Часть 3

POV Александр Если бы ещё неделю назад кто-нибудь сказал мне, что я проснусь в теле Екатерины Пушкарёвой, я бы, пожалуй, вызвал охрану, врача и юриста. В произвольном порядке. Но судьба, как выяснилось, обладает отвратительным чувством юмора. Особенно, когда человек, который хочет пошутить — совсем без мозгов, как моя сестра Кристина! Я стоял перед зеркалом в прихожей Катиной квартиры и смотрел на своё новое отражение: круглые очки, под которыми глаза казались испуганно-совиными, нелепая кофта неопределённого цвета, юбка, достойная музея быта эпохи позднего отчаяния, и туфли, в которых можно было либо идти на работу, либо сразу на пенсию. — Прекрасно, — сказал я своему отражению. — Александр Юрьевич Воропаев. Акционер, стратег, человек с репутацией. А сегодня прямо бухгалтерский гриб. Телефон завибрировал в сумке. Я вытащил его с третьей попытки — потому что в этой сумке, как выяснилось, можно было потерять не только ключи, но и смысл жизни. На экране высветилось: Александр. То есть я. Точнее, Катя. Я принял вызов. — Ты уже вышла? — раздался мой собственный голос, но с Катиными интонациями: нервными, мягкими и до неприличия порядочными. — Во-первых, не «вышла», а «вышел», — процедил я. — Во-вторых, если ты ещё раз назовёшь меня Катей таким тоном, я найду способ уволить тебя из моего тела. — Александр Юрьевич, пожалуйста, только без резких движений. Вам нужно просто вести себя как я. Я посмотрел в зеркало. — Екатерина, я выгляжу как человек, которого одевала слепая комиссия по экономии бюджета. Вести себя как ты уже наказание. Не усугубляй. В трубке она вздохнула. — Главное не грубите никому. Особенно Андрею Павловичу. Я медленно прикрыл глаза. Конечно. Жданов. Человек, который всю жизнь считал, что его улыбка является аргументом в переговорах. И, что самое раздражающее, часто оказывался прав. — Слушай меня внимательно, — сказал я. — Если он сегодня попробует командовать мной, как обычно командует тобой, я… — Александр Юрьевич. — …я вежливо промолчу, — закончил я после паузы. — Но внутренне уничтожу. — И ещё. Кира Юрьевна будет на работе. Я усмехнулся. — Вот и отлично. Давно мечтал услышать, как моя сестра унижает меня в теле женщины, которую она не переносит. Семейная терапия по методу Зималетто. — Пожалуйста, будьте осторожны. Я положил телефон в сумку и ещё раз посмотрел на себя. — Осторожность, Екатерина, — пробормотал я, поправляя круглые очки, — это для тех, у кого нет сарказма. В Зималетто я вошёл с таким видом, с каким обычно входят в зал совета директоров: спокойно, уверенно и с намерением морально задавить всех присутствующих. К сожалению, в Катином теле это выглядело иначе. Потапкин кивнул мне без особого уважения, женсовет у ресепшена переглянулись, а Милко, кажется, едва не сказал: «Ой, Катенька, вы сегодня такая…» — но вовремя не нашёл подходящего прилагательного, его поспешно увела в сторону Ольга Вячеславовна, вот её я всегда уважал. Разумная женщина. Я поднялся на нужный этаж, сжимая в руках папку и сумку. Каблук предательски скользнул на плитке, и я на секунду потерял равновесие. — Великолепно, — прошипел я. — Ещё немного, и я начну уважать женскую обувь как орудие пыток. У кабинета Жданова уже стояла Кира. Разумеется. Безупречная, холодная, с выражением лица человека, который заранее недоволен всем, что произойдёт в ближайшие десять лет. Она обернулась и окинула меня взглядом сверху вниз. — Катя, — сказала она с той особой интонацией, которой можно было бы разрезать стекло. — Вы опять в этом? Я остановился. Моя первая реакция была естественной: ответить так, чтобы у Киры на три дня пропало желание открывать рот. Вторая реакция была Катиным слабым голосом в памяти: «Не грубите никому». Я улыбнулся. Получилось, кажется, угрожающе. — Кира Юрьевна, — сказал я мягко. — Учитывая, что я пришла на работу, а не на подиум для людей с завышенной самооценкой, думаю, мой наряд справится. Кира моргнула. Один раз. Медленно. Как человек, который только что услышал от мебели политическое заявление. — Что Вы сказали? — Что доброе утро, — поправился я. — В своей манере. Она сузила глаза. — Катя, вы сегодня какая-то странная. — Спасибо. Вы тоже стабильны. Кира уже открыла рот, чтобы ответить, но дверь кабинета распахнулась, и появился Жданов. Слишком бодрый. Слишком довольный собой. Слишком Жданов. — Катя! — сказал он и улыбнулся так, будто солнце вставало лично по его распоряжению. — Наконец-то Вы пришли. Мне нужно с Вами поговорить. Я посмотрел на него поверх круглых очков. — Я на работе, Андрей Павлович. Обычно именно для этого люди и приходят. Кира перевела взгляд с него на меня. Жданов слегка замер, но почти сразу снова улыбнулся. — Да, конечно. Ну пойдёмте уже в кабинет, время не ждёт. Нас ждут великие дела! — А Кира Юрьевна? — уточнил я. Кира вскинула подбородок. — Я тоже хотела обсудить… — Потом, Кир, — перебил Жданов, не отрывая от меня взгляда. — Это срочно. Вот тут мне стало интересно… Очень. Потому что я знал Андрея достаточно хорошо, чтобы отличать деловую срочность от срочности личной. Деловая у него была в голосе. Личная — в глазах. Сейчас глаза были личные. И направлены они были на Катю. То есть на меня. Прекрасно. Просто божественно. Я вошёл в кабинет первым, стараясь не споткнуться, не выдать убийственного раздражения и не начать немедленно требовать нотариальное подтверждение абсурдности происходящего. Жданов закрыл дверь. Слишком тихо. Я тут же развернулся. — Дверь зачем закрыли? Он удивился. — Чтобы нам не мешали. — Мне уже мешают, Андрей Павлович. Но Вы продолжайте. Он подошёл к столу, опёрся о край и посмотрел на меня с неожиданной мягкостью. — Катя, Вы сегодня… другая. — Уверяю Вас, сильнее, чем вы думаете. Он усмехнулся. — Мне нравится. Я замолчал. В любой другой ситуации это было бы даже забавно. Андрей Жданов флиртует с Екатериной Пушкарёвой, не подозревая, что внутри неё находится Я, который в данный момент мысленно составляет список способов испортить ему жизнь. Но смешно мне не было. Потому что Жданов сделал шаг ближе. — Я давно хотел с Вами поговорить, — сказал он тише. Я поднял палец. — Стоп. Он остановился. — Что? — Андрей Павлович, давайте сразу установим границы. Вот здесь стою я. Вот там стоите Вы. Между нами деловые отношения, трудовой кодекс и моё крайне ограниченное терпение. Он рассмеялся. — Катенька, Вы шутите? — Постоянно. Это