной принцессе. — Ваше величество, — сказал Мехмед, подходя к трону, когда сэр Майкл ненадолго отвлёкся, — разрешите откланяться. Я устал. — Конечно, шехзаде, — Мария посмотрела на него — впервые за день так близко. — Спасибо за ваш подарок. Он очень практичный. — Я рад, что вам понравилось, — вопреки его желанию, по губам скользнула теплая улыбка и он стараясь скрыть смущение быстро поклонился и отошёл. Эдвард, наблюдавший за ним, найдя эту ситуацию забавной, вдруг громко произнёс: — Он красивый, правда? Мария не ответила. Только погладила брата по голове и велела няньке увести его спать. Когда банкет подошёл к концу, а гости стали расходиться. Мария поднялась, и сэр Майкл подал ей руку. — Вы держались великолепно, ваше величество, — сказал он тихо, когда они шли в её покои. — Так как меня учили, — ответила Мария. — Но завтра меня ждёт ещё один совет. И подписание договора. — Отдыхайте, ваше величество. Завтра будет новый день. Она кивнула и скрылась за дверью. А в зале ещё долго звучала музыка, и слуги убирали остатки пиршества. Османские гости вернулись в свои покои. Сулейман был доволен — подарки приняты, королева благосклонна. Хюррем устала, но держалась молодцом. Джихангир находясь в покоях родителей, наконец позволял себе со всей детской непосредственностью делиться впечатлениями с банкета, о чудны́х явствах и забавных леди с высокими причёсками. Селим слегка перебравший с английским вином, спал без задних ног в своей половине покоев, а Баязет заканчивая своё дуа, раздражённо вздохнул. Кажется к вечеру ему придется будить этого дурня самостоятельно. Мехмед же стоял на балконе своих покоев, задумчиво глядя вдаль Вестминстерского сада. — Завтра подпишем договор, — сказал Ибрагим, выходя на балкон к Мехмеду. — А послезавтра Королева начнет показывать нам Лондон. Что думаете Шехзаде? — Думаю, что эту поездку, мы все, запомним надолго — ответил Мехмед, не оборачиваясь. Но в голосе его прозвучала странная нотка чего-то невысказанного, которую Ибрагим не расслышал или предпочел не слышать. Ночь над Лондоном была тихой. И только колокола Вестминстера, отзвонив коронацию, теперь молчали, ожидая нового дня. --- После банкета, когда последние гости разъехались и слуги принялись убирать залы, Мария наконец смогла вздохнуть свободно. Она удалилась в свои покои, где камеристки помогли ей снять тяжёлую мантию, скипетр, державу и корону. Без них она казалась моложе, почти девчонкой — только усталые глаза выдавали королеву. — Синее платье, — приказала она. — То, с открытыми рукавами. И пусть приготовят террасу в саду. Я хочу пригласить османских гостей на вечернюю беседу. — Ваше величество, уже поздно, — осмелилась заметить старшая камеристка. — Королева Англии не спрашивает, поздно или рано, — отрезала Мария, но без злости. — Ступайте. Через час терраса, выходящая в королевский сад, преобразилась. Фонарики с восковыми свечами расставили вдоль балюстрады, а под старым дубом — скамьи и кресла, покрытые шёлковыми подушками. Скрипачи и виолончелист, нанятые для вечерней музыки, уже настраивали инструменты. Ночь была прохладной, но без дождя, и звёзды кое-где проглядывали сквозь облака. Османские гости прибыли почти все. Сулейман — в простом тёмно-зелёном кафтане, без лишних украшений, Хюррем — в малиновом платье с меховой накидкой, так как в пасмурном Лондоне, она постоянно мёрзла. Мехмед, Селим, Баязет и Михримах предпочли более лёгкие одежды, в одной цветовой гамме, — в синем. Ибрагим-паша на этот раз был в коричневом кафтане, с лёгкой золотой обшивкой. И, к удивлению многих, Махидевран — закутанная в тёмно-синюю шаль, с лицом, выражавшим крайнюю степень неодобрения. Она не хотела идти, но Сулейман настоял — «все гости дворца должны быть представлены королеве». И