Глава 8. Ночные исповеди

Ночь после коронации выдалась для Ибрагима-паши бессонной. Не потому, что он тревожился о делах — договор был почти подписан, султан остался доволен, Хюррем, кажется, даже подружилась с королевой. Нет, его мучило другое. То, что он старательно прятал за маской невозмутимости вот уже тридцать лет. Он бродил по коридорам Вестминстерского дворца, когда слуги уже разошлись и лишь редкие факелы мерцали на стенах. Английская стража знала его в лицо и не останавливала — высокий гость из Османской империи, правая рука султана. Ему было позволено всё, кроме одного — быть самим собой. Ибрагим остановился перед огромным витражом в восточной галерее. Луна светила сквозь цветное стекло, отбрасывая на каменный пол синие, красные и золотые блики. На витраже был изображён Христос, исцеляющий слепого. Лицо Спасителя было спокойным, а руки — воздеты в благословении. «Красиво», — подумал Ибрагим и тут же оглянулся — не видел ли кто его восхищения христианским святым. Никого не было. Ни единой души. Только его собственная, отрабасываящая тьму —тень. Он двинулся дальше, в малую часовню, где днём проходила часть коронационной церемонии. Там ещё горели свечи — слуги не потушили все, оставив несколько для поздних молитв. Ибрагим вошёл, перекрестился автоматически — и замер. «Что я делаю?» Рука, привыкшая к чёткам, к арабским письменам, к поклонам в сторону Мекки, сама собой сложилась в троеперстие. По привычке. По памяти тела, которую не стёрли годы насильственного обращения. Он убрал руку за спину и сел на скамью в углу, глядя на алтарь. Распятие Христа под потолком. Богородица с младенцем в иконке. Святые свечи. И тишина — та благосклонная тишина, которой не было в мечетях, где всегда многолюдно и где даже шёпот казался громким. «Тео, — пронеслось в голове, — ты сошёл с ума». Теодорис — вот его настоящее имя. Сын простого рыбака Монолиса из Парги. Сын греческого крестьянина и венецианской девушки Элени, что умерла когда ему едва исполнилось десять. Брат-близнец своего старшего брата Николаса. Он помнил их всех: отца руки которого всегда были покрыты мозолями из-за постоянной работы, старшего брата который порой улыбался так широко, что наверное , мог затмить своей улыбкой само солнце. И мать, у которой он был уверен, были самые добрые глаза в мире. Затем рабство и несколько лет у доброй купчихи, что по-сентиментальности на старосте лет, решила обучить его грамоте и даже подарила скрипку. После сокольничество с тогда ещё Шехзаде Сулейманом. И стремительное возвышение к власти. В этом он преуспел. Стал визирем, другом султана, вторым человеком в империи. Но иногда, когда никто не видел, он позволял себе вспоминать. Запах ладана в маленькой греческой церкви, где его крестили. Икону Богородицы, которую мать целовала на ночь. Пасхальные песнопения, от которых по коже бежали мурашки. И вот теперь — Англия. Христианская страна, где не нужно прятаться, где службы идут открыто, где даже королева публично молится распятому Христу. И Ибрагим чувствовал себя вором, который украл чужую жизнь и теперь ходит вокруг своего настоящего дома, не смея войти. Он поднялся, вышел из часовни. В коридоре ему встретился патруль — двое солдат в красных мундирах, с алебардами. — Сэр, — кивнул один из них. — Не заблудились? — Нет, — ответил Ибрагим на ломаном английском. — Я просто... гуляю. Они отошли, не став задавать лишних вопросов. Ибрагим направился в дворцовую библиотеку, решив что всё равно уже не уснёт. Библиотека была пуста, только луна светила в высокие окна, и пыль танцевала в её лучах. Он подошёл к полке, провёл пальцем по корешкам книг — на латыни, на