единственное, что удерживает меня от преступлений. Жданов посмотрел на меня внимательнее. Кажется, в его прекрасной голове наконец-то завелась мысль, что что-то идёт не по привычному сценарию. — Вы правда сегодня необычная. — А Вы, к сожалению, нет. Он снова приблизился. Не слишком резко, но достаточно, чтобы я почувствовал: ещё шаг — и мне придётся либо отступить, либо ударить его папкой по самолюбию. — Катя, я просто хочу, чтобы Вы знали… Вы для меня важны. И я вспоминаю нашу ночь, я скучаю по Вам, Катенька, а в Лондоне думал только о Вас. Уверяю, у меня с Кирой ничего не было после того раза. Я медленно вдохнул. Катя, где бы ты ни была в моём теле, надеюсь, тебе сейчас икается. — Эээ, ну, я рада, Андрей Палыч. — уточнил я. — И это всё, что Вы скажете, Катенька? — удивился Андрей. Вот теперь я окончательно понял: день будет хуже, чем я рассчитывал. Телефон в сумке завибрировал. Я достал его, не отводя взгляда от Жданова. На экране снова было: Александр. Я принял вызов. — Да, Александр Юрьевич, — сказал я громко, специально деловым тоном. — Я как раз нахожусь у Андрея Павловича. В трубке повисла пауза. Потом Катя моим голосом осторожно произнесла: — Что происходит? — Андрей Павлович решил поговорить о личном. На другом конце снова наступила тишина. Жданов нахмурился. — Катя, зачем Вам звонит Воропаев? Я улыбнулся. — Для самозащиты. — От кого? — спросил он. — От атмосферы. Катя в трубке зашептала: — Александр Юрьевич, только не устраивайте скандал… — Поздно, он уже в стадии концепции. Я отключил звонок и убрал телефон. Жданов смотрел на меня уже без прежней расслабленности. — Катя, что с вами происходит? — Со мной? — я поправил очки. — Ничего. Просто я внезапно осознала, что мне необходим отдельный кабинет. — Кабинет? — переспросил он. — Именно. С дверью. С замком. Желательно с охраной, видеонаблюдением и табличкой: «Без деловых причин не входить». Он нахмурился ещё сильнее. — Это из-за меня? Я выдержал паузу. — Андрей Павлович, вы сами хотите услышать ответ или предпочитаете сохранить остатки самооценки? В этот момент дверь распахнулась без стука. На пороге стояла Кира. Разумеется, она услышала не всё. Только самое удобное. — Отдельный кабинет? — холодно переспросила она. — Катя, вы уже не просто секретарь, а член правления? Я повернулся к ней. — Пока нет. Но если день продолжится в том же духе, я потребую ещё служебную машину и компенсацию морального вреда. Кира побледнела от возмущения. Жданов кашлянул, явно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Бедный Андрей. Он всё ещё думал, что контроль здесь когда-то был. — Кира, выйди, пожалуйста, — сказал он. — Нет, Андрей, мне очень интересно. С каких пор Катя требует кабинет? Я посмотрел на неё спокойно. — С тех пор как в этом здании стало слишком много людей, которым нечем заняться, кроме как обсуждать мою одежду, моё лицо и моё право на личное пространство. Кира прищурилась. — У вас появилось личное пространство? — Представьте себе. Маленькое, плохо меблированное, но моё. Жданов вдруг усмехнулся. И вот это мне не понравилось больше всего. Потому что в его взгляде снова появилось то самое — интерес. Не рабочий. Не стратегический. Мужской. — Катя, — сказал он мягко, — я решу насчёт кабинета с Урядовым. Я медленно повернулся к нему. — Серьёзно? — Серьёзно. Кира резко посмотрела на Андрея. — Ты не можешь быть серьёзным. — Могу, — сказал он. — Если Кате так будет удобнее работать. Я едва не рассмеялся. Удобнее. Да, безусловно. Мне будет очень удобно запереться в отдельном кабинете, позвонить самому себе и подробно объяснить Екатерине Пушкарёвой, что её начальник внезапно решил играть в романтического героя. А заодно выяснить, как долго мне ещё носить эти очки, эту юбку и это лицо человека, которого весь офис привык не замечать — до тех пор, пока ему не понадобилось унижение или отчёт. Я поправил папку под мышкой и посмотрел сначала на Киру, потом на Жданова. — Отлично, Андрей Павлович. Тогда жду кабинет. И, если можно, сегодня. — Почему такая срочность? — спросила Кира с ядом. Я улыбнулся. — Потому что, Кира Юрьевна, у меня тяжёлый характер. А у этого офиса слабая подготовка. Кира молча вышла. Это было настолько не похоже на мою сестру, что я даже насторожился. Обычно Кира не уходила — она отступала тактически, оставляя после себя минное поле из взглядов, недосказанностей и обещания вернуться с артиллерией. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо. Слишком тихо. Я повернулся к маленькой каморке, которую Катя, судя по всему, считала рабочим местом. Хотя лично я назвал бы это архитектурным оскорблением. Узкий стол, папки, лампа, стул, на котором позвоночник обязан был написать заявление об увольнении. Вообще, это бывшая кладовка в конце концов. — Вот туда я больше не сяду, — сказал я, указывая на каморку. — Даже если меня попросят вежливо. Даже если будут угрожать премией. — Катя… Голос Жданова прозвучал совсем рядом. Я не успел обернуться. В следующую секунду Андрей Павлович Жданов, президент компании, любимец женщин и, как выяснилось, человек с катастрофическим отсутствием инстинкта самосохранения, обнял меня со спины. Меня!!! Александра Юрьевича Воропаева!!! В теле Екатерины Пушкарёвой… Я замер. Не потому что растерялся. Нет. Просто мой мозг на пару секунд отказался принимать заявку на обработку происходящего. Руки Жданова легли мне на плечи и чуть ниже, он склонился ближе и тихо, почти с нежностью, произнёс: — Я не могу больше делать вид, что между нами ничего не было. Я медленно посмотрел в одну точку на стене. Там висел какой-то эскиз платья. Очень жаль, что это был не план эвакуации. — Андрей Павлович, — сказал я предельно ровно, — сейчас между нами есть только Ваши руки. И если они не исчезнут в ближайшие три секунды, между нами появится травмпункт. Он, кажется, решил, что я кокетничаю. Это была его первая ошибка. — Катя, — прошептал он, не отпуская, — после той ночи в отеле я постоянно думаю о тебе. Вот тут у меня дёрнулся глаз. Возможно, даже оба. Ночь. В отеле. Превосходно. Значит, пока я разбираюсь с чужими колготками, чужой сумкой и чужим гардеробом, выясняется, что у Екатерины Пушкарёвой и Андрея Жданова была ночь в отеле. И теперь он решил устроить лирическое продолжение прямо в кабинете. На рабочем месте. Со мной внутри. Я сделал глубокий вдох. — Андрей Павлович, — произнёс я так спокойно, что