вот она сидела в углу, на самой дальней скамье, поджав губы, и сверлила взглядом рыжую голову Марии. Мария вышла к гостям в синем платье из лёгкого шёлка, с распущенными волосами — только тонкий обруч удерживал их. Она выглядела почти по-домашнему, и от этого веяло теплотой, которой не было на официальных приёмах. — Прошу, садитесь, — сказала она, указывая на кресла. — Сегодня без церемоний. Я хочу отдохнуть и надеюсь, вы тоже. Гости расселись. Сулейман и Хюррем расположились рядом с королевой. Мехмед сел чуть поодаль, но не далеко, ему хотелось вдоволь полюбоваться лицом Королевы. Селим и Баязет с интересом разглядывали музыкантов. Михримах поправила вуаль и села рядом с братьями. Ибрагим сел рядом с Махидевран, и словно коршун давил на неё своим присутствием, напоминая о случившемся без слов. Дабы султанша не сказала чего лишнего. — Вы прекрасно выглядите, ваше величество, — сказал Сулейман, принимая из рук слуги кубок с шербетом, поданным специально для него. — После того, как сняла с себя пять фунтов золота, я чувствую себя птицей, — улыбнулась Мария. — Коронация — это прекрасно, но тяжело. — Я знаю, — кивнул Сулейман. — Мой тюрбан весит почти столько же. Они одновременно засмеялись. Заиграла музыка — тихая и меланхоличная, виолончель вела мелодию, скрипки вторили ей. В саду пахло мокрыми розами и лавандой. — Расскажите о вашем детстве, ваше величество, — попросила Хюррем, чтобы поддержать беседу. — Если это не слишком личное. Мария промолчала, думая стоит или нет. — Моё детство закончилось, когда мне было одиннадцать. Отец объявил мой брак с французским принцем недействительным, мою мать сослал в дальнее поместье, лишив даже титула леди, а меня объявил бастардом. — Она говорила спокойно, ведь события прошлых лет больше не приносили боли. — Затем, было много всего. Но думаю, это не касалось моего детства. — Я понимаю вас, ваше величество, — тихо сказала Хюррем. — Мой путь во дворце тоже был непростым и тернистым. — Мы похожи, — вдруг произнесла Мария, глядя на Хюррем. — И внешне, и чем-то внутри. Хюррем кивнула, и их руки на мгновение встретились на подлокотнике кресла. Махидевран, сидевшая в тени, фыркнула — тихо, но достаточно громко, чтобы Ибрагим услышал. — Что-то не так, госпожа? — спросил он, наклоняясь к ней. — Эта женщина, — прошептала Махидевран, кивая на Марию, — она напоминает мне Хюррем. Та же рыжая хитрая лиса. И ещё — она правит сама. Разве это допустимо? Женщина — монарх? Это противоречит законам Аллаха. — Она христианка, — напомнил Ибрагим. — У них другие законы. — Всё равно странно, — не унималась Махидевран. — И эти её голые плечи... неприлично. Но она замолчала, когда Мария вдруг повернулась к ней. — Вы, кажется, не одобряете меня, госпожа? — спросила королева на ломаном турецком, всё-таки короткие консультации у переводчика не прошли даром, — Я понимаю ваш язык. Махидевран замерла. Её лицо вытянулось. — Я... я не хотела... — Не оправдывайтесь, — Мария улыбнулась, но улыбка была холодной. — Я привыкла к неодобрению. Но здесь, в моём доме, я прошу вас быть вежливой. Хотя бы для виду. Махидевран опустила глаза и замолчала. Хюррем, сидевшая рядом, злорадно усмехнулась, но ничего не сказала. — Ваше величество, — вмешался Мехмед, переводя разговор, — эта музыка... она навевает грусть. У нас в Стамбуле любят более весёлые мелодии. — В Англии грусть — часть нашей души, — ответила Мария. — Мы живём в тумане и дожде, и наши песни об этом. Но послушайте, в конце — светлая нота. Виолончелист взял аккорд, и действительно — музыка вдруг стала выше, словно пробиваясь сквозь облака. — Красиво, — признал Мехмед. Они слушали молча, глядя на звёзды. Селим и Баязет, утомлённые долгим днём, и кажется очередным спором, из-за того что Селим тянулся