Часть 4

POV Александр Я понял одну простую вещь: если судьба засунула тебя в тело Кати, то судьба обязана оплатить тебе моральную компенсацию. Желательно деньгами. Или хотя бы новым гардеробом. Мы стояли у входа в торговый центр. Я — всё ещё в Катином теле, потому что моя сестричка куда-то запропастилась, в Катиной бесформенной коричневой юбке до середины икры, кофте цвета унылый компот и круглых очках, через которые мир выглядел так, будто его сняли на старую веб-камеру. На зубах у меня поблёскивали брекеты. Я улыбнулся своему отражению в стеклянной двери и тут же пожалел. — Господи, — сказал я. — Я похожа на внучку библиотекарши, которую забыли в архиве на десять лет. Рядом стояла Катя в моём теле. Высокая, уверенная на вид, с моими плечами, моей курткой и моим лицом, на котором сейчас было написано чистое, концентрированное страдание. — Может, не надо? — тихо сказала она моим голосом. — Может, я нормально выгляжу? Я повернулся к ней. — Катя, если бы твой стиль был человеком, он бы извинялся перед стулом, на который сел. Она нахмурилась. На моём лице это выглядело неожиданно угрожающе. Я даже немного гордился. — Ты всегда так говоришь? — Нет, обычно я сдерживаюсь. — Это ты сейчас сдерживаешься?! — Изо всех сил. Мы вошли внутрь. Торговый центр встретил нас запахом кофе, духов и человеческой надежды на скидки. Я шагал уверенно, насколько это было возможно в Катиной обуви. Обувь, кстати, была отдельной трагедией: мягкие сапоги на каблуке неопределённого серого цвета, которые выглядели так, будто их купили по совету ортопеда и священника одновременно. — Первым делом обувь, — объявил я. — А что с ней не так? — спросила Катя. Я остановился и медленно посмотрел вниз. — Катя, эти сапоги не носят. В них смиряются. Она втянула голову в плечи. Моё тело сделало это странно — слишком крупно и неловко, будто шкаф попытался стать невидимым. — Я просто не люблю привлекать внимание. — У тебя это получилось. Ты привлекаешь внимание как человек, который пришёл на свидание с налоговой декларацией. Мы зашли в магазин одежды. Продавщица, бодрая девушка с идеальной укладкой, посмотрела на нас. Сначала на Катю в моём теле, потом на меня в Катином. Её взгляд на секунду задержался на моих очках, кофте и юбке. Я улыбнулся. Брекеты сверкнули. Продавщица мужественно не дрогнула. Профессионал. — Вам что-нибудь подсказать? — Да, — сказал я. — Нам нужно спасти человека. Катя резко повернулась ко мне: — Саша! — Что? Я не сказал «экстренно». Хотя это очень даже подходит! Продавщица растерянно улыбнулась. — Какой стиль хотите? Я указал на себя. — Видите вот это? — Да… — Нужно противоположное. Катя закрыла лицо ладонями. Моими ладонями. Выглядело это так, будто взрослый мужик переживает тяжёлый внутренний кризис возле стойки с джинсами. — Не слушайте её, — пробормотала она. — То есть его. То есть… нас. Продавщица решила, что мы просто странные, но платёжеспособные, и это её устроило. Первым делом она принесла джинсы. Нормальные. Синие. По фигуре. Я взял их двумя пальцами, как доказательство на суде. — Смотри. Одежда, у которой есть форма. Это не миф. — Они слишком обтягивающие. — Они просто не висят на тебе как занавеска в сельском клубе. — Я не ношу такое. — Вот именно. Поэтому мы здесь, а не на выставке «Скорбь и трикотаж». Я ушёл в примерочную. И вот тут началось самое сложное. Потому что управлять чужим телом в примерочной — это отдельный вид спорта. Особенно когда это тело меньше твоего, мягче твоего и постоянно умудряется задевать локтем стену, шторку и собственное чувство достоинства. Я натянул джинсы, посмотрел в зеркало и замер. Катя, оказывается, была не дурнушка. Вообще нет. Просто её годами старательно прятали под одеждой, которую, видимо, шили из страха перед радостью. У неё была хорошая фигура, тонкая талия, аккуратные плечи. Даже очки не портили лицо — просто эти круглые оправы делали её похожей на отличницу, которая знает, где спрятаны все скелеты кафедры. Я вышел. Катя подняла глаза — мои глаза — и застыла. — Что? — спросил я. — Это… — она замялась. — Это я? Я развёл руками. — К сожалению для твоей самооценки… да. Она подошла ближе, рассматривая меня так, будто впервые видела собственное тело не как проблему, а как вариант. — Мне кажется, слишком… — Катя. — тихо шепнул я. — Что? — Если ты сейчас скажешь «слишком красиво», я вызову охрану и попрошу вывести твою неуверенность из здания. Она неожиданно улыбнулась. Моим лицом. Странное зрелище: я будто увидел, как сам себе стал приятнее. Потом были блузки. Первая — белая, простая, с мягким воротником. Я надел её с джинсами и вышел. — Ну? — спросил я. Катя молчала. — Только не говори «нормально». Слово «нормально» запрещено. Это кладбище комплиментов. — Тебе… мне… хорошо, — сказала она. — Уже лучше. Продолжай. Твоя самооценка сейчас делает первые шаги. Не пугай её резкими движениями. Следующий образ был с тёмно-зелёным свитером. Не бабушкиным, а нормальным: мягким, чуть свободным, но не похожим на мешок для хранения картошки. Я посмотрел в зеркало и кивнул. — Вот. Это оставляем. — Почему? — Потому что ты выглядишь как человек, которому можно доверить пароль от вайфая. Но при этом не хочется спросить, где ближайшая поликлиника. Катя фыркнула. — Ты невозможен. — Зато эффективен. Потом продавщица принесла платье. Катя отступила на шаг. — Нет. — Да. — Я не ношу платья. Я медленно посмотрел на её исходную юбку, лежавшую на пуфике в примерочной. — Прости, а это что было? Тканевое наказание? — Это удобная юбка. — Удобная для кого? Для моли? Катя попыталась выглядеть строго, но в моём теле у неё это получалось слишком внушительно. Я почти испугался самого себя. — Саша, я не хочу выглядеть глупо. Я вздохнул. На этот раз без шутки. — Катя, глупо, это когда ты думаешь, что можешь стать незаметной и от этого тебя меньше будут оценивать. Оценивают всех. Всегда. Вопрос только в том, будешь ты выбирать за себя или снова наденешь кофту цвета «простите, я случайно». Она молчала. — Просто примерим, — сказал я мягче. — Не понравится… я лично сожгу его взглядом. Платье оказалось тёмно-синим, чуть выше колена, с рукавами три четверти. Ничего вызывающего. Просто красивое. Спокойное. Женственное. Я вышел из примерочной. Катя посмотрела на меня — на себя — и