английском, на французском. Евангелие. Жития святых. Хроники крестовых походов. «Они пишут о нас как о варварах, — подумал он. — Но сейчас я чувствую себя варваром. Потому что забыл свои корни. Потому что боюсь даже смотреть на распятие». Он вытащил одну книгу — Псалтырь на латыни, маленькую, в кожаном переплёте. Открыл наугад. «Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться...» — слова были знакомы, хотя он не помнил, откуда. Может, мать читала ему на ночь. А может, он сам учил в детстве, пока его не украли. Ибрагим закрыл книгу и вернул на место. «Что бы сказал султан, если бы узнал? — мелькнула мысль. — Он бы наверное разочаровался. Вряд-ли убил. Но не простил бы лицемерия. Не простил бы что я носил маску веры, а в душе остался неверным». Но Сулейман не узнает. Никто не узнает. Ибрагим слишком хорошо играл свою роль. Он вышел из библиотеки и пошёл в сторону своих покоев. По пути он снова остановился перед картиной — портретом Екатерины Арагонской, матери Марии. Женщина смотрела с полотна печальными, но гордыми глазами. Испанка и католичка, отвергнутая королём. Она умерла в изгнании, но её дочь стала королевой. «Мы похожи, — подумал Ибрагим. — Ты потеряла веру в людей, но сохранила веру в Бога. А я вынужден каждый день притворяться, разрываясь между адом и раем, между правдой и ложью, между богом и честью» Он усмехнулся своим мыслям и ускорил шаг. В покоях его ждал слуга с тёплой водой — Ибрагим велел приготовить ванну перед сном. Английская привычка, которая ему понравилась: в Стамбуле предпочитали хамамм, но здесь, в холодном климате, горячая ванна казалась роскошью. Раздевшись и погрузившись в воду, он закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картины коронации: Королева с распущенными волосами, идёт босиком по камням; архиепископ льёт ей на голову елей; она принимает скипетр и державу. Всё это было так похоже на византийские обряды, о которых он читал в книгах, которые его предки берегли веками. «Я мог бы быть там, — подумал он с толикой грусти, — Среди них. Быть свободным. Но я выбрал власть, а меня так и не освободили. Раб и отступник Ибрагим» Он открыл глаза, посмотрел на свои руки — сильные, ухоженные, с перстнем великого визиря. Эти руки держали Коран, подписывали смертные приговоры, строили империю. Ими же он крестился в детстве, держал мать за руку, ловил рыбу с отцом в Ионическом море. «Ты теперь Ибрагим, — сказал он себе. — Тео умер очень давно. Забудь». Но сердце ныло от воспоминаний. И лондонская ночь, полная тайн и теней, напомнила ему о том, кем он был. Вытеревшись и надев халат, Ибрагим лёг в постель. За окном уже начинало светать. Где-то запели первые птицы. Ибрагим закрыл глаза и прошептал — еле слышно, почти беззвучно: — Kyrie eleison. Греческие слова, которых он не произносил тридцать лет. Они слетели с губ легко, словно он говорил их вчера. «Господи, помилуй». Он не знал, к кому обращается — к Аллаху или к Христу. Может быть, это был один и тот же Бог. А может, он сошёл с ума. Но на душе стало легче. Он заснул с мыслью, что завтра предстоит подписание договора. А послезавтра — охота в королевском лесу. И никто, никогда не узнает, что великий визирь Османской империи предавался отступничеству этой ночью. Утром Ибрагим-паша проснулся бодрым, свежим, как и всегда. Он побрился, надел чёрный кафтан, прицепил золотую цепь. В зеркале отражался сановник — холодный и уверенный, преданный султану и исламу. Никто не заметит его красных глаз. Никто не спросит, почему он всю ночь бродил по дворцу. А если и спросит — Ибрагим невозмутимо ответит, что проверял охрану. Правда осталась в маленькой часовне, где догорали