сам себе почти поверил, — я настоятельно рекомендую Вам убрать руки. — Ты боишься, что кто-то войдёт? — мягко спросил он. Я закрыл глаза. Ну конечно. Конечно, он решил, что это страх. Не отвращение к ситуации. Не желание ударить его степлером. Не кризис идентичности, при котором взрослый мужчина вынужден выслушивать романтический шёпот от другого взрослого мужчины, находясь в теле своей подчинённой. Нет. «Ты боишься?» — Я? — переспросил я. — Боюсь? Андрей Павлович, я сегодня утром надела это, — я указал на Катину кофту, — и вышла в люди. После такого меня сложно напугать. Он тихо рассмеялся мне в волосы. Вот это было уже лишнее. Я резко развернулся в его руках. Очки чуть съехали на нос, папка едва не выпала из рук, а юбка неприятно напомнила, что любые резкие движения в этом теле требуют согласования с тканью. Но я всё-таки оказался лицом к лицу с Ждановым. Слишком близко. Он смотрел на меня так, будто перед ним не Катя Пушкарёва, а внезапно открывшаяся тайна мироздания. Меня это раздражало. Особенно потому, что тайна мироздания сейчас хотела кофе, отдельный кабинет и возможность не быть обнятой без разрешения. — Слушайте внимательно, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Всё, что было в отеле, остаётся в отеле. Как халаты, полотенца и здравый смысл. Здесь офис. Вы руководитель. Я помощница. Между нами должны быть отчёты, документы и безопасная дистанция. Жданов улыбнулся, будто я сказал что-то очаровательное. — Ты такая забавная, когда злишься. Я медленно кивнул. — А Вы такой живой, когда не понимаете опасности. Он всё ещё не отпустил меня полностью. Его руки держались где-то на уровне моих локтей, будто он боялся, что я сбегу. Правильно боялся. Я аккуратно снял его пальцы со своей руки. По одному. С такой торжественностью, с какой обычно снимают печать с особо важного документа. — Андрей Павлович, — сказал я. — Запомните: ко мне можно подходить с бумагами, вопросами и зарплатной ведомостью. С объятиями только после письменного заявления в двух экземплярах и рассмотрения юридическим отделом. Он наконец нахмурился. — Катя, я не понимаю, что с тобой. — Это взаимно, — пробормотал я. — Вчера ты была другой. — Вчера был прекрасный день. Я его не помню. — После отеля ты… мы… а сейчас вообще говоришь так, будто… Он замолчал. Я поднял бровь. — Будто что? Он внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. Вот теперь в его глазах мелькнуло подозрение. Маленькое, слабое, но неприятно живучее. — Будто ты не ты, — сказал он. Я усмехнулся. — Гениально. Вы всегда так глубоко анализируете женщин после того, как обнимаете их без предупреждения? Он отступил на шаг. Слава всем корпоративным богам. Я тут же воспользовался свободой и отошёл к столу, поставив между нами папку, стул и остатки своего терпения. — Так, — сказал я деловым тоном. — Вернёмся к главному. Отдельный кабинет. — Катя… — Не «Катя» таким голосом. Этот голос оставьте для переговоров с банками, они любят сказки. Жданов провёл рукой по лицу. — Ты правда хочешь отдельный кабинет? — Я правда хочу бункер. Но начнём с кабинета. — Из-за меня? Я посмотрел на него поверх очков. — Андрей Павлович, Вы только что обняли сотрудницу со спины и начали шептать ей про ночь в отеле. Как вы думаете, в каком месте этой картины мне должно быть удобно? Он открыл рот, потом закрыл. Редкий момент: Жданов без реплики. Надо было занести в протокол. — Я не хотел тебя напугать, — сказал он тише. Я вздохнул. Вот это уже было почти по-человечески. И именно поэтому особенно раздражало. С грубостью легко: её можно отбить. С нежностью сложнее: она липнет к ситуации и делает всё ещё более нелепым. — Андрей Павлович, — сказал я уже спокойнее, — если Вы хотите поговорить со мной о личном, сделайте это нормально. Не в углу кабинета, не со спины и не в присутствии риска, что я ударю Вас папкой. — Ты бы ударила меня папкой? — Не сомневайтесь. В этой папке квартальный отчёт. Он тяжёлый и морально, и физически. Жданов неожиданно улыбнулся. Опять. Да что с ним такое? — Мне нравится эта новая Катя. Я застыл. Потом медленно снял очки, протёр их краем кофты и надел обратно. — Простите, я, кажется, ослышалась. Вам нравится женщина, которая угрожает вам отчётностью? — В тебе появилась смелость. — Во мне появилась потребность в личном пространстве. — И сарказм. — Это побочный эффект работы в Зималетто. Он сделал шаг, но я тут же поднял руку. — Стоять. Жданов остановился. — Я просто хотел… — Нет. Сегодня Ваши «я просто хотел» уже перевыполнили план. Теперь Вы просто хотите на расстоянии. Он поднял руки в примирительном жесте. — Хорошо. Расстояние. — Прекрасно. — Но кабинет я тебе найду. — Отлично. — Рядом с моим. Я медленно посмотрел на него. — Нет. — Почему? — Потому что это не кабинет, а ловушка с оргтехникой. — Катя… — Андрей Павлович, мне нужен отдельный кабинет не для того, чтобы вы проходили мимо него каждые пять минут с лицом романтического страдальца. Он прищурился. — У меня лицо романтического страдальца? — Иногда. Чаще, конечно, человека, который уверен, что ему всё простят за улыбку. — А ты простишь? Я сделал паузу. И вот тут, к своему ужасу, понял, что этот вопрос был адресован не мне. Он был адресован Кате. Настоящей Кате. Той, которая сейчас находилась в моём теле и, вероятно, где-то там пыталась не разрушить мою репутацию окончательно. Я отвернулся к окну и сжал переносицу. — Это разговор не для сейчас, — сказал я наконец. Телефон в сумке снова завибрировал. Спасение. Я вытащил его так быстро, будто это был не телефон, а кислородная маска. На экране: Александр. Я ответил. — Да. — Александр Юрьевич, — раздался мой собственный голос, напряжённый и тихий. — У вас всё в порядке? Я посмотрел на Жданова, который всё ещё стоял напротив и явно не собирался оставлять тему. — Нет, — сказал я. — У нас здесь романтическая атака средней тяжести. — Что?! — Позже скажу. На том конце повисла такая тишина, что я почти услышал, как Катя краснеет моим лицом. Зрелище, к счастью, воображаемое. Но всё равно неприятное. — Александр Юрьевич… — прошептала она. — Не переживай, честь мундира я пока сохранено. Хотя мундир, признаться, сидит плохо. Жданов нахмурился: — Почему опять звонит Воропаев? Я прикрыл трубку ладонью и сказал: — Потому что он единственный мужчина в этой компании, который сейчас не пытается меня обнять. В трубке Катя сдавленно пискнула: — Александр Юрьевич! — Что? Формально правда. Жданов сделал шаг ближе. Я отступил. — Андрей Павлович, дистанция. Мы же только что подписали устное соглашение. — Катя, мне не нравится, что ты обсуждаешь это с Воропаевым. Я посмотрел на него с искренним интересом. — А мне не нравится, что у меня рабочее место размером с шкаф и начальник с внезапными порывами нежности. Но вот мы оба как-то держимся. Катя в трубке отчаянно зашептала: — Пожалуйста, ничего ему не говорите! — Поздно. Он уже что-то подозревает. — Что именно? Я посмотрел на Жданова. Тот смотрел на меня. С подозрением. С интересом. И, к сожалению, всё ещё с нежностью. — Что у Екатерины Пушкарёвой появился характер, — сказал я. — Самая опасная новость для этого офиса. Я сбросил звонок и убрал телефон. Потом выпрямился, поправил очки и посмотрел на Андрея Павловича так, как обычно смотрел на людей перед тем, как они начинали соглашаться с моими условиями. — Итак. Кабинет. Сегодня. Не рядом с вашим. С дверью, которая закрывается. И если возможно, то с табличкой. — Какой табличкой? — спросил он. Я подумал. — «Не входить без стука. Особенно с чувствами». Жданов, к моему величайшему раздражению, рассмеялся. А я понял простую вещь: этот день только начинался. Мне нужен кофе. Срочно. Потом меня нашел Урядов и сказал, что новый кабинет для меня готов. Оперативно. Я сел в своём новом кабинете не сразу. Сначала я просто стоял посреди комнаты и пытался осознать, что за последние несколько часов моя жизнь превратилась в фарс, написанный человеком, который ненавидит логику, корпоративную этику и меня лично. Под слоями Катиной кофты, за круглыми очками, в теле женщины, которую пол-офиса привыкло считать удобной мебелью с функцией печати документов, я по прежнему оставался собой. А потом мой собственный шеф едва не перешёл со мной все границы. Нет, даже мысль звучала неправильно. ЖДАНОВ Со мной. В теле Кати. Если бы это было изложено в отчёте, я бы отправил документ на доработку с пометкой: автору срочно отдохнуть, желательно в закрытом учреждении. Жданов обнимал меня со спины и шептал нежности. Мне. Человеку, который привык, что к нему обращаются с уважением, опаской или хотя бы с предварительной записью. И хуже всего было не само объятие. Хуже всего было то, что он делал это не впервые. Не со мной, разумеется. С Катей. Он говорил о какой-то ночи в отеле так, будто между ними существовало нечто большее, чем служебная зависимость, отчёты и его привычка использовать людей, пока это удобно. И вот тут становилось по-настоящему неприятно. Потому что я вдруг понял: я почти ничего не знаю о Екатерине Пушкарёвой. Я знал её должность. Знал, как она выглядит. Знал, что она ходит в ужасной одежде, прячет глаза за круглыми очками и способна раствориться в стене, если на неё достаточно долго не смотреть. Я знал, что она умная. Слишком умная для той роли, которую ей отвели в этой компании. Я знал, что она предана Жданову. И, как выяснилось, понятия не имел, насколько. Что ещё я не знаю о Кате Пушкарёвой? Что она прячет за этой бабушкиной юбкой и бесконечной готовностью быть полезной? Сколько раз её унижали, а она молчала? Сколько раз Кира проходилась по ней каблуками, не в буквальном смысле, хотя с моей сестрой я бы не исключал и этого, а Катя только поправляла очки и продолжала работать? Сколько раз Жданов улыбался ей так, что она забывала, что он её начальник, а он забывал, что она человек? И главное: почему она верит ему? Я поймал себя на том, что злюсь. Не просто раздражаюсь, не брезгливо морщусь, как обычно при виде чужой слабости, а именно злюсь. За неё. Это было возмутительно. Я не планировал становиться защитником Екатерины Пушкарёвой. Я вообще сегодня планировал прожить день с минимальным ущербом для психики, а вместо этого оказался в теле женщины, которую в этом офисе либо не замечают, либо используют, либо пытаются прижать к себе у окна под видом внезапно проснувшейся любви. Любовь, конечно. Очень удобно. Сначала не видеть человека в упор, потом устроить с ним ночь в отеле, а затем шептать в кабинете, будто это всё поэзия, а не корпоративная катастрофа с перспективой судебного иска. Если бы я был в своём теле, я бы просто посмотрел на Жданова так, чтобы он сам вспомнил про дистанцию, субординацию и завещание. Но в Катином теле мой взгляд, видимо, считывался как трогательная растерянность. Отвратительная особенность внешности. Можно угрожать человеку квартальным отчётом, а он решит, что ты мило сердишься. Я уже начал понимать, почему Катя так часто молчит. Иногда тебя просто не слышат, каким бы тоном ты ни говорил. Новый кабинет оказался не роскошным, но после Катиной каморки выглядело почти как президентский люкс. Там было окно. Настоящее окно, а не щель в мир между шкафом и чужим принтером. Был нормальный стол. Два стула. Шкаф для документов. Дверь, которая закрывалась. Дверь я проверил первой. Замок работал. Это был лучший момент дня. Я вошёл, поставил сумку на стол и огляделся с чувством человека, который только что отбил у цивилизации небольшой, но стратегически важный остров. Конечно, кабинет всё равно был временным компромиссом. Здесь пахло пылью, бумагой и чьей-то прежней неудачной карьерой. На подоконнике стоял засохший цветок, умерший, вероятно, ещё при прошлом финансовом директоре Ветрове. В углу сиротливо лежала коробка с Катиниными вещами. Я начал разбирать её. И это оказалось почти интимнее, чем объятия Жданова. Блокноты с аккуратным почерком. Закладки. Распечатки. Стикеры. Таблицы, исписанные мелкими пометками. Старый калькулятор, потёртый по краям. Пачка дешёвого чая. Шоколадка, спрятанная между папками так, будто это был стратегический резерв на случай конца света. Вещи человека, который работает не на видимость. Вещи человека, который держит компанию на себе, пока некоторые красиво улыбаются на совещаниях. Я поставил кружку справа, папки разложил по темам, органайзер задвинул подальше, чтобы не травмировал мне чувство прекрасного. Очки всё время сползали на нос, кофта цеплялась за край стола, юбка мешала сидеть так, как я привык, и всё это вместе напоминало мне, что я всё ещё нахожусь в чужой жизни. Чужой, но всё менее простой. Когда в кабинете наконец стало похоже на рабочее место, я сел, открыл ноутбук и достал квартальный отчёт. Тот самый отчёт, которым я недавно мысленно собирался обороняться от Жданова. Я ожидал