Часть 10. В тисках совести

      Яркий, безжалостный луч утреннего солнца ворвался в круглый иллюминатор и ударил Эмме прямо в лицо, заставив её мучительно зажмуриться. Пробуждение было чудовищным: первая же попытка пошевелиться отозвалась в голове такой оглушительной, пульсирующей болью, будто по черепу били кузнечным молотом, во рту было сухо, словно она несколько дней блуждала по пустыне, а к горлу подкатывала тошнота.       «Костоправ, чтоб тебя...» - мысленно застонала Эмма, вспоминая рубиновый блеск трофейного испанского вина.       Девушка попыталась перевернуться на другой бок, чтобы спрятаться от слепящего света, но наткнулась на непреодолимое препятствие, и это препятствие дышало. Блондинка замерла, внутри всё похолодело, а остатки сна мгновенно испарились, уступив место панике. Она медленно, боясь издать малейший звук, приоткрыла глаза. В каюте было слишком тепло, и причиной тому был мужчина, лежащий рядом с ней на узкой койке.       Габриэль спал на боку, лицом к ней, и его тяжелая, сильная рука по-хозяйски покоилась на её талии, прижимая девушку к груди. Без своего привычного камзола, в одной лишь белой тонкой рубашке, расстегнутой у ворота, со слегка растрепанными темными волосами, он выглядел домашним.       Эмма почувствовала, как собственное сердце пустилось в галоп, больно ударяясь о ребра, блондинка перевела взгляд вниз, с ужасом обнаружив, что ее рубашка задралась, а штаны приспущены.       - «Боже правый… что произошло!?» - в панике забилась мысль.       Эмма попыталась восстановить в памяти события вчерашнего вечера, но воспоминания напоминали разбитое вдребезги зеркало. Она помнила огни фонарей и дикие танцы пиратов, суровое лицо Филиппа и кубок в её руке, хриплый полушепот Габриэля и... поцелуй. Горячий, запретный, пьянящий поцелуй, в котором она сама отчаянно тянулась к нему навстречу.       Эмма отчетливо помнила, как её пальцы сжимали ткань его рубашки, помнила, как умоляла его: «останься… побудь со мной». А дальше - сплошной, непроглядный туман, сквозь который проступали лишь смазанные, пугающие ощущения тесноты, чужого жаркого тела и ласковых рук в её волосах.       Пуританское воспитание, дремавшее вчера под действием алкоголя, проснулось и с размаху ударило её по наковальне совести. Неужели она… неужели они?.. От этой мысли щеки Эммы вспыхнули пунцовым румянцем, а к горлу подступили слезы стыда. Она помогла разбойникам, напилась как портовая девка, а потом добровольно пустила пиратского капитана в свою постель. Если об этом узнают в Париже, её имя навеки будет смешано с грязью.       Пытаясь высвободиться из его захвата, Эмма неловко дернулась назад. Спицы матраса жалобно скрипнули, и в ту же секунду Габриэль открыл глаза. Привычка штурмового капитана просыпаться от любого шороха сработала безупречно. В его янтарных глазах не было сонного тумана, только сосредоточенность, которая тут же сменилась секундным замешательством. Взгляд Леблана скользнул по пунцовому лицу Эммы, опустился к её задравшейся рубашке и приспущенным штанам.       Он резко, словно обжегшись, отдернул руку с её талии и торопливо отсел на край тесной койки, а на скулах виднелся едва заметный румянец. Человек, который вчера хладнокровно вел люгер на абордаж, сейчас выглядел искренне растерянным, пойманным врасплох в собственной минутной нежности.       - Извини - глухо буркнул Габриэль, поспешно отводя взгляд к иллюминатору, запуская пальцы в растрепанные темные волосы - койка узкая, на волнах качало...       - Вы… - Эмма начала задыхаться от подступившего к горлу комка, дрожащими руками она судорожно натянула ткань грубой рубахи пониже, пытаясь спрятаться от взгляда напротив - как... как вы могли? Уйдите! Пожалуйста, просто уйдите…       Леблан резко повернул к ней голову. Заметив блестящие в уголках её глаз слезы и дикую панику, он нахмурился. Похоже понял, что она подумала.       - Эмма, прекрати, - уже тверже произнес капитан, хотя уши все еще слегка алели - твоя пуританская добродетель осталась при тебе, между нами ничего не было - мужчина демонстративно поднял ладони, показывая пустые пальцы.       