уже за четвертым кубком с вином, а Баязет постоянно одёргивал старшего брата, постепенно тоже клевали носом. Но Селим в частности из-за выпитого, а Баязет от банальной усталости. Михримах сидевшая с блокнотом в руках, что-то методично писала, обмакивая перо в чернильницу. — Ваше величество, — обратился Ибрагим к Марии, — мы останемся в Лондоне на месяц, как вы и просили. За это время надеемся обсудить все детали соглашения и, возможно, посмотреть вашу страну. — Я буду рада, — кивнула Мария. — Мой конюший покажет вам Виндзор, Оксфорд, Кембридж. А если захотите охотиться — к вашим услугам королевские леса. — Мы с благодарностью примем, — сказал Сулейман. Хюррем посмотрела на мужа, затем на Марию. — Вы позволите мне, ваше величество, иногда приходить к вам вечером, поболтать по-женски? — С удовольствием, — ответила Мария, не раздумывая. — В Англии так мало женщин, с которыми можно поговорить по душам. Музыка постоянно смолкала. Ночь становилась глубже. Слуги принесли свежий чай и печенье. — За мир между нашими странами, — подняла чашку Мария. — За мир, — ответил Сулейман. Махидевран сидела молча, откусывая печенье и думала о том, что эта поездка — сплошное унижение. Но вслух она не произнесла ни слова. Позже, когда гости разошлись, Мария осталась на террасе с сэром Майклом. — Они хорошие люди, — сказала она. — Даром что неверные. — Вы великодушны, ваше величество. — Я устала быть злой, — призналась Мария. — Сегодня, после коронации, я чувствую себя свободной. Впервые за много лет. Она посмотрела на луну, такую же, как над Испанией, над Арагоном, где покоилась её мать. — Мама, — прошептала она. — Я стала той кем мне положено было быть. Наконец-то. Ветер подул, и листья зашелестели в ответ. Или ей только показалось. Сэр Майкл деликатно кашлянул. — Ваше величество, уже далеко за полночь. Вам нужно отдыхать. — Да, — кивнула Мария. — Идёмте. Она встала и, опираясь на руку старого лорда, пошла в свои покои. Завтра нас нет день нескончаемых дел и работы. Но сегодняшний день, она будет хранить в своём сердце до последнего вздоха. День начала её новой жизни. --- Вечер после террасы выдался тихим. Гости разошлись по своим покоям, слуги гасили свечи в коридорах, и только в личных апартаментах королевы ещё горел свет. Мария сидела у камина в домашнем платье из тёмно-синей шерсти, с распущенными рыжими волосами, и перебирала чётки —шепча про себя молитву Христу. Сэр Майкл уже удалился, камеристки стояли за дверью, в ожидании приказа Королевы, на счёт вечернего туалета. В дверь тихо постучали, вырывая Марию из раздумий. — Войдите, — сказала Мария, не оборачиваясь. На пороге стояла Хюррем — в малиновом халате, накинутом поверх ночной рубахи, без украшений, с распущенными волосами. Она выглядела просто и по-домашнему и от этого Мария почувствовала что-то похожее на доверие. — Хасеки? — удивилась королева. — Вы не спите? — Простите, ваше величество, — Хюррем прикрыла за собой дверь и сделала шаг вперёд. — Я знаю, что уже поздно. Но я подумала... может быть, вам тоже не спится. А поговорить хочется. Мария помолчала. Потом указала на кресло напротив. — Садитесь. Я велю принести чай. — Не нужно, — Хюррем села, поправив полы халата. — Я пришла не пить чай. Я пришла поговорить с вами. Вы говорили что у вас нет приятной компании. Если вы позволите, я хотела бы ей стать, на этот вечер. Мария отложила чётки и посмотрела на неё с любопытством. — Конечно. О чем вы хотели поговорить? Хюррем ответила не сразу. Она смотрела на огонь, и её лицо в отблесках камина казалось молодым — моложе чем днём. — Сегодня, когда вы шли к алтарю, я вспомнила себя. В тот день шёл дождь. Меня везли на корабле, через три реки. Мне было страшно и одиноко. Я была рабыней, ваше величество. Подарком