свечи, и в Псалтыре, которого никто не хватится. «Ещё месяц, — подумал он, выходя на завтрак. — А потом домой. В Стамбул, где я снова стану Ибрагимом. И убью в себе Тео». Но он знал что это ложь. Как и вся его жизнь. --- Ночь в Вестминстерском дворце опустилась тяжёлая, влажная, напоённая запахами мокрых роз и каминного дыма. Сулейман не спал. Он сидел в глубоком кресле у окна своих покоев, кутаясь в шерстяной халат, и смотрел на тёмное небо над Лондоном. Хюррем давно уснула, свернувшись калачиком под одеялом, и её дыхание было ровным и спокойным. Он не стал её будить. В тысячный раз за эту ночь его взгляд скользнул по комнате: английская мебель — грубоватая, но добротная; высокие окна со свинцовыми переплётами; камин, сложенный из тёсаного камня, с гербом Тюдоров над решёткой. Всё здесь было чужим, непривычным, но почему-то не вызывало отторжения. Сулейман вспомнил свой первый приезд в Стамбул после долгих лет его санджак-бейства — тогда он вернулся в столицу новоиспеченным правителем. Топкапы казался ему вершиной мира: мрамор, золото, изразцы, фонтаны. Всё говорило о могуществе, о воле Аллаха, о славе империи. А здесь, в Англии, он видел другую красоту — строгую, сдержанную, будто закованную в латы. Никакой лишней роскоши, всё только для дела. Но в этой простоте было своё величие. Он встал, накинул на плечи тёплую накидку и вышел в коридор. Стража у дверей вытянулась, но он жестом велел им не следовать за собой. Ему хотелось побыть одному. Он бродил по дворцу, как призрак — бесшумный и внимательный. В галерее рассматривал портреты английских королей. Генрих VII — хитрый с осторожносттю создавший династию. Генрих VIII — огромный, надменный, с заплывшими глазами и откровенно нахальным выражением лица. «Человек, который изменил веру своей страны ради женщины, а потом казнил её», — подумал Сулейман. В чём-то они с Генрихом были похожи — оба правили железной рукой, оба ломали традиции, ради женщин которых любили. Но Сулейман никогда не позволял своим страстям разрушить империю. Он задержался у портрета Екатерины Арагонской. Грустная, бледная женщина с тёмными глазами. Мать нынешней королевы. Она умерла в изгнании, отвергнутая мужем, но её дочь выжила и отомстила. «Женщины сильнее, чем мы думаем», — перед глазами встал образ его рыжеволосой Госпожи, солнца приносящего смех и радость. Он неспеша зашёл в малую часовню. Свечи ещё не догорели, и в их свете мерцало распятие. Сулейман остановился на пороге, не переступая невидимой черты. Он не молился христианским богам, но старался уважать чужую веру. Коран учил: «Нет принуждения в религии». И он следовал этому правилу, даже когда другие призывали его казнить неверных. Он вспомнил Ибрагима. Паша, его лучший друг, когда-то был греком Теодорисом, сыном простого рыбака. Сулейман знал, что в душе Ибрагим остался христианином. Знал, но не наказывал. Как можно наказать человека за то, что он верит в Бога? Даже если этот Бог — не Аллах? Разве не один и тот же Господь создал и мусульман, и христиан, и иудеев? Когда Ибрагим приказал расписать свой дворец в Стамбуле фресками, поставить там столы и стулья, статуи во дворе — весь диван возмущался. «Он отступник», — шептали завистники. Но Сулейман промолчал. Он видел в этих новшествах не предательство, а тоску по родине и былой жизни. И он позволил другу эту маленькую слабость. Разве не в этом величие правителя — в умении прощать то, что не вредит империи? Он вышел из часовни и направился в библиотеку. Там было темно, но он не стал зажигать свечи — луна светила в окна, и её света хватало, чтобы разглядеть полки с книгами. Сулейман провёл рукой по корешкам, не читая