у неё изменилось лицо. То есть моё лицо. Но я понял. Она увидела не «дурнушку». Не брекеты. Не очки. Не девочку, которая привыкла прятаться за нелепой одеждой. Она увидела Катю. Настоящую. — Я так не выгляжу, — тихо сказала она. — Выглядишь. — Нет. — Катя. — Что? — Я сейчас нахожусь в твоём теле. Поверь, у меня максимально экспертное заключение. Она усмехнулась, но глаза у неё блестели. Я подошёл к зеркалу и встал рядом с ней. Картина была абсурдная: Катя в теле Александра, высокий мужчина с растерянным взглядом; и я в теле Кати, в синем платье, очках и брекетах, пытающийся выглядеть так, будто всё под контролем. — Очки поменяем, — сказал я. — Эти оставим только если тебе внезапно понадобится внедриться в кружок тайных архивариусов. — Они удобные. — Катя, слово «удобно» не должно быть единственным критерием. По нему люди покупают матрасы, а не личность. — А брекеты? — тихо спросила она. Я посмотрел на своё отражение и оскалился. Металл на зубах блеснул. — Брекеты же временно. Считай, это премиальная подписка на будущую улыбку. Она засмеялась. Наконец-то нормально. Без испуга, без попытки спрятаться. Мы выбрали джинсы, два свитера, белую блузку, платье, нормальную куртку и ботинки, которые не выглядели так, будто их прописали от одиночества. На кассе Катя всё ещё сомневалась. — Может, не всё сразу? Я посмотрел на гору одежды. — Если мы сейчас купим только одну вещь, мой старый гардероб её ночью запугает. Продавщица прыснула со смеху. Катя покраснела. Точнее, покраснело моё лицо. И, надо признать, мне это было неприятно наблюдать со стороны. Мы вышли из магазина с пакетами. Катя несла половину — моими сильными руками, так что наконец-то я увидел практическую пользу своего тела. Я же шёл в её новых ботинках, потому что старые сапоги я морально не смог надеть обратно. — Спасибо, — сказала она. — Не благодари. Я делал это из эгоистичных побуждений. — Каких? — Мне ещё неизвестно сколько ходить в твоём теле. Я отказываюсь быть человеком, которого хочется проводить до автобусной остановки и пожелать удачи в жизни. Она улыбнулась. — Ты правда думаешь, что мне это пойдёт? Я остановился. — Катя, тебе не одежда пойдёт. Тебе пойдёт перестать извиняться за то, что ты существуешь. Она посмотрела на меня внимательно. Без привычного страха. И в этот момент я понял: шопинг был только прикрытием. Мы покупали не платье и не джинсы. Мы покупали ей разрешение увидеть себя иначе. Но вслух я, конечно, сказал другое: — А теперь идём выбирать оправу. Потому что эти очки выглядят так, будто ты через них видишь не мир, а расписание прививок за 1998 год. Катя рассмеялась. И пошла за мной. Если одежда была первым этапом спасательной операции «Катя, вылезай из кокона», то выбор оправы оказался спецоперацией с заложниками. Заложниками были: моё терпение, Катина самооценка и продавец-консультант в салоне оптики, который явно не ожидал, что его рабочий день свернёт в психологический триллер. Мы вошли в салон. На мне всё ещё были старые круглые очки. Они сидели на переносице с видом вещи, которая пережила революцию, дефицит и три завкафедры. Я посмотрел на своё отражение в витрине. — Всё, — сказал я. — Либо мы меняем оправу, либо я начинаю собирать травы и предсказывать дождь по суставам. Катя вздохнула моим голосом: — Они не такие ужасные. Я повернулся к ней. — Да, эти очки не ужасные. Они исторически значимые. Их надо не носить, а сдавать в музей с табличкой: «Начало периода добровольной невидимости». — Ты преувеличиваешь. — Я нахожусь в твоём теле и вижу мир через две круглые амбразуры. Я имею право на эмоциональность. — шепнул я. К нам подошёл консультант. Молодой парень с аккуратной бородой, рубашкой и выражением лица человека, который ещё верит, что сможет просто продать очки. — Добрый день. Вам подобрать оправу? Я указал на себя. — Да. Нужно снять проклятие. Парень моргнул.Катя резко вмешалась: — Нам просто посмотреть оправы. — Не «просто», — сказал я. — У нас тут человек годами маскировался под добрую учительницу домоводства. Мы должны действовать решительно. Консультант профессионально улыбнулся. — Понимаю. Какой стиль рассматриваете? — Такой, чтобы при взгляде на меня люди думали: «О, симпатичная девушка», а не «Где тут сдать читательский билет?» Катя закрыла лицо моей рукой. — Саша… — Что? Это даже мягко сказано. — Это мягко?! — Я не упомянул…а школьную медсестру. Консультант быстро отвернулся к стенду с оправами. Кажется, чтобы не рассмеяться. Он снял первую оправу: тонкую металлическую, тоже круглую, только чуть современнее. Я надел её и посмотрел в зеркало. — Нет, — сказал я. Катя подошла ближе. — Почему? Они аккуратные. — Потому что я всё ещё выгляжу как человек, который знает, где в библиотеке отдел «Рефераты на дискетах». Консультант кивнул: — Можно попробовать другую форму. — Можно попробовать жизнь, — сказал я. — Давайте что-то менее «меня звали на бал, но я осталась сортировать архив». Вторая оправа была прямоугольная, чёрная, строгая Я надел. В зеркале появилась Катя, которая могла бы проверять паспорта на границе и молча ломать людям планы. — О, — сказал я. — Вот это уже интересно. Катя нахмурилась моим лицом: — Мне кажется, слишком серьёзно. — Я в этих очках выгляжу так, будто могу сказать «ваша заявка отклонена» и испортить человеку отпуск. Это сила. — Не надо пугать людей. — А мы и не пугаем. Просто иногда полезно выглядеть так, будто у тебя есть пароль от собственной жизни. Консультант осторожно сказал: — Они подчёркивают черты лица, но, возможно, действительно немного жёсткие. Я снял оправу. — Ладно. Оставим на случай, если решимся стать налоговым инспектором или директором школы магии. Третья оправа была прозрачная, светлая, почти невесомая. Я надел её и замер. В зеркале лицо стало мягче. Очки не кричали: «Я прячусь». Они будто просто были частью образа. Глаза казались больше, но не по-бабушкиному, а нормально. Даже брекеты внезапно перестали выглядеть как трагедия и стали чем-то временным, почти милым. Я прищурился. — Так. Подозрительно. Катя напряглась: — Что? — Мне нравится. — Правда? — Да. Я редко такое говорю, запомни момент. Она подошла ближе. Посмотрела в зеркало. И снова случилась эта странная тишина. Катя смотрела на своё лицо моими глазами, но я видел, что