султану. И я боялась — не смерти, тогда я её желала, а того, что меня не заметят, что я сгину в гареме, как тысячи других. Мария слушала, не перебивая. — Но я выжила, — продолжала Хюррем. — Не потому, что была умнее или красивее. Скорее хитрость помогла мне. И потому, что я верила: Бог которому я молилась в детстве — не оставит меня. Даже когда я сменила веру, я иногда думаю, что Он слышит меня. Просто на другом языке. — Вы были христианкой? — Мария подалась вперёд. — Да, — просто ответила Хюррем. — Я родилась в Крыму, в семье священника, а моя родина великая Русь. Меня звали Александрой. Мой отец служил в маленькой церкви, и я помню запах священного ладана, иконы Богородицы, свечи... — она замолчала. — Это было давно. В другой жизни. Но иногда, здесь, в Англии, я чувствую что-то знакомое. Ваши храмы и обряды... они не похожи на те что проводят на моей родине, но в них есть что-то родное. Мария молчала. Её пальцы теребили край платья. — Я никогда не была в церкви после того, как стала Хюррем, — сказала хасеки. — Но иногда, когда слышу колокола, я вспоминаю матушку и отца. У меня даже была сестра и брат. И иногда я позволяю себе лить по ним слёзы, потому что Бог забрал их слишком рано. Она вытерла глаза, но в них не было слёз, только блеск. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросила Мария. — Потому что вы — женщина, которая правит одна, — ответила Хюррем. — Без мужа, без отца, без братьев. В вас я вижу себя. Но только вы ещё более одиноки, чем когда-то была я. Мария встала, подошла к камину, протянула руки к огню. — Моя мать умерла, когда мне было четырнадцать, — сказала она тихо. — Её сослали в замок, где было сыро и холодно, лишив короны, титула, даже все её драгоценности и то, не разрешили забрать с собой, отдав их этой проходимке Болейн. Она писала мне письма, умоляла отца позволить ей вернуться, но он не отвечал. А потом она умерла. И я осталась одна. В стане врагов, которые ещё вчера прикидывались моими друзьями. Даже фрейлины боялись со мной заговорить, чтобы не быть поднятыми на смех при дворе. Где же это видано, беседы вести с бастардом? А затем, всё закончилось, — упавшим голосом подвела Мария, умолчав про других жен отца. — Но вы справились, — заметила Хюррем. — Я справилась, потому что жила в ненависти, — сказала Мария, и в её голосе зазвенела сталь. — Ненавидела отца, ненавидела Анну Болейн и всех последующих мачех, ненавидела всех, кто унижал мою мать. И эта ненависть дала мне силы. Я ждала смерти отца десять лет. И дождалась. Она замолчала, глядя на огонь. Потом вдруг её голос дрогнул. — А теперь я не знаю, что делать. Он умер, а я не чувствую облегчения. Только звенящую пустоту. Как будто я всю жизнь готовилась к битве, а битвы не случилось. И я не знаю, кто я теперь. — Вы королева, — тихо сказала Хюррем. — И это важнее чем банальная месть. У вас есть страна, которую нужно беречь и люди, которые верят в вас. Мария обернулась. Её глаза блестели — от слёз или от огня, не понять. — Вы мудрая женщина, хасеки. Жаль, что мы не можем быть подругами. Наша вера, наши страны... слишком много преград. — Подруги? — Хюррем усмехнулась. — Ваше величество, у меня никогда не было подруг. Только союзники и враги. Но, может быть, стоит попробовать? Хотя бы на этот месяц. Мария подошла к ней, протянула руку. Хюррем взяла её — тонкую, холодную, с длинными пальцами. — Договорились, — сказала королева. — На один месяц. Они не обнялись, это было бы слишком. Но их руки задержались в рукопожатии дольше, чем требовал этикет. — Мне пора, — сказала Хюррем, вставая. — Сулейман проснётся и забеспокоится. — Ступайте, — кивнула Мария. — И спасибо, — добавила она, — За разговор. Хюррем направилась к двери, но на пороге обернулась. — Ваше величество, — сказала