увидеть стандартную картину. Небольшие колебания, красивые формулировки, пару проблем, которые можно замаскировать презентацией и уверенным голосом. Модный бизнес держится не только на тканях и продажах, но и на умении правильно подсветить цифры. Но цифры не подсвечивались. Они лежали на бумаге мёртвыми, холодными и крайне неприятными. Продажи последней коллекции были слабыми. Не катастрофическими на первый взгляд, нет. Именно поэтому всё выглядело ещё опаснее. Катастрофа хотя бы честна. Она приходит, ломает дверь и орёт в лицо. А здесь всё было тихо. Аккуратно. Почти прилично. Падение по ключевым позициям. Низкая оборачиваемость. Складские остатки выше плановых. Расходы на показ и продвижение не отбились. Дебиторская задолженность росла. Кредитная нагрузка тоже. Я листал страницы всё быстрее, и с каждым новым листом во мне просыпался не испуганный сотрудник в нелепой кофте, а прежний Воропаев. Тот, который понимал, когда фасад ещё стоит, но фундамент уже треснул. Зималетто было больно. И, судя по отчёту, болело давно. Компания не просто переживала неудачный сезон. Она жила взаймы. На обещаниях, отсрочках, личном обаянии Жданова и, возможно, на чьей-то отчаянной финансовой изобретательности. Я снова вернулся к началу отчёта. Теперь уже медленно. Катя это видела. Не могла не видеть. С её внимательностью, с её пометками, с её маниакальной аккуратностью она наверняка понимала, что происходит. Возможно, раньше многих. Возможно, раньше самого Жданова, который предпочитал верить в успех до тех пор, пока успех не приходилось оплачивать по счетам. И вот тут пазл начал складываться в особенно неприятную картину. Кира ненавидит Катю. Жданов внезапно вспоминает ночи в отеле. Катя держит финансовые документы, да и вообще умудряется как-то держать компанию наплаву… Компания в долгах. А я сижу в её теле, в новом кабинете, с чужими очками на носу и понимаю, что Екатерина Пушкарёва, эта тихая женщина в бабушкиной одежде, может знать о Зималетто больше, чем весь совет директоров вместе взятый. Я откинулся на спинку стула и посмотрел на отчёт. День начинался с унижения. Продолжился сексуально-корпоративным абсурдом. А закончился тем, что я нашёл настоящую проблему. Не Жданов. Не Кира. Не отель. Не мои страдания в чужой юбке. Деньги. Всегда деньги. Я почти улыбнулся. Теперь понятно, почему Андрей внезапно воспылал любовью к Пушкарёвой… Катя понимала, что последняя коллекция не вытянула компанию, что склады забиты, кредиторы дышат в затылок, а весь блестящий фасад «Зималетто» держится на скотче, отсрочках и уверенном лице Жданова на совещаниях. И вот именно в этот момент Андрей Павлович внезапно влюбился. Как удобно. Как своевременно. Как в лучших традициях мужчин, которые путают любовь с необходимостью удержать рядом человека, знающего слишком много. Я сидел в новом кабинете, смотрел на квартальный отчёт и чувствовал, как раздражение медленно превращается во что-то более холодное. В рабочий интерес. С Ждановым я всегда предпочитал играть аккуратно. Он не был идиотом. Легкомысленным — да. Самоуверенным — безусловно. Избалованным вниманием — патологически. Но не идиотом. Если он решил приблизить к себе Пушкарёву, значит, она ему нужна. И теперь вопрос был не в том, что между ними было в отеле. Вопрос был в том, зачем. Хотя, откровенно говоря, эта часть всё равно продолжала портить мне настроение. Мой мозг отказывался спокойно принимать факт, что тело, в котором я сейчас нахожусь, имеет какую-то личную историю с Ждановым. Особенно когда эта история внезапно выпрыгивает из-за спины, обнимает и шепчет про чувства. Я закрыл отчёт. На сегодня хватит. С меня было достаточно чужой одежды, чужих тайн, чужих поклонников и чужих финансовых катастроф. Рабочий день пора было заканчивать хотя бы потому, что ещё немного — и я начал бы требовать не отдельный кабинет, а отдельную реальность. Я собрал Катину сумку, аккуратно убрал отчёт в папку и задержал взгляд на столе. Кабинет всё-таки был достижением. Маленьким, но важным. В этом офисе Катю привыкли задвигать в каморку, в угол, в тень, в состояние вечной благодарности за то, что ей вообще позволили здесь существовать. А теперь у неё был кабинет. Дверь. Окно. Пространство. Пусть временно. Пусть выбито скандалом. Пусть человеком, который вообще-то не Катя. Но всё равно. Я выключил свет, вышел в коридор и поймал на себе несколько взглядов. Те самые офисные взгляды, которые делают вид, что случайны, но уже успели обсудить тебя в курилке, бухгалтерии и возле кофемашины. Прекрасно. Пушкарёва получила кабинет. Пушкарёва огрызается. Пушкарёва разговаривает с Ждановым так, будто не боится увольнения. У офиса случился культурный шок. Я шёл к лифту и думал, что если останусь в этом теле ещё хотя бы на неделю, репутация Екатерины Пушкарёвой изменится необратимо. Правда, не факт, что в сторону, которую она одобрит. А потом я вспомнил, что мне ещё надо ехать домой. Не к себе. К Пушкарёвым. К Валерию Сергеевичу. К человеку, который, судя по всему, воспринимал двадцатичетырёхлетнюю дочь как рядового срочной службы, самовольно покинувшего часть. Каждый вечер у него начинался с построения. «Где была. Почему поздно. С кем. Почему не позвонила. Что за работа такая. Почему опять уставшая. Почему юбка мятая. Почему лицо такое. Почему молчишь.» Удивительный человек. Он умудрялся быть недоволен даже взаимоисключающими вещами. Я спустился вниз, вышел из Зималетто и вдохнул вечерний воздух. Свобода длилась ровно до мысли о семейном ужине. Надо было задуматься о переезде. Срочно. Потому что если долги Зималетто ещё можно было проанализировать, Жданова — поставить на дистанцию, Киру — пережить из принципа, то ежедневные допросы Валерия Сергеевича могли доконать даже меня. А я, между прочим, человек подготовленный. Я знал совет директоров. Я слышал банковских юристов. Я переживал семейные ужины с Кирой в плохом настроении. Но отец Кати был отдельным видом давления. Дом Пушкарёвых встретил меня запахом еды, домашнего тепла и надвигающегося суда. Елена Александровна, Катина мать, как всегда попыталась улыбнуться так, будто всё хорошо. У неё была удивительная способность смягчать пространство вокруг себя, будто она всю жизнь занималась тем, что прикрывала острые углы в этой семье собственными руками. А вот Валерий Сергеевич смягчать ничего не собирался. Он сидел с видом полковника, которому доложили о провале операции, и смотрел на часы так, будто я не пришёл с работы, а вернулся из вражеского тыла без письменного разрешения. Я даже не успел снять пальто. Началось. Опять поздно. Опять работа важнее семьи. Опять непонятно, что там за начальство, которое задерживает молодую девушку до вечера. Опять вопросы о том, почему нормальные люди возвращаются домой вовремя, а Катя всё время где-то пропадает. Я стоял в прихожей, в Катином пальто, с этой нелепой сумкой на плече, и чувствовал, как во мне поднимается усталость. Не резкая злость, нет. Хуже. Та самая усталость, после которой человек перестаёт выбирать мягкие формулировки. Поначалу я пытался держаться. Правда пытался.