она сейчас сравнивает не оправы. Она сравнивает две версии себя. Ту, которая пришла сюда в круглых очках «бабушка одобрила». И ту, которая сейчас стояла в новых джинсах, нормальном свитере и прозрачной оправе, из-за которой лицо наконец-то стало видно. — Это… непривычно, — сказала она. Я кивнул. — Непривычно — это когда ты просыпаешься в чужом теле. А это просто хорошо. Она улыбнулась, но тут же испуганно добавила: — Может, слишком заметно? Я медленно повернулся к ней. —Это прозрачная оправа. Прозрачная. Она буквально делает вид, что её нет. Если это для тебя слишком заметно, боюсь, следующим шагом будет маскировочный костюм под стену. Консультант тихо кашлянул. Очень подозрительно кашлянул. Похоже, он всё-таки смеялся. — Есть ещё вариант, — сказал он и достал оправу тонкую, золотистую, слегка вытянутую к краям. — Такая форма немного приподнимает взгляд. Я надел. И понял, что это опасная вещь. Потому что в зеркале Катя выглядела не просто симпатично. Она выглядела так, будто может зайти в кафе, заказать раф и не извиниться перед бариста за то, что заняла место в очереди. — Ого, — сказал я. Катя сразу напряглась: — Плохо? — Нет. Плохо было раньше. Сейчас у нас проблема другого масштаба. — Какая? — Ты можешь начать нравиться людям. Придётся привыкать. Она покраснела. Моё лицо покраснело. Я снова испытал это неприятное ощущение, будто кто-то использует мой организм для смущения. — Не говори так, — пробормотала она. — Почему? — Неловко. — Неловко, это когда я в примерочной пыталАсь понять, как застёгивается лифчик и кто вообще придумал эту инженерную катастрофу. А сейчас мы просто выбираем очки. Консультант резко отвернулся к стенду. Плечи у него подозрительно задрожали. Катя прошипела: — Саша! — Что? Это была техническая ремарка. — Не при людях! — А где мне делиться болью? На конференции производителей белья? Она ткнула меня локтем. Моим локтем. Больно, между прочим. — Ладно-ладно, — сказал я. — Возвращаемся к очкам. Эта золотистая явный кандидат. Катя снова посмотрела в зеркало. — Мне кажется, она слишком… женственная. Я посмотрел на неё. — Да ты капитан очевидность! — Я знаю. — Иногда полезно разрешать фактам отражаться в гардеробе. Она замолчала. Консультант, видимо, решил спасти ситуацию и достал ещё одну оправу — тёмно-бордовую, аккуратную, с мягкой формой. — Можно попробовать цветную. Не слишком яркая, но добавит выразительности. Я надел. Пять секунд мы все молчали. Потом я сказал: — Нет. Катя удивилась: — Почему? — Потому что я выгляжу как преподавательница литературы, которая завела роман с завучем и теперь всем ставит двойки из страсти. Консультант сдался. Он засмеялся. Не громко, но честно. Катя смотрела на него с ужасом. — Простите, — сказал он, пытаясь вернуть профессиональное лицо. — Просто очень точное описание. — Спасибо, — кивнул я. — Мой талант обычно недооценивают до тех пор, пока я не начинаю разрушать людям иллюзии. Катя пробормотала: — Вот уж кто в этом мастер. Мы отложили три оправы: прозрачную, золотистую и чёрную прямоугольную — «на случай если Катя решит захватить бухгалтерию». Консультант предложил сфотографировать меня в каждой. Катя взяла телефон. Вернее, моими руками взяла телефон. И вот тут началась катастрофа. Она пыталась сфотографировать меня, но держала телефон так, будто это древний артефакт, который может взорваться от неправильного угла. — Господи, — сказал я. — Ты пользуешься телефоном каждый день. — Но сейчас у меня твои руки! — И что? — Они большие! — Спасибо, конечно. — Я не в этом смысле! — Поздно. Комплимент принят. Она сделала фото. Я посмотрел. На снимке была половина моего лица, кусок потолка и рекламный плакат: «Вторая пара со скидкой». — Великолепно, — сказал я. — Если мы выбираем оправу для люстры, снимок идеальный. — Не мешай! — Я не мешаю. Я документирую провал. Со второй попытки она сфотографировала меня с таким приближением, что на экране были только мои глаза, брекеты и выражение лица человека, который понял, что судьба имеет чувство юмора и плохие манеры. — Это не фото, — сказал я. — Это снимок для медицинской карты: «Пациент осознал всё». С третьей попытки получилось нормально. Мы сравнили. В прозрачной оправе Катя выглядела легко. Спокойно. Мило, но не забито. В золотистой — взрослее, ярче, увереннее. В чёрной — так, будто могла одним взглядом отменить совещание. — Мне нравится прозрачная, — тихо сказала Катя. Я посмотрел на неё. — Почему? Она замялась: — Она не такая заметная. Я прищурился. — Неправильный ответ. Повторяй попытку. — Саша… — Нет. Мы не покупаем новые очки, чтобы я снова спряталась, только в более дорогой упаковке. Почему нравится? Катя вздохнула. Посмотрела на фото. Потом на меня. — Потому что с ней я выгляжу… мягко. Но не смешно. Я кивнул. — Уже лучше. Она добавила совсем тихо: — И я вижу лицо. Не только очки. Вот теперь ответ был правильный. Я снял прозрачную оправу и надел золотистую. — А эта? Катя долго смотрела. — С ней я выгляжу смелее, чем я есть. Я усмехнулся. — Так и работает половина одежды и все хорошие очки. — Но если я не такая? — Станешь. Люди вообще часто сначала надевают что-то, а потом дорастают до этого внутренне. Кроме шапок с ушками. Там обратный процесс. Катя засмеялась. Консультант осторожно сказал: — Можно взять одну основную и одну дополнительную. Сейчас как раз акция. Я медленно повернулся к нему. — Вы опасный человек. Он улыбнулся: — Я просто делаю свою работу. — Нет, вы предлагаете мне стать обладательницей двух личностей. Прозрачная — «я милая и адекватная». Золотистая — «я пришла за своим и, возможно, за вашим тоже». Катя покачала головой: — Мы не будем брать две. Я посмотрел на неё. — Почему? — Это дорого. — Мы только что купили ботинки, которые не выглядят как предсмертная просьба. Мы уже перешли Рубикон. — Но две оправы… — Одна для будней. Вторая для дней, когда надо не извиняться. Она молчала. Я добавил: — И да, если ты сейчас скажешь «я не заслужила», я надену обратно старые круглые очки и буду ходить по торговому центру, называя себя тётей Зиной. Катя посмотрела на старую оправу. Потом на прозрачную. Потом на золотистую. — Ладно, — сказала она. — Две. Консультант оживился так, будто мы только что спасли ему план продаж. — Отличный выбор. — Разумеется, отличный, — сказал