она, — берегите своего десницу. Такие люди, как сэр Майкл, встречаются раз в жизни. Верные люди всегда ценятся. Она вышла, тихо притворив дверь. Мария осталась одна. Она посмотрела на свои руки — на перстень матери, на сапфир, подаренный крёстным. Потом подошла к окну, открыла его и вдохнула холодный ночной воздух. — Мама, — прошептала она, — эта женщина... она похожа на тебя. Такая же сильная, но одинокая. Ветер остался молчалив. Но на душе стало легче. Впервые за много лет. --- Ночь в Лондоне была совсем не похожа на ночь в Стамбуле. Мехмед лежал на широкой кровати с балдахином, уставившись в потолок, где плясали тени от догоравшего камина. В Топкапы он привык засыпать под звуки фонтанов и далёкие голоса муэдзинов. Здесь было тихо. Даже слишком. И в этой тишине он слышал только биение собственного сердца. Он не мог перестать думать о ней. Это началось как-то слишком внезапно и неуместно для его положения. Разве мог он думать и мечтать о женщине другой веры? Свободной женщине, и к тому же, с сегодняшнего дня ещё и Королеве. Едва ли. С наложницами было куда проще, он был их Господином, и хотя Мехмед никогда не позволял себе грубости, ведь он мужчина, его удел это защищать слабых, ситуация всё равно всегда была под его контролем. Но не теперь. Он не мог не приказать отправить Марию к себе на хальвет, ни даже поднять глаз на неё. Хотя странно было бы приказывать ей, даже будь Мария простой рабыней. В ней было что-то, отчего даже Шехзаде, любимому сыну султана, хотелось преклонить колени. Мехмед перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка. Перед глазами всё ещё стояла картина сегодняшней коронации что намертво врезалась в его голове, упрямо отказываясь исчезать. А когда новоиспечённая Королева улыбнулась толпе — он понял, что пропал. «Ты глупец, — сказал он себе. — Она христианка. Королева. Её народ не примет мусульманина. Твой народ не примет неверную». Но разум отступал перед тем, что творилось в груди. Пред мысленным взором появилась его мать. Матушка всегда была сильной — сильнее многих мужчин-воинов. Она правила гаремом, влияла на отца, искусно плела интриги, но при этом оставалась женщиной — любящей и всегда готовой жизнь отдать, за него, его сестру или их братьев. Мехмед вырос, глядя на неё, и с детства усвоил: женщина может быть правительницей, может быть воином, может быть кем угодно, если у неё есть воля. И теперь он встретил её. Словно сама судьба, длинное веретено в руках Аллаха, решила поиздеваться над ним. Или проверить на прочность. Его веру, терпение, выдержку. Он сел на кровати, спустив ноги на холодный пол. За окном серебрился месяц — такой же, как над Босфором, но здесь он казался чужим, отстранённым. Мехмед подошёл к окну, прижавшись лбом к холодному стеклу. На дворе было пусто. Только стража в красных мундирах меряла шагами периметр. Где-то там, в другом крыле дворца наверное мирно спала она. Королева Англии. Женщина, которую он, наследник Османской империи, не имел права даже любить. «А если не имею права — почему же тогда Аллах не избавляет меня от этой неуместной страсти?» Мехмед вздохнул и отошёл от окна. Он вспомнил подаренный им кинжал, который преподнес на банкете в честь её коронования. Она приняла его серьёзно, без лишней жеманности и сказала: «Надеюсь, мне не придётся им пользоваться». Сказала так, будто действительно ценила не только подарок, но и то, что именно Мехмед его подарил. Или ему только показалось? Разум играет с ним злую шутку? Быть может это всё происки Шайтана? «Ты сходишь с ума, — сказал он себе. — Она королева, ты просто гость. Через месяц вы расстанетесь, и она забудет твоё имя». Но сердце не желало слушать разум. Мехмед лёг снова, повернулся на спину и уставился в темноту. Мысли текли