Где-то в голове звучал испуганный Катин голос, умоляющий не ссориться с родителями. Не обижать маму. Не спорить с отцом. Не разрушать то, что для неё, вероятно, было одновременно и домом, и клеткой. Но Валерий Сергеевич не умел останавливаться. Он говорил не с дочерью. Он командовал. Он не спрашивал, устала ли она. Он требовал отчёта. Он не интересовался, что происходит у неё на работе. Он заранее был уверен, что всё, что выходит за рамки его представлений, опасно, неправильно и требует немедленного пресечения. И в какой-то момент я понял, что больше не могу. Не как Александр Воропаев. И даже не как Катя Пушкарёва. Просто как человек, которому двадцать четыре года и который имеет право прийти домой поздно, если он работал, а не совершал государственную измену. Я сказал ему, что так больше не будет. Не попросил. Не оправдался. Именно сказал. Жёстко, спокойно, без привычного Катиного виноватого тона. В доме словно выключили звук. Даже Елена Александровна замерла. Валерий Сергеевич сначала не поверил. Это было видно по лицу. Он привык, что Катя мнётся, опускает глаза, лепечет объяснения, соглашается, обещает, что больше не будет. Он был готов к сопротивлению в форме слёз, но не к прямому отказу подчиняться. Я сказал, что взрослого человека нельзя контролировать так, будто ему десять лет. Что работа — это не преступление. Что поздний приход домой — не повод устраивать допрос. Что постоянное недоверие не защищает, а душит. И что если в этом доме невозможно жить без ежедневных отчётов о каждом шаге, значит, я буду жить отдельно. Вот тут началась настоящая буря. Валерий Сергеевич воспринял это как бунт. Как предательство. Как личное оскорбление. В его мире дочь не могла просто сказать: «Я взрослая». Это звучало для него как объявление войны. Он говорил о неблагодарности, о родительской заботе, о том, что они всю жизнь для неё, а она теперь решила уйти, потому что ей, видите ли, не нравятся вопросы. Елена Александровна пыталась вмешаться. Она говорила мягко, почти испуганно. Просила всех успокоиться. Пыталась объяснить мужу, что Катя устала, что работа сложная, что не надо сейчас давить. Потом пыталась объяснить мне, что отец волнуется, что он не со зла, что он просто такой. «Просто такой» — удивительная фраза. Ею люди оправдывают всё: грубость, контроль, холодность, давление, вечное право повышать голос, потому что человек «просто такой». Если человек «просто такой», это не значит, что остальные обязаны всю жизнь подстраиваться под его неудобный характер. Особенно забавно было думать это мне. Человеку с характером, который окружающие тоже вряд ли называли подарком. Разница лишь в том, что я хотя бы не называл свой контроль заботой. Ссора разгорелась быстро и некрасиво. Катина мать почти плакала. Отец злился. Я стоял посреди этой кухни, в теле их дочери, и понимал, что перехожу границу, которую настоящая Катя, возможно, никогда бы не решилась перейти. И всё равно не мог остановиться.Потому что в этом был какой-то абсурдный предел. Днём её унижает Кира. Жданов использует её преданность и, возможно, чувства. Офис годами держит её в каморке. А вечером дома её встречают не тишиной, не поддержкой, не вопросом «как ты», а допросом с пристрастием. Где в её жизни вообще место, где можно просто выдохнуть? Ответ оказался неприятно простым. Нигде. Поэтому я сказал, что переночую не здесь. Валерий Сергеевич потребовал, чтобы я немедленно прекратил этот спектакль. Елена Александровна просила не уходить на ночь глядя. А я вдруг почувствовал почти физическую невозможность остаться. Не из гордости даже. Из самосохранения. Если бы я остался, пришлось бы снова ужинать за этим столом, слушать тяжёлое молчание отца, ловить виноватый взгляд матери и изображать раскаяние от имени женщины, которая всю жизнь, видимо, только и делала, что извинялась за своё право существовать чуть шире отведённого ей угла. Я не мог. Я собрал самое необходимое. Кошелёк, телефон, документы, какие-то Катинины вещи, которые попались под руку. Делал это быстро, почти машинально. На секунду мне стало неловко: я распоряжался не своей жизнью, не своим домом, не своими отношениями с родителями. Но потом я вспомнил кабинет. Каморку. Отчёт. Объятия Жданова. И решил, что если судьба уж так нелепо поставила меня в это тело, я хотя бы не буду проживать день как жертва обстоятельств. На лестнице меня догнала тишина квартиры. Не шаги. Не голос. Именно тишина. Тяжёлая, обиженная, семейная. Такая тишина иногда держит крепче любых приказов. Я вышел на улицу и только там позволил себе выдохнуть. Вечер был холодный. Очки тут же запотели от дыхания, сумка больно ударила по бедру, каблуки раздражали с каждым шагом. Я поймал такси и сел на заднее сиденье с чувством человека, который сбежал не из дома, а из тщательно организованного режима. Адрес я назвал свой. Собственную квартиру. Туда, где сейчас жила Катя. В моём теле. Эта мысль была настолько странной, что даже перестала пугать. После сегодняшнего дня она почти успокаивала. По крайней мере, там не было Валерия Сергеевича Хотя там была другая проблема: Екатерина Пушкарёва с моим лицом, моим голосом, моими документами, моей репутацией и, если я правильно её знал, с полным отсутствием навыка жить как Александр Воропаев. Пока машина ехала по вечерней Москве, я смотрел в окно и пытался разложить всё по полкам. Первое: «Зималетто» в долгах. Второе: Жданов либо действительно запутался в чувствах, либо пытается удержать Катю рядом, потому что она знает слишком много. Третье: Кира ненавидит Катю сильнее, чем я предполагал, и это может быть не только вопросом ревности. Четвёртое: сама Катя — не просто тихая исполнительница. Она