я. — Я же участвовалА. Когда всё оформили, мне временно поставили линзы в новую оправу, чтобы я мог выйти из салона уже не в музейном экспонате. Я надел прозрачные очки и посмотрел в зеркало. Странно. Без старой круглой брони лицо Кати стало живым. Уязвимым, да. Но не смешным. Не жалким. Просто настоящим. Я улыбнулся. Брекеты блеснули. — Ну что, — сказал я. — Теперь я похожа не на архивную мышь, а на человека, который может выбрать себе кофе без паники. Катя стояла рядом, всё ещё в моём теле, с пакетами и очень странным выражением. — Спасибо, — сказала она. — Не начинай. Я просто не мог позволить тебе дальше смотреть на мир через иллюминаторы подводной лодки. Она улыбнулась. — Саша. — Что? — Мне правда нравится. Я чуть смягчился. — Вот. Запомни это чувство. Оно называется «мне можно». Она кивнула. Мы вышли из салона. И уже у выхода я вдруг заметил: Катя идёт иначе. Моим телом, да. Нелепо, немного осторожно, но всё равно иначе. Как будто внутри неё что-то расправило плечи. — Следующий пункт, — объявил я. Катя насторожилась: — Какой ещё пункт? Я посмотрел на неё поверх новой оправы. — Причёска. Она остановилась. — Нет. — Да. — Саша, нет. — Катя, у тебя, то есть, у меня, на голове сейчас не причёска. Это капитуляция волос. — Я не готова. — Ничего. Волосы тоже не готовы, но кто-то должен быть взрослым. Она застонала. Я победно пошёл вперёд. Потому что если уж судьба вселила меня в Катю, я собирался вернуть это тело хозяйке в лучшем состоянии. Хотя бы из принципа. И немного из мести старым очкам.

***

Мой дом встретил нас достаточно тихо. Я открыл дверь своим ключом — Катя, естественно, стояла рядом в моём теле и нервно переминалась с ноги на ногу. Со стороны это выглядело так, будто я привёл к себе домой высокого взволнованного мужика, который несёт женские пакеты и боится паркета. — Проходи, — сказал я. — хватит быть недотрогой. — Ты невозможен… — Ну как тебе сегодняшний день? — живо поинтересовался я. — Нормально. — Нормально? — Нет, правда. Нормально. — Слово «нормально» мы сегодня уже хоронили. Не надо эксгумации. Я снял новые ботинки — человеческие, приличные, не похожие на ортопедическое покаяние — и прошёл к зеркалу в прихожей. И снова на секунду завис. Потому что Катя после салона была уже не той Катей, которую я сегодня утром увидел в отражении. Волосы ей подстригли в каре — чуть ниже плеч. Не радикально, без истерики, но достаточно, чтобы всё изменилось. Линия стала аккуратной, волосы лежали мягко, лицо открылось. С новой прозрачной оправой это выглядело свежо, спокойно и неожиданно красиво. Я склонил голову набок. — Надо же, — сказал я. — Оказывается, под образом «младший архивариус в депрессии» скрывался вполне живой человек. Катя подошла ближе. В моём теле она всё ещё выглядела неуверенно, но теперь в её взгляде было что-то новое. Не восторг. Не самовлюблённость. — Мне странно на себя смотреть, — тихо сказала она. — Мне тоже, — ответил я. — Но у меня причины объективнее. Я смотрю на себя и вижу не себя. Это, знаешь ли, бьёт по мужской идентичности сильнее, чем распродажа в отделе платьев. Она улыбнулась. Мы прошли на кухню. Я поставил чайник, а Катя аккуратно сложила пакеты на стул. Так аккуратно, будто там лежала не одежда, а документы на новую личность. Потом она вдруг остановилась. — Саша… Я обернулся. — Если ты сейчас скажешь, что хочешь вернуть старые очки, я выброшусь в окно. Первый этаж, конечно, но принципиально. — Нет, — она замялась. — Я хотела сказать спасибо. Я молча посмотрел на неё. Катя в моём теле стояла посреди моей кухни, огромная, нескладная, с виноватым выражением лица. Получалось абсурдно: человек с моей физиономией сейчас выглядел так, будто просит разрешения занимать место в комнате. — За что? — спросил я. — За то, что уделил время. Моей внешности. Мне… никто так раньше не помогал. Обычно все либо смеялись, либо советовали «быть попроще». А ты… — Я тоже смеялся. — Ты смеялся не надо мной, — сказала она. — Ну… почти не надо мной. — Прогресс. Меня уже оправдывают с оговорками. Она глубоко вдохнула. — И я верну деньги. Когда получу зарплату, буду постепенно отдавать. Не сразу, конечно, но… — Стоп. — Нет, правда. Я понимаю, что это всё дорого. Одежда, очки, причёска… — Катя. — Я не хочу быть тебе должна. — Катя. — Я составлю график. Могу каждый месяц… — Катя! Она замолчала. Я опёрся бедром о кухонный стол и скрестил руки на груди. В Катином теле это, наверное, выглядело менее грозно, чем мне хотелось, но я старался. — Послушай меня внимательно. Если ты составишь график выплат за джинсы и стрижку, я лично повешу его на холодильник под названием «План возвращения Кати в состояние загнанной бухгалтерской мыши». Она опустила глаза. — Но я правда должна… — Ты должна себе перестать считать нормальное отношение кредитом. Катя подняла взгляд. Я вздохнул и уже мягче добавил: — Деньги отдашь, если тебе так будет спокойнее. Потом. Без героизма, без голодовок, без «я куплю себе одну гречку и буду духовно расти». Договорились? Она кивнула. — Договорились. — Отлично. А если я узнаю, что ты ради этого экономишь на еде, я приду к тебе домой и насильно куплю тебе сыр. — Почему сыр? — Не знаю. В моём представлении это вершина взрослой обеспеченной жизни. Катя рассмеялась. И стало легче. Я налил кофе. Себе — в свою любимую кружку. То есть теперь она выглядела в моих руках чужой, потому что руки были Катинины. Маленькие. Тонкие. С аккуратными пальцами. Я посмотрел на них и пробормотал: — Никогда не думал, что буду пить кофе у себя дома руками женщины, которую сегодня сам же отвёл к парикмахеру. — Жизнь непредсказуема, — сказала Катя. — Нет, Катя. Непредсказуемо, когда лифт приезжает пустой. А это уже какой-то сериал с плохим сценаристом и завышенным бюджетом на абсурд. Мы сели за кухонный стол. На столе лежала папка, которую я забрал из офиса, и несколько листов с пометками. Я разложил их перед собой, хотя половину информации Катя пересказала мне ещё по дороге. Но одно дело — слушать, когда ты тащишь пакеты и привыкаешь к новой походке. Другое — сидеть на кухне, ждать Николая Зорькина и понимать, что перед тобой не просто корпоративная драма, а финансовая мина с бантиком. — Значит, — сказал я, постукивая пальцем по папке, — Зималетто. Некогда