Блондинка замерла: в её заплаканных глазах смешались недоверие и отчаянная надежда. Ей хотелось верить в сказанное, но пугающий туман в голове не отступал       - Но моя одежда… я ничего не помню после… после того, как мы спустились сюда…       - Твои штаны велики тебе размера на три, а веревка развязалась еще когда ты спотыкалась на трапе - Габриэль неловко кашлянул в кулак, пытаясь скрыть затянувшуюся неловкость и вернуть себе привычный капитанский тон - мне пришлось почти тащить тебя на себе, а потом ты сама умоляла меня не уходить. И если бы этой ночью между нами действительно что-то было, поверь, ты бы это запомнила.       Слова капитана ударили наотмашь, но вместо новой обиды принесли сокрушительное, спасительное облегчение. Эмма бессильно опустила голову, пряча лицо в ладонях. Но стыд за собственное поведение, за то, как она сама, трезвая и всё помнящая, отчаянно умоляла пирата остаться, никуда не исчез.       Габриэль быстро поднялся с койки, словно ему самому было невыносимо душно находиться в этой тесной каюте. Он поспешно оправил ворот белой рубашки и, не глядя на девушку, шагнул к выходу. Уже у самой двери, берясь за засов, он обернулся.       - Приводи себя в порядок, штурман. Хмель выветрился, пора за работу. Берт с утра пораньше делит испанское золото, и команде нужны твои расчеты, жду тебя на мостике через двадцать минут.

      ***

      Тяжелый засов с глухим щелчком сдвинулся, и Габриэль шагнул в полумрак узкого коридора жилой палубы. На секунду он задержался у двери, прислонившись лбом к прохладному дереву, и шумно выдыхая сквозь зубы. В груди пекло от непривычного, удушливого чувства стыда.       Капитан поймал себя на мысли, что его искренне ранит утренний ужас Эммы. То, с какой паникой она отпрянула от него, как судорожно сжимала крестик, словно он был грязным чудовищем... Это резало без ножа. Ему было горько сознавать, что зарождающаяся симпатия к этой смелой девушке была не взаимна.       Но где-то в самой глубине души Леблан почувствовал странное, мрачное облегчение. «И слава Богу, что не взаимна - подумал он, поправляя воротник сорочки - слава Богу, что она держит дистанцию. Так я точно не сорвусь… не сделаю её еще одной жертвой этой проклятой пиратской жизни».       Капитан резко повернулся, намереваясь подняться на палубу, и тут же наткнулся на неподвижную фигуру. В паре шагов от него, прислонившись спиной к деревянной стене, стоял хромой португалец Жозе - один из тех матросов, что в ночь бунта Валентина демонстративно долго не вытаскивали сабли из ножен.       Жозе перевел взгляд с запертой двери каюты Эммы на растрепанные волосы капитана и расстегнутый ворот его рубахи.       - Доброе утро, кэп, - вкрадчиво произнес португалец, слегка приподняв шляпу - гляжу, у нашего нового штурмана этой ночью была жаркая вахта. Команда-то думала, вы в своей каюте карты изучаете… а вы, оказывается, другие рельефы осваивали.       Габриэль среагировал мгновенно: свою внутреннюю боль и досаду он выплеснул в чистую, холодную агрессию. Одним стремительным движением он сократил расстояние между ними, схватил Жозе за грудки и с силой впечатал его лопатками в деревянную стену.       - Закрой пасть, Жозе, пока я не скормил твой язык акулам - тихо, но с такой леденящей яростью процедил Леблан, что улыбка с лица португальца мгновенно испарилась - штурман де Бомон вчера спасла этот корабль от испанских рифов. Если я услышу от тебя или от кого-то еще хоть одно гнилое слово в её адрес, ты лично отправишься за борт без шлюпки. Ты меня понял?       - Понял, кэп, всё понял - прохрипел матрос, с трудом сглатывая слюну под жестким взглядом янтарных глаз.       Габриэль брезгливо оттолкнул его и, больше не оборачиваясь, быстрыми шагами поднялся по трапу на бак, навстречу утреннему солнцу. Жозе проводил его тяжелым, полным ненависти взглядом, но как только шаги капитана стихли, португалец сплюнул на настил и зло прошептал:       - Сукин ты сын… променял золото команды на благородную юбку.