медленно, как патока. «Что бы сказала мой духовный учитель? Наверное скривил бы сморщенные губы и произнёс то, что произносил из раза в раз, словно мантру — «Аллах велик и лучше знает какие испытания посылать нам». Мехмеду вдруг захотелось смыть с себя это воспоминание. Теперь оно казалось не ободряющим, а чем-то неудобным, что заставляло чувствовать вину и стыд, доселе незнакомые ему. Ведь он всегда старался вести праведный образ жизни. Молиться несколько раз в день, не богохульничать, хотя Бали бей, который очень быстро стал ему другом, множество раз звал Шехзаде в сомнительного рода места и Мехмед с достойным видом каждый раз отказывал ему. Малкочаглу лишь лукаво улыбался, но молчал и не настаивал. Слушаться мать и отца, помогать султану в его бумажных волокитах и гордо подставлять свою спину, на очередном стратегически важном походе. Готовиться к отъезду в санджак, в который мать его всё ещё не отпускала, и Мехмед с течением времени наконец догадался что его матушка просто не хочет уезжать из дворца, что стал ей родным домом. Но Мехмед бы обязательно поговорил с отцом. Попросил бы оставить мать в Топкапы. Ведь его мысли всегда были кристально чисты, заповедны. Ведь так? Он не знал, принесут ли эти изменения радость или горе. Но остановить процесс был не в силах. И если это испытание от Аллаха, он переступит через себя, но сделает что должен. Это ведь было правильно? Всё то, чему его учили с детства. За стеной, в соседних покоях, послышался шорох — это Селим, наверное, ворочался во сне. Баязет, кажется, уже давно спал без задних ног. А Мехмед не мог сомкнуть глаз. «Завтра я увижу её снова. Множество раз снова. И не позволю своим желаниям помутить мой разум.» Он усмехнулся своим мыслям. «Кого я обманываю?» Под утро, когда за окном начало сереть, Мехмед наконец провалился в сон. И ему снилась она — рыжеволосая Королева, с тяжёлой красивой короной на голове. Она стояла на носу корабля, который плыл в неизвестность. Он протянул ей руку, и она внезапно взяла её. А море вокруг них было синим-синим, как ночное небо. Или как её глаза. Проснулся Шехзаде от того, что слуга принёс завтрак. За окном уже вовсю светило солнце — редкий гость в Лондоне, который сегодня решил почтить граждан своим присутствием. — Шехзаде, — евнух поклонился, — его величество султан ждёт вас к утреннему чаю. Мехмед кивнул, умылся ледяной водой, поспешил одеться. В зеркале он выглядел бледным, под глазами залегли тени. Но вопреки следам бессонницы, он улыбнулся своему отражению. «Сегодня, — сказал он себе, — я буду просто вежлив. И быть может, это наваждение призванное шайтаном, пройдет» Он вышел в коридор и направился к покоям отца. По пути ему встретилась Махидевран — закутанная в чёрное, с кислым выражением лица, к которому он привык с малых лет, стоило только ему появиться в поле зрения матери своего старшего брата. — Вы плохо спали, шехзаде? — спросила она, окинув его внимательным взглядом. — Вчерашний день был долгим, госпожа, — ответил он ровно. — А я думаю, — прошептала она, поравнявшись с ним, — что здесь виновата не дорога, а рыжая колдунья. Она ушла, оставив Мехмеда в недоумении. Но он не стал её догонять. Махидевран султан всегда была язвительна, и её слова не стоили внимания. На утреннем чае Марии не было — она совещалась с сэром Майклом. Мехмед пил чай с молоком, слушал разговоры отца с Ибрагимом о торговых пошлинах и делал вид, что ему интересно. В обычные дни, он конечно внимательно слушал о чём говорит отец, запоминая на будущее, но сегодня его мысли были заняты другим. А взгляд его то и дело уходил в сторону двери — туда, откуда могла появиться Королева, в сопровождении своей свиты. «Месяц, — думал он. — Почти целый месяц». Этого казалось и много, и ничтожно мало.