сияющий корабль отечественной моды. Потом к штурвалу пришёл Андрюша Жданов, и корабль начал уверенно изображать «Титаник», только без оркестра. Катя болезненно поморщилась. — Саша… — Что? Я же не сказал «с айсбергом в виде управленческих решений». Хотя мог. Она вздохнула. — Всё было сложнее. — Обычно так говорят люди, когда всё было именно так, только ещё хуже. Катя сцепила мои пальцы на столе. Забавно: мои руки в её исполнении выглядели так, будто собираются извиниться перед мебелью. — Андрей не хотел развалить компанию. Он пытался её удержать. Просто долгов стало слишком много. Кредиты, обязательства, коллекция, поставщики… — И тогда появилась Никамода, — сказал я. Она кивнула. — Да. Я открыл лист с заметками. — Компания, собственницей которой внезапно стала ты. Катя сразу напряглась. — Формально. — Катя, слово «формально» в таких историях обычно означает: «Если что-то взорвётся, искать будут тебя». Она побледнела. Даже в моём теле это было заметно. — Я знаю. Я посмотрел на неё внимательнее. Юмор юмором, но мне всё меньше нравилось происходящее. — Рассказывай по порядку. Катя сделала глоток чая и начала. Никамоду создали как защитную конструкцию. Чтобы спасти Зималетто от кредиторов и конкурентов, которые только и ждали, когда компания ослабнет настолько, чтобы растащить её по кускам. Андрей вложил туда свои деньги, сделал Катю гендиром, а Катя взяла в помощники своего друга, Николая Зорькина, который умело смог распорядиться капиталом, так как оказалось, он не просто держал их мёртвым грузом, а играл на бирже — и, надо признать, довольно удачно. Доходы шли не на яхты, не на золотые ручки и не на портрет Андрея в полный рост в холле, хотя последнее в Зималетто, наверное, могло бы обсуждаться. Деньги направлялись на погашение кредитов Зималетто и на выпуск новой коллекции. А потом Никамода поглотила Зималетто. На бумаге это выглядело как корпоративная акробатика. На деле — как единственный способ не дать компании рассыпаться. Я слушал и чувствовал, как у меня внутри поднимается смесь раздражения и уважения. Раздражение — потому что всё это было опасно до идиотизма. Уважение — потому что схема, при всей своей нервной красоте, действительно могла сработать. — То есть, — медленно сказал я, — Андрей сделал тебя собственницей фирмы, которая стала спасательным кругом для Зималетто. А ты, Катя, вместо нормальной жизни в двадцать четыре года оказалась лицом конструкции, где долгов, рисков и чужих амбиций больше, чем ткани на складе. Она тихо ответила: — Примерно так. — Прелестно. Просто молодёжная программа: ипотека, карьера, фиктивное владение компанией, корпоративный кризис. Осталось только завести кактус и нервный тик. Катя попыталась улыбнуться, но не смогла. — Я думала, что помогаю. — Ты и помогала, — сказал я. — Вопрос не в этом. Вопрос в том, кто решил, что тебя можно поставить между Зималетто и пропастью, как дорожный знак «Осторожно, Катя». На кухне стало тихо. Чайник щёлкнул, хотя уже давно вскипел и просто решил добавить драматизма. Я перелистнул бумаги. — А теперь самое вкусное. Контрабанда. Катя вздрогнула. — Ткани из Узбекистана. — Да, ткани из Узбекистана, которые арестовали на границе. Потому что, видимо, обычного кризиса компании было мало. Надо было добавить международный аромат и таможенное благословение. — Это не должно было всплыть. — Но всплыло. — Не в прессе, — быстро сказала она. — В прессе ничего нет. Пока. Информация не просочилась. Я посмотрел на неё. — «Пока» моё любимое слово в корпоративной катастрофе. Такое маленькое, аккуратное, а пахнет пожаром. Катя сжалась. Я сразу смягчился. — Ладно. Не на тебя рычу. На ситуацию. И на Жданова, который просирает и мои деньги тоже, между прочим. Напомню, что в компанию вкладывался мой отец. Она кивнула. Я снова посмотрел на бумаги. История получалась такой: Зималетто уже было в кризисе из-за долгов и управленческих ошибок после прихода Жданова к президентству. Никамода стала способом удержать компанию целиком. Деньги от вложений Андрея и Колиной биржевой игры закрывали дыры, давали шанс на новую коллекцию, поддерживали видимость жизни. А арест тканей на границе ударил туда, где и так всё держалось на проволоке и молитвах финансового директора. — Если эта история с контрабандой выйдет наружу, — сказал я, — Зималетто не просто получит репутационный удар. Его начнут добивать. Конкуренты, кредиторы, пресса, бывшие друзья семьи, все эти люди с лицами «мы всегда желали вам добра, поэтому забираем ваш бизнес». Катя тихо сказала: — Именно поэтому мы ждём Николая. — Зорькин в курсе всех деталей? — Больше, чем кто-либо. Он помогал мне разбираться с документами. Он очень умный. — Отлично. Значит, скоро придёт умный человек, и мы все вместе почувствуем себя ещё глупее. Она впервые за несколько минут улыбнулась. Я встал, достал из шкафа печенье и поставил на стол. Катя посмотрела на упаковку. — У тебя есть печенье? — Я многогранен. — Оно просрочено? Я взял пачку, посмотрел дату. — Оно винтажное. — Саша. — Ладно, не будем рисковать. Нам ещё компанию спасать, а не желудок хоронить. Я убрал печенье обратно — пусть живёт дальше своей загадочной жизнью — и сел напротив. Катя смотрела в чашку. В моём теле она казалась сильной, но внутри всё равно оставалась той самой Катей: неуверенной, привыкшей винить себя даже за то, что делали другие. Я постучал пальцем по столу. — Слушай сюда. Когда придёт Зорькин, ты же не будешь мямлить? — Я не мямлю. — Катя. — Ну… иногда. — Ты будешь говорить чётко. Что Никамода была создана как способ защитить Зималетто. Что её капитал сформировался из денег Андрея и доходов от биржи. Что эти средства шли на кредиты и новую коллекцию. Что поглощение было вынужденным шагом, иначе компанию растащили бы. И отдельно — про ткани из Узбекистана, арест на границе и то, что пресса пока молчит. Это будет репетиция перед советом директоров. Павлу стоит это знать! Она слушала внимательно. — А если Павел начнёт кричать? — За ошибки надо расплачиваться, что поделаешь. Но я подмогну. — Как? Ты в моём теле не очень страшный. Я медленно поднял бровь. — Катя, не испытывай меня. Я могу быть страшным даже в каре. Она засмеялась. Звонок в дверь раздался резко, почти театрально. Мы оба замерли. — Это же он? — спросил