названий — буквы были незнакомы, но он чувствовал их тяжесть и древность. «Здесь собрана мудрость другого мира, — подумал он. — И это тоже дар Аллаха — видеть разное, понимать разное, учиться у других». В детстве его наставники говорили: «Османы — лучшие, неверные — хуже собак». Но когда он стал султаном, он понял, что это неправда. Среди христиан есть мудрые люди, среди иудеев — искусные врачи, среди язычников — храбрые воины. Аллах создал мир разноцветным, и в этом разнообразии — Его величие. В углу библиотеки он заметил маленькую икону Богородицы с младенцем — видимо, кто-то из слуг оставил. Сулейман взял её в руки, повертел. Женщина с печальными глазами, прижимающая к себе ребёнка. Как Хюррем, когда она держит Джихангира. Как все матери мира. «Неважно, какому Богу они молятся, — подумал он. — Важно, что их объединяет любовь». Он вернул икону на место и вышел из библиотеки. В коридоре ему встретился ночной патруль — два солдата в красных мундирах. Они поклонились, и Сулейман кивнул в ответ. Язык жестов понятен всем, даже если слова разные. Он задержался у окна, выходящего во внутренний двор. Луна висела низко, почти над крышами, и в её свете замок казался серебряным. Красиво, хотя и чуждо. «Что я здесь делаю? — спросил он себя. — Зачем я, султан Османской империи, брожу по христианскому дворцу в чужой стране?» Ответ пришёл сам собой: он здесь, чтобы учиться. Чтобы понять, как живут другие народы, чем они дышат, во что верят. Потому что только поняв врага (или друга), можно победить (или договориться). А Англия теперь их союзник. И этот союз нужно беречь. Он вспомнил свою молодость, когда он был всего лишь шахзаде и правил в Манисе. Он тогда много читал — не только Коран, но и труды греческих философов, персидских поэтов, арабских учёных. Он понял, что мудрость не имеет национальности. И возможно в этом и была красота мира. Скрипнула дверь — из спальни вышла Хюррем, закутанная в шаль. — Сулейман? — сонно позвала она. — Ты не спишь? — Иду, — ответил он, улыбнувшись ей. Она подошла, взяла его за руку, прижалась щекой к плечу. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, зевнув. — Хожу, — ответил он. — И думаю. Об их вере, традициях. Я многое узнал. — И что же ты узнал? — хитро прищурилась Хюррем. — Что они — такие же люди, как и мы. Хотя и совершенно другие. Но не такие необыкновенные как ты, — добавил он с лукавой улыбкой. — Ты снова льстишь мне Сулейман — усмехнулась она. — Никогда, — он поцеловал её в лоб и повёл обратно в спальню. — Поспим. Завтра будет трудный день. Они легли, и Хюррем быстро уснула, прижавшись к нему. А Сулейман ещё долго смотрел в потолок, думая о том, как устроен мир. Разный, противоречивый, иногда жестокий, но всегда прекрасный. И что его долг — беречь этот мир, даже если для этого нужно иногда спать в чужом дворце и молиться Богу, которого здесь понимают иначе. Под утро он всё-таки заснул. И ему приснилась Англия, но другая. Цветущая земля, где живут другие люди, которые тоже хотят счастья, мира и покоя. И что, может быть, однажды, благодаря ему, этот мир наступит. Проснулся он от солнечного света, который залил комнату. Хюррем уже не было рядом — она ушла одеваться. А на столике у кровати лежала книга на латыни, которую он попросил у библиотекаря накануне. История Англии. Он открыл её и начал читать — неспеша, то и дело заглядывая в словарь. Учиться никогда не поздно. Даже если ты султан. --- Утро после коронации выдалось на редкость солнечным — словно само небо решило сделать подарок новой королеве. В малой столовой, где накрывали завтрак, царило оживление. Слуги сновали с подносами, пахло свежим хлебом, беконом