ключ к чему-то большему. Пятое: жить у её родителей я больше не собираюсь. На этом пункте я почти почувствовал облегчение. Моя квартира встретила меня тёмными окнами и привычным подъездом. Впервые за день я увидел что-то своё. Не Катину сумку, не Катину одежду, не Катин офисный угол, не Катину семейную кухню, а мой дом. Мою территорию. Правда, теперь на моей территории находилась Катя. В моём теле. И, зная её, она наверняка сидела где-нибудь на краю дивана, боясь лишний раз тронуть дорогую мебель, как будто за неправильное дыхание в моей гостиной начисляется штраф. Я поднялся, открыл дверь своим ключом из Катиной сумки — отдельный абсурд, на котором лучше было не задерживаться, — и вошёл. В квартире было тихо. Слишком аккуратно. Даже подозрительно аккуратно. Я снял пальто, поставил сумку и на секунду задержался в прихожей. Домой. Наконец-то. Пусть в чужом теле. Пусть после скандала. Пусть к человеку, который сейчас носит моё лицо. Но домой. И если сегодня мне предстояло объяснить Екатерине Пушкарёвой, что я фактически сбежал от её родителей, потребовал отдельный кабинет, поссорился с её отцом, обнаружил долги Зималетто и теперь намерен разобраться, почему Жданов внезапно изображает влюблённого героя, — что ж. По сравнению с объятиями Андрея Павловича со спины это был почти спокойный вечер. Я прошёл в гостиную и застал самого себя у окна. Точнее, Екатерину Пушкарёву в моём теле. Она стояла в моей рубашке, в моих брюках, с моим лицом — и держалась так, будто боялась занять в квартире лишний квадратный сантиметр. На столе перед ней лежали какие-то распечатки, рядом стояла чашка чая. Чая. В моей квартире. В моей чашке для кофе. Она резко обернулась. — Александр Юрьевич?.. Я остановился в дверях и посмотрел на неё поверх Катиных круглых очков. — Нет, Екатерина. Это Ваша совесть. Пришла в бабушкиной кофте и требует объяснений. Катя растерянно моргнула моими глазами. — Вы… Вы почему здесь? — Великолепный вопрос. Почти философский. Потому что жить у ваших родителей я больше не намерен. Она побледнела. Моим лицом это выглядело странно и немного обидно для моей репутации. — Что случилось? Я снял очки, устало потёр переносицу и тут же пожалел: без очков мир превратился в акварель. — Случилось то, что Ваш отец снова устроил вечерний трибунал. Я выслушал обвинительную речь, дождался момента, когда в ней появятся признаки здравого смысла, не дождался и объявил о переезде. Катя застыла. — Вы что сделали? — Объявил о переезде, — повторил я. — Чётко, спокойно, без лишней лирики. Почти красиво. — Александр Юрьевич! — Вот только не надо этим голосом. Особенно моим голосом. Он у вас получается слишком виноватым. Она быстро подошла ближе, но остановилась на расстоянии, будто вспомнила, что сейчас выглядит как я и не имеет права нервно заламывать руки. Хотя, судя по пальцам, очень хотела. — Вы не могли так сказать моим родителям! — Почему? — Потому что это мои родители! — Именно. И они разговаривают с Вами так, будто вы не дочь, а подозреваемая. Катя отвернулась. — Папа просто волнуется. Я медленно кивнул. — Да. Я заметил. Он волнуется громко, обвинительно и с элементами военной подготовки. — Он не со зла. — Екатерина, люди почему-то считают, что фраза «не со зла» отменяет последствия. Не отменяет. Если вам каждый вечер устраивают допрос, вам от этого не легче только потому, что допросчик любит Вас всей душой. Она сжала губы. С моим лицом это выглядело почти убедительно. — Вы поссорили меня с родителями. — Нет. Я вслух сказал то, что Вы годами проглатывали. — Вы не имели права. Я посмотрел на неё внимательнее. Вот это уже было интересно. Не испуганное «что теперь будет», не привычное Катину «пожалуйста, не надо», а настоящая злость. — Возможно, — сказал я. — Но сегодня мне пришлось прожить Ваш день. И знаете, Екатерина, у меня возникло несколько вопросов. — У меня тоже, — резко ответила она. — Например, почему Вы решили, что можете распоряжаться моей жизнью? — Потому что Ваша жизнь сегодня распоряжалась мной. С утра. Без моего согласия. Она замолчала. Я прошёл к дивану, сел и наконец позволил себе выдохнуть. Каблуки я скинул прямо у кресла. Кофта опять зацепилась за сумку. Я бросил на неё взгляд с ненавистью. — Отдельно отмечу: ваша одежда — это форма психологической обороны? Катя нахмурилась. — Что? — Я спрашиваю, Вы специально одеваетесь так, чтобы никто не воспринимал вас как женщину, или это семейная традиция? — Александр Юрьевич! — Что? После сегодняшнего дня я имею право спросить. Она покраснела. Моим лицом. Неприятное зрелище. — Моя одежда никого не касается. — Ошибаетесь. В Зималетто она касается всех. Кира, например, сегодня едва не провела по ней отдельное совещание. Катя вздрогнула. — Кира Юрьевна что-то сказала? — Разумеется. Она же не может пройти мимо Вас, не оставив царапину. — Вы ей ответили? — Естественно. Катя закрыла глаза. — Господи… — Не драматизируйте. Я был почти вежлив. — Ваше «почти» обычно означает, что человек после разговора хочет уволиться. — Кира не уволится. К сожалению. Катя опустилась в кресло напротив. В моём теле она сидела удивительно аккуратно, почти на краешке, будто боялась испортить обивку. Я устало махнул рукой. — Сядьте нормально. Это мой диван, а не трон британской короны. Она послушно пересела глубже, но всё равно выглядела так, будто нарушает закон. — Что ещё произошло? — тихо спросила она. Я посмотрел на неё. Вот теперь мы дошли до главного. — Андрей Павлович. Катя мгновенно напряглась. — Что Андрей Павлович? — Сегодня он решил, что рабочий день отличное время для нежностей. Она резко подняла глаза. — Он… что? — Обнял меня со спины. Шептал. Вспоминал отель. Катя побледнела так, что моё лицо стало почти прозрачным. — Александр Юрьевич… — Вот именно. Александр Юрьевич. В теле Екатерины Пушкарёвой. Стоит у окна, думает о кабинете, и тут его собственный шеф внезапно начинает изображать мужчину мечты. — Он же не знал, что это Вы. — Слабое утешение. Она закрыла лицо руками. — Боже мой… — Я тоже обращался примерно туда же. Не помогло. — Что Вы ему сказали? — Что между нами должны быть отчёты, документы и безопасная дистанция. Катя медленно убрала руки от лица. — Вы так и сказали? — Почти. Ещё упомянул трудовой кодекс, травмпункт и письменное заявление на объятия в двух экземплярах. Она смотрела на меня с ужасом. — Он теперь точно поймёт, что со мной