я. Катя кивнула. — Скорее всего. Я встал. Поправил новую прозрачную оправу. Провёл рукой по свежему каре чуть ниже плеч. Посмотрел на Катю в моём теле, которая снова начала нервничать. — Ну что, — сказал я. — Встречаем Зорькина. Сейчас будете оба рассказывать, как модный дом, биржа, фиктивная собственность, кредиты и контрабандные ткани собрались в один великолепный букет под названием «почему у всех дёргается глаз». Катя глубоко вдохнула. — Саша… — Что? — Спасибо. Правда. Я открыл дверь. На пороге стоял Николай Зорькин. И выглядел он так, будто его собрали из трёх предметов: очков, тревоги и папки с документами. Скромный, сутуловатый, с видом человека, который в детстве не просто любил математику, а, возможно, писал ей письма. В одной руке у него был пухлый портфель, из которого торчали какие-то отчёты. В другой — пакет. Пакет пах пирожками. Вот это уже была серьёзная заявка на доверие. Коля посмотрел сначала на меня — то есть на Катю в новом свитере, новых очках и с каре чуть ниже плеч. Потом на Катю — то есть на меня, стоящего за моей спиной с выражением лица «я неделю живу в чужой квартире и почти привыкла». — Здравствуйте, — сказал Николай. Он снова посмотрел на меня. — Катя?.. — Нет, — сказал я. — Александр. Но в подарочной упаковке. Коля моргнул. — А. Да. Точно. Я помню. — Рад, что хоть кто-то в этой истории что-то помнит. Катя в моём теле осторожно выглянула из-за плеча. — Коля, проходи. Николай тут же кивнул: — Да, конечно. Простите. Я просто… ещё не привык. — Представь себе, мы тоже, — сказал я. — Я сегодня выбирал оправу для лица, которое мне не принадлежит. Так что ты не одинок в своём дискомфорте. Коля прошёл в квартиру, снял ботинки и сразу заметил пакеты с одеждой в прихожей. Потом снова посмотрел на меня. На новую оправу, на причёску, на джинсы, на свитер. И вдруг сказал: — Катя стала выглядеть как человек, наконец-то. На кухне повисла тишина. Катя в моём теле покраснела. Я медленно повернулся к Николаю. — Коля, комплимент уровня «до этого ты была биологическим объектом, но теперь прогресс налицо». Он ощетинился. — Нет! Я не это имел в виду! Я хотел сказать, что она… то есть ты… то есть Катя… стала очень хорошо выглядеть. Живо. Современно. Не как… Он замялся. Я прищурился. — Договаривай. Не как кто? — Не как заведующая школьной библиотекой перед инвентаризацией, — тихо сказал Коля. Я замер. Потом уважительно кивнул. — А ты мне нравишься, Зорькин. В тебе есть скрытая жестокость. Катя закрыла лицо ладонями. Моими ладонями. — Коля… — Прости, Пушкаридзе, — сразу сказал он. — Я правда хотел похвалить, но ты же знаешь меня, я эти комплименты говорить совсем не умею. — Он похвалил, — сказал я. — Просто в стиле финансового аналитика: сначала ударил правдой, потом приложил отчётностью. Коля поднял пакет. — Я ещё пирожки принёс. От тёти Лены. Катя резко оживилась. — Мамины? — Да. С капустой, с картошкой и какие-то сладкие. Она сказала: «Передай Кате, пусть нормально ест». — Мудрая женщина, — сказал я. Мы прошли на кухню. И Коля аккуратно поставил пакет с пирожками на стол. Потом вытащил рюкзак. Из рюкзака появились папки. Из папок — ещё папки. Через минуту моя кухня перестала быть кухней и стала филиалом налоговой проверки. Я посмотрел на эту бумажную лавину. — Николай, ты принёс документы или решил похоронить нас под доказательной базой? — Это отчёты по Никамоде, выписки, движение средств, биржевые операции, кредитные графики Зималетто, платежи поставщикам, план финансирования коллекции и отдельная папка по проблеме с тканями. — Отдельная папка по контрабанде. Как мило. У любой приличной компании должна быть такая. Между «кадровыми приказами» и «чай, кофе, скандалы». Коля сел, достал блокнот и механический карандаш. Разумеется, механический. Такой человек не мог писать обычной ручкой. Обычная ручка слишком хаотична. — Значит, — начал он, поправляя очки, — я расскажу всё по порядку. Чтобы Александр понимал полную картину. — Александр уже понимает, что все сошли с ума, но детали приветствуются. Катя села рядом со мной. Точнее, рядом сел я сам в мужском варианте, но с Катиной тревожной душой внутри. За неделю я почти перестал вздрагивать от этого зрелища. Почти. Коля разложил бумаги. — Никамода была создана как техническая и защитная компания. Реального офиса у неё нет. Я поднял палец. — Стоп. Как это нет офиса? — Так. Юридически компания существует. Но фактически офис Никамоды находится в квартире Пушкарёвых. Я медленно повернулся к Кате. — То есть у твоих родителей дома не просто квартира, а штаб тайной финансовой операции? Катя неловко кивнула. — Ну… там документы хранятся. Коля добавил: — И компьютер. — Компьютер, — повторил я. — Великолепно. Международная корпоративная схема, поглощение модного дома, биржевые операции, кредиты, спасение коллекции, и всё это из квартиры родителей Кати. Я уже вижу вывеску: «Никамода. Вход через кухню, бахилы не обязательны». Коля серьёзно кивнул: — Примерно так. Я посмотрел на него. — Коля, я шутил. — А я нет. На секунду мне захотелось лечь лицом на стол. Но на столе лежали пирожки, а они ни в чём не виноваты. Коля продолжил: — Ситуация в Зималетто стала критической после того, как Андрей Павлович стал президентом. Не потому, что он ничего не делал. Он делал, наверное, ну точно руками Кати. Пушкарёва, прости и не смотри на меня так! Но компания уже была перегружена обязательствами, плюс управленческие решения, кредиты, срыв сроков, давление поставщиков. Если бы кредиторы поняли реальное положение дел, они бы начали требовать немедленного возврата средств. Тогда Зималетто разобрали бы по частям. — Как праздничный торт на голодном корпоративе, — уточнил я. — Да, — сказал Коля. — Только торт с долгами. Катя тихо вздохнула. Коля открыл первую папку. — Никамода нужна была, чтобы аккумулировать деньги и контролировать финансовые потоки. Андрей Павлович внёс первоначальный капитал. Потом мы начали использовать часть средств для операций на бирже. — Мы? — переспросил я. Коля смутился. — Ну… в основном я. Я посмотрел на него с новым интересом. — Зорькин, ты тихий биржевой хищник? — Нет, что Вы. Просто я анализировал котировки, смотрел динамику, выбирал моменты входа и выхода, диверсифицировал риски, фиксировал прибыль, не лез в