и кофе — необычным напитком, который османские гости привезли с собой и который уже успел полюбиться английским лордам. Мария вошла в сопровождении сэра Майкла, но без обычной свиты. На ней было простое серое платье с белым воротником, волосы убраны в сложную прическу. Под глазами плыли лёгкие тени от бессонной ночи, но спина оставалась прямой, а взгляд ясным. — Доброе утро, — сказала она, садясь во главе стола. Гости уже расселись по местам. А также несколько приглашённых лордов и леди — тех, кто особенно отличился верностью накануне. Среди них была и юная Эмануэль, веснушчатая фрейлина, которая то и дело стреляла глазками в сторону Селима, и герцог Норфолк с женой, и несколько молодых английских лордов с напомаженными усами и нагловатыми улыбками. Сулейман, сидевший по правую руку от Марии — в знак особого уважения — наблюдал за происходящим с лёгкой усмешкой. Хюррем, сидевшая рядом, время от времени бросала на мужа вопросительные взгляды. Завтрак начался с традиционной английской овсянки, которую османы вежливо, но решительно отодвинули в сторону, предпочтя яйца и бекон. — Ваше величество, — начала одна из леди, пожилая графиня с бриллиантами в ушах, — вчера вы были великолепны. Я не сомневалась, что Господь избрал вас для спасения Англии. Мария отпила глоток чая. — Вы так добры, леди Солсбери. Помнится, год назад вы называли меня «незаконнорождённой интриганкой». Судя по всему, Господь иногда меняет ваше мнение, как перчатки. Графиня покраснела и уткнулась в тарелку. За столом повисла неловкая тишина. Только сэр Майкл не скрывая усмешки отломил кусочек бекона, отправляя его в рот. Герцог Норфолк, сидевший напротив, решил попытать счастья. — Ваше величество, я вчера видел, как вы шли к алтарю. Вы были похожи на святую Мадонну, сошедшую с небес. — Милорд, — ответила Мария, не поднимая глаз от чашки, — святым не льстят. Но спасибо за комплимент. Как продвигается сбор налогов в ваших владениях? Говорят, вы всё ещё отстаёте на триста фунтов. Норфолк смутился и замолчал. Молодой лорд Дадли, красивый двадцатидвухлетний щёголь в расшитом камзоле, наклонился к королеве и сказал с улыбкой, призванной очаровать: — Ваше величество, я вчера не мог уснуть, так меня поразила ваша красота. Говорят, вы знаете латынь, греческий и даже немного турецкий? Вы, должно быть, самая учёная женщина Европы. Мария положила вилку и посмотрела на него холодно. — Лорд Дадли, я знаю латынь, чтобы читать Евангелие, греческий, чтобы понимать отцов церкви, и турецкий, чтобы вести переговоры с союзниками. — Она сделала паузу. — Моя красота — не предмет для обсуждения за завтраком. Или вообще где бы то ни было. Дадли сник. Мехмед, сидевший через два места, переглянулся с отцом. В глазах султана плясали искорки веселья. — Ваше величество, — не унимался другой лорд, помоложе, с пышными усами, — позвольте мне быть вашим рыцарем? Я готов защищать вас от любых врагов, даже от самого дьявола! Мария вздохнула. — Лорд Ховард, у меня уже есть рыцари — те, кто сражался за мою мать, когда её бросали в тюрьму. Где вы были в те дни? — Она не дождалась ответа. — Правильно, вы были при дворе Анны Болейн и целовали ей руки. Не надо лицемерия. Просто ешьте свой бекон. Ховард покраснел и уткнулся в тарелку. Сулейман не выдержал и тихо рассмеялся. Хюррем толкнула его локтем, но тоже улыбнулась. — Ваше величество, — сказал султан по-итальянски, чтобы все поняли, — в моём дворце тоже есть такие люди. Они ластились к моему отцу, а потом ко мне. Но я их не казню — только отправляю в отдалённые провинции. Советую вам поступить так же. Мария посмотрела на него с благодарностью. — Я учту ваш совет, ваше