что-то не так. — Он уже понял. — Что?! — Успокойтесь. Пока он решил, что у Вас появился характер. Это, конечно, подозрительно, но не криминально. Катя встала и прошлась по комнате. Моей походкой это выглядело странно: длинные шаги, но внутренняя неуверенность. Как будто моё тело впервые не знало, куда девать собственные плечи. — Вы не понимаете, — сказала она. — Андрей Павлович не должен ничего заподозрить. — Почему? Она замолчала. — Екатерина. — Потому что всё и так сложно. — Превосходное объяснение. Почти как финансовая отчётность Зималетто. Она резко обернулась. — Вы смотрели отчёт? Я усмехнулся. — А вот теперь Вы оживились. — Александр Юрьевич, Вы смотрели квартальный отчёт? — Да. И, должен сказать, чтение оказалось бодрее, чем ваши семейные ужины. Катя медленно села обратно. — Значит, Вы всё увидели. — Продажи последней коллекции ниже плана. Складские остатки растут. Расходы не отбились. Долги увеличиваются. Компания живёт на отсрочках и оптимизме Жданова. Я ничего не упустил? Она молчала. — Екатерина. — Нет, — тихо сказала она. — Не упустили. Я откинулся на спинку дивана. — И как давно Вы это знаете? — Давно. — Насколько давно? Она посмотрела в сторону. — Достаточно. — То есть Вы понимали, что Зималетто катится к финансовой яме, и молчали? — Я не молчала. Я говорила Андрею Павловичу. — И? — Он сказал, что разберётся. Я коротко рассмеялся. — Конечно. Классический управленческий метод Жданова: улыбнуться проблеме и надеяться, что она сама постесняется продолжать. Катя сжала руки. — Он пытался спасти компанию. — Каким образом? Обаянием? Кредитами? Ночью в отеле? Она резко подняла на меня глаза. — Не надо. Я замолчал. На секунду в комнате стало очень тихо. Пожалуй, я задел слишком резко. Но сегодняшний день не оставил во мне большого запаса деликатности. — Хорошо, — сказал я холоднее. — Тогда объясните мне сами. Что между вами и Ждановым? Катя отвернулась. — Это личное. — Уже нет. — Почему? — Потому что он сегодня трогал меня, думая, что трогает вас. Потому что он связывает Вас с финансовыми документами. Потому что вы знаете состояние компании, а он внезапно проявляет к вам чувства. И потому что я сейчас ношу Ваше тело, Екатерина. Так что всё, что может прилететь вам, прилетит сначала мне. Она молчала долго. Потом сказала совсем тихо: — Я люблю его. Я посмотрел на неё. Вот оно. Простое, страшное, неудобное объяснение, которое женщины вроде Кати произносят так, будто признаются не в чувстве, а в преступлении. — Понимаю, — сказал я. Она удивлённо подняла глаза. — Правда? — Нет. Но я стараюсь быть вежливым. Катя почти улыбнулась. Почти. — Вы не знаете Андрея Павловича таким, каким знаю его я. — Сегодня я узнал его руками. Мне хватило. — Он бывает другим. — Все бывают другими, когда им что-то нужно. — Вы несправедливы. — Я опытен. Она покачала головой. — Он не плохой. — Екатерина, плохие люди редко бывают плохими круглосуточно. Это неудобно и энергозатратно. Гораздо чаще они обаятельные, добрые по праздникам и очень убедительные, когда хотят, чтобы им поверили. — Он не использует меня. Я посмотрел на неё молча. Она не выдержала взгляда. — Не только использует, — поправилась она. — Уже честнее. Катя устало опустила голову. — Вы всё равно не поймёте. — Возможно. Но я понял другое. Вы для него опасны. — Я? — Да. Потому что Вы знаете цифры. Потому что Вы знаете, где что лежит. Потому что без Вас он не контролирует ситуацию. И теперь ещё потому, что Вы эмоционально связаны с ним. Это идеальная ловушка. Она шепнула: — Я сама в неё вошла. Я почувствовал неприятный укол где-то под рёбрами.Вот что раздражало сильнее всего: Катя не была глупой. Она всё понимала. Просто понимание не спасало её от чувства. — Значит, теперь будем выходить, — сказал я. Она подняла голову. — Мы? — А вы думали, я позволю Жданову окончательно утопить компанию, Вас и, заодно, мою нервную систему? — Но Вы же хотели использовать ситуацию против него. — Хотел. Возможно, ещё захочу. Я человек последовательный, но не святой. — Тогда почему… — Потому что теперь я внутри этой ситуации. Буквально. И мне не нравится, когда меня обнимают без разрешения, унижают по расписанию и держат в неведении относительно долгов компании. Катя смотрела на меня внимательно. — Вы правда поссорились с моими родителями? Я вздохнул. — Да. — Сильно? — Достаточно, чтобы Ваш отец, вероятно, сейчас составлял план моего воспитательного уничтожения. — Александр Юрьевич… — Екатерина, я не вернусь туда сегодня. — Но мама будет переживать. — Позвоните ей. Она растерялась. — Я? — Вы. Моим голосом. Скажите, что Катя в безопасности, просто ей нужно побыть одной. — Папа сразу поймёт, что что-то не так. — Ваш отец считает, что что-то не так каждый раз, когда вы приходите позже семи. Это не показатель. Катя нервно прошлась рукой по волосам. По моим волосам. Я поморщился. — Не трогайте так. — Что? — Волосы. Вы мнёте их, как будто это чужая шапка. Она тут же убрала руку. — Простите. — И перестаньте извиняться каждые тридцать секунд. В моём теле это звучит оскорбительно. Катя неожиданно улыбнулась чуть шире. — Вам не нравится, как я ношу ваше тело? — Екатерина, вы носите моё тело как арендованный костюм, за который боитесь потерять залог. — А Вы моё? Я посмотрел на Катину кофту, юбку, брошенные у кресла туфли и круглые очки в руке. — Я ваше тело сегодня защищал от начальства, родственников и модной индустрии. Так что, полагаю, ношу я его героически. Она тихо рассмеялась. Впервые за вечер. И это было настолько неожиданно, что я на секунду даже не нашёл саркастического ответа. Потом она посерьёзнела. — Что мы будем делать дальше? Я поднял папку с отчётом, которую принёс с собой, и положил на стол между нами. — Для начала Вы расскажете мне всё. Без умолчаний. Про долги, про Жданова, про отель, про то, какие документы вы подписывали и кто ещё знает реальное положение дел. Катя побледнела. — Всё? — Всё. Она посмотрела на отчёт, потом на меня. — А если Вам не понравится? Я усмехнулся. — Екатерина Валерьевна, сегодня меня пытался трахнуть Андрей Жданов, Ваш отец устроил мне военный суд, а я нашёл финансовую дыру в собственной компании. Планка «не понравится» уже очень высоко. И да, завтра суббота. А это значит, мы идем по магазинам и смотрим мне, то есть, Вашему телу, НОРМАЛЬНУЮ ОДЕЖДУ, а то, что Вы предпочитаете носить, умоляю, сдайте в пенсионный фонд при случае!