сомнительные активы и старался не поддаваться эмоциям. Я молчал. Катя тоже. Коля поправил очки. — Это не так сложно, если вести таблицы. — Коля, — сказал я медленно, — сейчас ты произнёс фразу, после которой где-то заплакал один инвестиционный банкир. Он покраснел. — Я не профессиональный трейдер. — Конечно. Ты просто сидел в квартире Пушкарёвых и зарабатывал деньги для спасения модного дома. Любительский кружок «Юный Сорос». Коля смутился ещё сильнее. — Я действовал осторожно. Без азартных операций. Основной принцип был не заработать максимум, а не потерять капитал. Доходы направлялись на погашение кредитов Зималетто и финансирование новой коллекции. Я взял один отчёт. Там были таблицы. Много таблиц. Если бы скука могла нападать физически, я бы уже лежал на полу. — Объясни человеческим языком, — сказал я. — Для тех, кто сегодня уже пережил примерочную и не готов к экономическому роману. Коля кивнул. — Хорошо. У Никамоды были деньги Андрея Павловича. Я размещал часть средств так, чтобы они приносили доход. Этот доход помогал закрывать самые срочные дыры Зималетто: проценты по кредитам, платежи поставщикам, расходы на коллекцию. Без Никамоды Зималетто бы не удержалось. Его бы начали банкротить или скупать активы по отдельности. — То есть Никамода была не врагом Зималетто, а костылём. — Да. Только юридически сильным костылём. — А потом этот костыль стал владельцем пациента. Коля смущённо кашлянул. — Формально да. Никамода поглотила Зималетто, чтобы защитить его от внешнего захвата. Я повернулся к Кате. — Катя, поздравляю. Твой домашний офис в квартире родителей стал владельцем модного дома. Она поморщилась. — Саша… — Нет, ну это же прекрасно. Где-то люди снимают бизнес-центры, нанимают секретарей, ставят кофемашины. А у вас поглощение компании происходит рядом с тётей Леной и пирожками. Коля осторожно поднял палец. — Кстати, тётя Лена иногда спрашивала, чем мы так увлеченно занимаемся с Катей по вечерам. — И что ты говорил? — Что мы занимаемся математикой. Я уставился на него. — Коля. — Что? — Ты врал матери Кати, что вы занимаетесь математикой, пока вы спасали Зималетто через Никамоду? — Не совсем врал. Там действительно много математики. — Но ведь родителям знать не обязательно, — уточнила Катя. Я медленно кивнул. — Железная логика. Если тебя когда-нибудь поймают с чемоданом денег, скажешь, что это практическая геометрия объёма. Катя не выдержала и прыснула. Коля тоже улыбнулся, но сразу снова стал серьёзным. — Есть ещё проблема с тканями. На кухне стало тише. Даже пирожки, кажется, перестали пахнуть так радостно. — Ткани из Узбекистана, — сказала Катя. Коля кивнул. — Да. Партия была задержана на границе. По документам возникли вопросы, потом груз арестовали. Формально речь может идти о нарушении таможенного оформления. Но если это назовут контрабандой публично, последствия будут очень плохими. — То есть пока пресса не знает? — Пока нет. Информацию удалось удержать. Но долго это может не продлиться. Я откинулся на спинку стула. — Великолепно. У нас модный дом в кризисе, компания-спасатель без офиса, биржевые операции из квартиры родителей, Катя как юридическая собственница и ткани, которые решили остаться на границе. Что ещё? Случайно не выяснится, что новая коллекция проклята шаманом? Коля задумался. — Нет. По коллекции риски производственные и финансовые, мистических нет. Я посмотрел на Катю. — Он прекрасен. Его надо беречь. Катя улыбнулась. Коля открыл следующую папку. — Я подготовил отчёт по всем операциям Никамоды. Вот движение средств. Вот доходы от биржевых сделок. Вот платежи в пользу Зималетто. Вот суммы, которые пошли на кредиты. Вот на коллекцию. Вот прогноз, если ткани не вернут в ближайшее время. И вот худший сценарий, если информация попадёт в прессу. Я взял папку с худшим сценарием. Она была толще остальных. — Обожаю оптимизм в бумажном виде. — Я хотел быть готовым, — тихо сказал Коля. И вот тут я на секунду перестал язвить. Потому что они оба были одинаковые. Катя и Коля. Два скромных ботаника, которых нормальный человек не заметил бы в коридоре. Один — в круглых очках и вечной неуверенности. Другой — с рюкзаком, таблицами и голосом, будто он извиняется перед воздухом. И эти двое, оказывается, держали на себе кусок финансового ада, пока красивые, уверенные люди наверху делали вид, что всё под контролем. — Коля, — сказал я, — ты понимаешь, что вы с Катей сейчас выглядите как два тихих отличника, которым взрослые доверили ядерный реактор? Он смутился. — Мы просто пытались помочь. — Вот именно это и страшно. Потому что обычно люди, которые «просто пытаются помочь», потом почему-то оказываются единственными, кто вообще что-то делал. Катя посмотрела на меня внимательно. Коля тоже. Я вздохнул. — Ладно. План такой. Сейчас мы едим пирожки, потому что на голодный желудок я не готов обсуждать контрабанду. Потом ты, Николай, рассказываешь мне всё по документам так, будто я умный, но сильно травмированный торговым центром. Потом мы решаем, что делать с тканями, прессой, кредиторами и тем фактом, что офис Никамоды находится у родителей Кати. Коля кивнул. — Хорошо. Катя тихо спросила: — А что с офисом? — Что-что. Если кто-то придёт проверять Никамоду, тётя Лена встретит их пирожками, дядя Валера будет читать нравоучительные лекции о том, что без предупреждения проверки никто не устраивает. Это будет первая в истории рейдерская атака, сорванная выпечкой и солдатской выдержкой. Коля очень серьёзно сказал: — Пирожки у тёти Лены действительно сильные. Я посмотрел на него. — Зорькин, ты сейчас угрожаешь конкурентам капустой? — Нет. Просто констатирую. Я взял пирожок. Горячий, мягкий, домашний. Откусил. И вынужден был признать: тётя Лена могла бы удержать на плаву не только Зималетто, но и пару небольших государств. Катя улыбнулась, глядя на меня. — Вкусно? Я кивнул. — Если бы Никамода официально торговала этими пирожками, Зималетто уже давно вышло бы из кризиса. Коля оживился: — Кстати, если посчитать маржинальность… — Нет, — сказал я. — Только не превращай пирожок в финансовую модель. Он виновато замолчал. А я посмотрел на разложенные папки, на Катю в моём теле, на Колю с его отчётами, на пирожки от тёти Лены и понял: вечер обещал быть длинным. Очень длинным. Но, по