величество. Но пока я хочу посмотреть, кто из них искренен. А кто просто ждёт, когда я оступлюсь. Ибрагим, молчавший до этого, заметил: — Во всём мире придворные одинаковы. Разница лишь в расположение страны на карте. За столом воцарилась тишина, и даже самые нахальные лорды решили не рисковать. Эмануэль, воспользовалась моментом и шепнула что-то Селиму. Тот улыбнулся и украдкой протянул ей конфитюр. — Ах, — вдруг произнесла графиня, не в силах удержаться, — ваше величество, а что вы думаете о замужестве? Вам ведь уже чуть больше двадцати, а жениха всё нет... Мария медленно повернулась к ней. — Леди Солсбери, вы хотите сосватать мне сына? Или племянника? Или, может быть, сами хотите предложить руку? Графиня растерянно заморгала. — Я... я только о благе Англии... — Благо Англии — в её королеве, которая не отвлекается на глупости, — отрезала Мария. — Мой брак — это государственный договор, и я решу его тогда, когда сочту нужным. А сейчас, прошу вас, не мешайте мне наслаждаться трапезой. Она взяла круассан, надкусила и демонстративно посмотрела в окно. Леди Солсбери окончательно ретировалась. Лорд Брэгсфорд сидевший напротив Леди Солсбери, демонстративно хмыкнул, тут же получив гневный взгляд от неё. – Однако, Ваше величество, в моих владениях открывается замечательный салон, и я был бы рад пригласить вас туда, — Том очаровательно улыбнулся, искренне веря в свою неотразимость. Его можно было назвать красивым: пышная темная шевелюра, твердая линия челюсти и приятные черты лица. Только нахальный блеск в зелёных глазах портил всё впечатление о нём, как о человеке. – Вы предлагаете мне, Королеве Англии, ходить по кабакам? Вы слишком самонадеянны милорд, — она неторопливо пригубила вино, всем видом показывая расслабленность, однако Брэгсфорд под её взглядом напрягся, нервно забегав глазками. – Нет ну что вы, ваше величество, я просто хотел вас порадовать... – Отлично Милорд, вы порадуете меня если перестанете меня донимать и приступите наконец к завтраку. Ваша яичница успела высохнуть пока вы меня радовали. Томас поступил взгляд, но не позволил себе покраснеть и просто уткнулся в тарелку, нарезая яичницу, которая и впрямь чуть обветрилась. Мехмед, сидевший напротив, посмотрел на Марию с нескрываемым интересом. Редко где встретишь чтобы женщина не боясь осуждений, осаждала своих неприятелей. — Ваше величество, — осмелился спросить он, когда завтрак подходил к концу, — а среди ваших придворных есть те, кому вы доверяете? Мария посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то тёплое. — Есть, шехзаде. Один человек. Он сидит за этим столом. — Она кивнула на сэра Майкла, который до этого молчал и лишь изредка подливал ей чай. Старый лорд чуть заметно улыбнулся и поднял чашку в молчаливом тосте. Завтрак вскоре подошёл к концу. Гости разошлись — кто в сад, кто в библиотеку, кто в свои покои. Мария поднялась, и сэр Майкл подал ей руку. — Вы сегодня были беспощадны, ваше величество. — Они заслужили, — ответила королева. — Годы трусости и лести не могут быть искуплены одним днём. Пусть помучаются. Она направилась к выходу, но у двери обернулась и посмотрела на Мехмеда, который всё ещё сидел за столом, глядя ей вслед. — Шехзаде, — сказала она, — после обеда я покажу вам королевскую сокровищницу. Там есть клинки, которые вас заинтересуют. — Буду рад, ваше величество, — ответил Мехмед, стараясь, чтобы голос не дрожал от предвкушения. Она вышла, и Селим толкнул брата локтем. — Тебе повезло, — шепнул он. — А меня к сокровищнице не позвали. — Потому что ты всё утро пялился на фрейлин, — поддел его Мехмед. Братья переглянулись и рассмеялись. Завтрак удался.