      ***

      Эмма поднялась на мостик спустя полчаса после ухода Габриэля. Волосы она убрала в тугую, строгую косу, а штаны затянула новым кожаным ремнем, который нашла в сундуке. На палубе её встретил тяжелый запах нагретого солнца, дегтя, пороховой гари и соленой рыбы.       У грот-мачты старый одноглазый Жак и Берт уже вскрыли трофейные испанские сундуки. На расстеленной парусине тускло поблескивало золото: тяжелые дублоны, серебряные реалы, дорогие подсвечники и украшения. Вокруг толпились матросы.       - А вот и наш штурман! - зычно крикнул Берт, заметив Эмму - иди сюда, девочка, без твоих записей мы тут запутаемся. Жак считает, а ты вноси в амбарную книгу интенданта. Капитану нужен точный отчет по долям.       Эмма молча кивнула и подошла к импровизированному столу из бочки. Дневной подсчет трофеев прошел на удивление спокойно. Команда, ослепленная блеском испанского золота, была слишком увлечена дележом, чтобы обращать внимание на что-то еще. Эмма судорожно выводила чернилами цифры, но настоящая буря бушевала у неё внутри.       Каждое появление Габриэля на палубе заставляло её сердце пропускать удар: ей было невыносимо неловко перед ним. Стоило капитану бросить мимолетный взгляд в сторону грот-мачты, как Эмма тут же утыкалась носом в расчетные таблицы, боясь встретиться с ним глазами после утренней сцены.       Внутри боролись два полярных чувства: первым было глубокое облегчение. Она испытывала огромную благодарность к Габриэлю за то, что он не воспользовался её слабостью, хмелем и беззащитностью. Проявил благородство, которого она никак не ожидала от пирата. Он защитил её пуританскую честь даже тогда, когда она сама была готова её потерять.       И именно это «готова была потерять» пугало Эмму больше всего. Сгорая от стыда, она судорожно, изо всех сил подавляла постыдные, непрошеные мысли. Воспоминания о его горячих губах, о мозолистых, но невероятно ласковых пальцах в её волосах заставляли её трепетать. Хуже всего было осознание: где-то в самой темной, тайной глубине души она… хотела этой ночи с ним, хотела, чтобы туман в её голове оказался правдой. От этой греховной и пугающей мысли, Эмма едва не застонала вслух, поспешно выводя чернилами цифры на бумаге.       -Пиши, не отвлекайся - вырвал её из размышлений громовой голос Берта. Он бросил на весы тяжелую золотую чашу - доля канониров сорок реалов на брата. Раненым при абордаже двойной оклад.       - Сорок серебряных реалов - тихо ответила Эмма, силой заставляя свои дрожащие пальцы выводить ровные буквы.       - И еще запиши двадцать золотых дублонов на долю артиллеристов - раздался над ухом низкий, хрипловатый голос.       Эмма вздрогнула и едва не выронила перо. Габриэль стоял у самого края бочки, а его янтарные глаза смотрели на неё с той самой уверенностью, от которой у Эммы перехватывало дыхание.       - Да… капитан. Сорок дублонов - тихо ответила Эмма, поспешно выводя цифры, она упорно смотрела на пергамент, чувствуя, как щеки предательски заливает румянец.       Габриэль на секунду накрыл её ладонь своей. Движение было коротким, почти незаметным для команды, но Эмму словно прошибло током, от чего блондинка наконец подняла взгляд.       - Прекрати сверлить глазами бумагу, Эмма - вполголоса произнес капитан - ты не совершила греха, поэтому перестань казнить себя.       - Мне… мне нужно закончить расчеты - с трудом выдавила она, убирая руку.       Капитан едва заметно вздохнул, и на его губах появилась привычная ироничная полуулыбка. Он выпрямился и уже громче, чтобы слышали матросы, произнес:       - Как только закончишь с цифрами, Эмма, без дела не сиди. Возьмешь ведро, мешковину и приберешься на квартердеке и шканцах, возле мостика. Там полно копоти и засохшей крови после вчерашнего боя. Нам нужен порядок к вечеру, а у половины матросов руки перемотаны. Вопросы есть?       - Нет, капитан - ответила Эмма, чувствуя, как к неловкости примешивается странная гордость. Он не давал ей поблажек перед командой, и это было правильно.       Леблан коротко кивнул и развернулся, направляясь к баку, где Берт как раз спорил с канонирами из-за веса трофейных пушек.       Эмма проводила его взглядом, чувствуя, как внутри медленно утихает паника. Его приказ, прозвучавший сухо и буднично, на самом деле принес странное облегчение. Габриэль не стал устраивать сцен на глазах у команды, не поменял к ней отношения и загрузил работой, словно обычного матроса. Для неё сейчас это было лучшим выходом - физический труд помогал заглушить непрошеные мысли о ночном поцелуе.

      ***

      Весь оставшийся день Эмма провела за записями. Жара стояла невыносимая, чернила быстро засыхали на пере и липли к пальцам, а матросы то и дело подходили, чтобы проверить, правильно ли записана их доля.       К вечеру зной наконец спала, уступив место прохладным синим сумеркам. Океан дышал покоем, паруса лениво хлопали от слабого ветра. Когда последний сундук с испанскими пиастрами был заперт в капитанской каюте, Эмма наконец закрыла тяжелую амбарную книгу. Спина затекла, а в голове гудело от бесконечных цифр.       Вспомнив дневное поручение Габриэля, блондинка набрала в тяжелое деревянное ведро забортной воды, взяла кусок грубой мешковины и отправилась на корму. Опираясь на коленки, Эмма принялась усердно тереть темные пятна крови, оставшиеся после испанцев. Металлическая ручка ведра больно резала ладони, но она упрямо продолжала работу, радуясь возможности ни о чем не думать.       Полумрак сгущался. Эмма переместилась ближе к тени под навесом квартердека, как вдруг из-за стопки запасных канатных бухт послышались приглушенные, хриплые голоса:       - Я вам говорю, парни, Леблан окончательно свихнулся на своей благородной девке!       - Жозе сегодня своими глазами видел, как наш доблестный капитан выходил от неё на рассвете. Рубаха расстегнута, лицо помятое…       - Зализывал раны после абордажа, ха-ха! А ведь по кодексу баба на борту - это крыса в трюме.       - Да ладно тебе, Пьер. Девка вчера люгер от рифов увела, Берт сам говорил, - неуверенно подал голос молодой матрос у двери, перебирая пальцами засаленный канат.       - Заткнись, щегол! - оборвал его Пьер, и по кубрику прокатился согласный гул сторонников Валентина - увела, потому что жить хотела! А Габриэль теперь за её красивые глазки готов выделить ей целую долю штурмана из испанского золота. Из нашего золота, понимаете?! Мы кровь проливали под пушками галеона, Берт едва руку не потерял, Жак без глаза остался. А девка посидела за штурвалом часок и ей золото?       - Капитан просто меняет добычу команды на её шелковую юбку!       - Валентин такого бы не спустил - мрачно отозвался из темноты старый канонир, затягиваясь трубкой, отчего его лицо на миг озарилось багровым светом - при Валентине пленных баб держали в трюме в кандалах, пока выкуп не придет. А эта ходит по палубе королевой.       - Если капитан зажал её для себя, то это не по кодексу, добыча должна быть общей!       Эмма зажала рот ладонью, чувствуя, как внутри всё немеет от липкого ужаса и стыда. Но прежде чем Жозе успел вставить свое ядовитое слово, с дальнего гамака легко спрыгнул молодой матрос Мишель. Он решительно шагнул в круг света от масляной лампы.       - Ну и горазды же вы языками чесать, крысы трюмные! - звонко бросил брюнет, скрестив руки на груди - Пьер, ты вчера во время абордажа где был? За бочками с солониной прятался, пока эта «благородная девка» удерживала люгер на курсе под продольным огнем испанцев? Я сам видел, как вокруг неё щепки летели, а она даже не дрогнула!       - Ты чего вякнул? – Пьер опасно прищурился, и его рука легла на рукоять кортика - жизнь надоела?       Рядом с Мишелем, из темноты, поднялся старый плотник Ганс. Он молча опустил на палубу свой тяжелый деревянный молот для конопатки, и этот глухой стук заставил пиратов притихнуть. Ганс обвел присутствующих суровым взглядом из-под седых кустистых бровей.       - А то он вякнул, Пьер, что вы зажрались - низким, ровным басом произнес плотник - капитан взял этот люгер в честном бою, он ведет нас к Тортуге, сундуки полны золота, а погреб еды. И если капитан сказал, что девчонка - наш штурман, значит, так оно и есть. А ты, Жозе - Ганс повернул голову к португальцу - лучше бы вообще пасть не открывал. Все видели, как ты саблю из ножен полчаса доставал, когда Валентин бунтовал. Ждал, чья возьмет? Ваши гнилые сплетни пахнут бунтом, а за бунт на этом корабле Леблан выбрасывает за борт.       По кубрику прошел нерешительный ропот. Часть матросов, особенно те, кто помоложе, закивали, соглашаясь с плотником.       - Ганс прав, девка дело свое знает - подал голос один из матросов у переборки - да и какая разница, спит она с кэпом или нет? Наше золото при нас.       - Разница огромная! - Жозе зло сплюнул на настил, понимая, что почва уходит у него из-под ног - сегодня она штурман, завтра капитанша, а послезавтра мы из-за неё на виселицу пойдем! Капитан пригрозил мне сегодня утром, что скормит мой язык акулам, если я вякну про его француженку. За своих парней он так никогда не впрягался! Он боится, что мы узнаем, как он размяк. Если мы сейчас спустим ему эту девку, завтра он лишит нас права голоса!       Атмосфера накалилась до предела. Сторонники Валентина начали подниматься со своих мест, сжимая кулаки, а верные люди Габриэля встали плечом к плечу с Гансом и Мишелем. Словесная перепалка вот-вот грозила перерасти в кровавую поножовщину прямо в трюме, но палуба под ногами матросов резко ушла в сторону.       Тяжелая волна с грохотом ударила в левый борт «Мести вдовы», заставив люгер заскрипеть. Пираты, только что готовые вцепиться друг другу в глотки в душном кубрике, толпой ломанулись к трапу. Обиды, золото и грязные сплетни в одно мгновение испарились перед лицом общего врага - яростной морской стихией, которая не щадила ни благородных, ни разбойников. Блондинка бросилась наверх вслед за толпой. Выскочив на палубу, она едва не упала от неожиданного шквалистого, холодного ветра в лицо.       Небо над Карибами, еще час назад дышавшее ленивым зноем, превратилось в свинцовый ад: огромные, черные тучи заволокли солнце, окрасив океан в зловещий, грязно-зеленый цвет. Волны стремительно росли, превращаясь в пенящиеся водяные горы, которые с силой обрушивались на нос люгера. На палубе царил контролируемый хаос. Матросы метались между мачтами, скользя по мокрому настилу. Суровые пираты, минуту назад распускавшие слухи, теперь беспрекословно подчинялись командам. В самом центре этого безумия, на капитанском мостике стоял Габриэль.       - Берт! На бак, живо! Убрать марсели и закрепить штормовые фоки! Если этот шквал ударит по полным парусам, нам просто перевернет люгер или сломает мачты!       - Будет сделано, кэп! - проревел боцман, увлекая за собой десяток матросов к носовой части, где волны уже вовсю перекатывались через борт.       - Жак! Плотников вниз, к трюмным помпам! - Леблан резко обернулся, отдавая приказы на ходу - проверить крепления трофейных сундуков в трюме! Если это золото сорвется с канатов, оно проломит нам обшивку изнутри!       В этот момент Габриэль перевел взгляд на трап и встретился глазами с Эммой, которая судорожно цеплялась за канат, пытаясь удержаться на ногах при очередном резком крене.       - Эмма! К навигационному столу, живо! Нас тащит прямо на восточную скалу Эспаньолы! Мне нужны координаты пролива Семи братьев! Там сплошные рифы, но это наш единственный шанс укрыться от урагана в тихой бухте!       Скрестив руки на груди от холода, Эмма, бросилась к капитанской каюте. Страх перед стихией отступил, уступив место чистой, звенящей сосредоточенности. Она знала, что Жозе и Пьер всё еще косятся на неё, но сейчас её разум мог спасти «Месть вдовы» от неминуемой гибели.