крайней мере, теперь у нас были документы, человек, который знал все дела Зималетто, и пирожки. В кризисе, как оказалось, это уже почти роскошь. Я посмотрел на Катю и задал вопрос: — Антикризисный план. Ты же его представляла. Что с ним? Она смутилась. — Он ещё не идеальный. Коля фыркнул. — Пушкарёва, ты его три ночи переписывала. Если он «не идеальный», то я балерина. Катя посмотрела на него строго моим лицом: — Коля, ты просто не видел слабые места. — Видел. Я их выделил жёлтым. — Ты выделил жёлтым всё! — Потому что всё важно. Я поднял руку. — Дети, не деритесь отчётностью. У нас тут компания тонет. Катя глубоко вдохнула. — Хорошо. Если отталкиваться от моего плана, срок выхода Зималетто из кризиса примерно полгода. Я прищурился. — Полгода? — Да. — Смело. — Реально, — сказал Коля. — Если не сорвутся поставки, если удержать кредиторов, если закрыть историю с тканями и если новая коллекция выйдет вовремя. — То есть всего четыре «если», каждое размером с грузовик. — Пять, — поправил Коля. — Ещё надо остановить внутреннюю панику в компании. — Спасибо, стало легче. Катя придвинула ко мне листы. — Смотри. План в несколько этапов. Она начала говорить. Сначала — стабилизация долгов. Переговоры с кредиторами, график выплат, подтверждение, что Никамода продолжает финансирование и не даёт Зималетто рухнуть. Потом — новая коллекция. Не роскошная «показать всем, какие мы великие», а коммерчески точная: вещи, которые можно быстро произвести и реально продать. Меньше понтов, больше денег. — Это уже звучит революционно для компании, — сказал я. — Делать одежду, которую покупают. Опасная мысль. Катя улыбнулась, но продолжила: — Дальше поставщики. Нужно пересмотреть условия. Где можно, там отсрочка. Где нельзя, то частичная предоплата через Никамоду. Но только под конкретные объёмы производства. Коля добавил: — И никаких новых рискованных контрактов до стабилизации. — То есть перестать рыть яму, пока мы в ней стоим, — сказал я. — Отлично. Катя кивнула. — Ещё надо провести внутренний аудит. Понять, где утекают деньги. Сократить лишние расходы, но не трогать производство и ключевых специалистов. Если начать резать всё подряд, компания не вылечится, а просто похудеет до смерти. Я посмотрел на неё внимательнее. Вот она сидела передо мной в моём теле, неуверенная, всё ещё боящаяся сказать лишнее. Но когда речь заходила о цифрах, долгах, сроках, производстве — в ней появлялась удивительная собранность. Катя могла мямлить о собственной причёске. Но о спасении компании говорила чётко. — Дальше? — спросил я. — Продажи. Нужно поднять ликвидность через быструю реализацию части складских остатков, но не устраивать позорную распродажу «заберите хоть что-нибудь». Можно сделать закрытые предложения для постоянных клиентов, партнёров, бутиков. Коля подхватил: — Я считал. Это даст не спасение, но подушку на первые два месяца. — Коля считал, — сказал я. — Значит, пирожок можно не закладывать. Он серьёзно кивнул: — Пирожок пока вне залога. Катя продолжила: — По тканям из Узбекистана отдельный блок. Нужно юридически закрыть вопрос до того, как информация попадёт в прессу. Проверить документы, найти ответственных, договориться с таможней законным путём, возможно, заменить часть материалов, если груз не вернут вовремя. — А если пресса всё-таки узнает? Катя замолчала. Коля ответил вместо неё: — Тогда нужен готовый публичный комментарий. Без признания контрабанды. С акцентом на техническую задержку груза, проверку документов и контроль качества поставок. Я посмотрел на них обоих. — Вы двое пугающе полезны. Катя смутилась. Коля тоже. Они одновременно потянулись к пирожкам и стукнулись руками. — Ай, — сказала Катя. — Сама виновата, — сказал Коля. — У тебя теперь рука Александра, она занимает половину стола. — А ты свои папки разложил как оккупационные войска. — Это не папки, это структура. — Это бумажный захват кухни. Я усмехнулся. — Наконец-то нормальные переговоры. Потом я стал серьёзнее. — Ладно. Слушайте сюда. Я один из главных акционеров Зималетто. И я не собираюсь смотреть, как компанию режут на куски из-за долгов, паники и чужой глупости. Катя и Коля замолчали. Я продолжил: — Ближе к марту надо созывать совет директоров. К этому времени Павел Олегович и Маргарита Рудольфовна вернутся из Лондона. Без них это обсуждать бессмысленно. Они должны быть на месте. Катя побледнела. — Совет директоров? — Да. Коля осторожно спросил: — Ты хочешь рассказать им правду? — Придётся. — Всю? — уточнила Катя. Я посмотрел на неё. — Катя, мы уже прошли стадию «давайте сделаем вид, что пожар — это декоративная подсветка». Совету надо будет рассказать правду: про Никамоду, про поглощение, про движение денег, про долги, про биржу, про ткани. И про то, что компания выжила не благодаря красивым речам, а благодаря тебе, Коле и схеме, которая выглядела безумно, но работала. Коля смутился: — Ну, не надо преувеличивать… — Коля, если ты сейчас начнёшь скромничать, я выдам тебе премию пирожком с вокзала и заставлю молчать. Он сразу взял пирожок. — Понял. Катя напряжённо смотрела на меня. — А если они не поверят? — Поверят документам. А документов у нас, судя по Колиному портфелю, хватит, чтобы построить второй офис Никамоды. Уже не у твоих родителей, а где-нибудь в коридоре. Коля тихо сказал: — Я могу подготовить полный пакет для совета. С пояснениями. Чтобы даже гуманитарии поняли. — Спасибо, — сказал я. — Как гуманитарий с травмой от таблиц, ценю. Катя спросила: — А если ты к марту не вернёшься в своё тело? На кухне снова стало тихо. Вот он, главный абсурд нашей жизни, который всё время стоял за спиной и делал вид, что он просто мебель. Я посмотрел на неё. На своё тело, в котором сидела Катя. Потом на свои руки — Катинины руки, тонкие, аккуратные, лежащие на столе возле отчётов. — Если я не успею вернуться в своё тело, — сказал я, — тогда на совете я попрошу директоров выбрать президентом компании тебя. Катя замерла. Коля тоже. Потом Катя медленно произнесла: — Меня? — Тебя. — Но я буду в твоём теле. — Именно. Совет формально увидит Александра. Но работать будет Катя Пушкарёва. А я объясню, насколько смогу, что это единственный шанс реализовать твой антикризисный план. Коля осторожно поднял палец. — Саша, звучит как юридический кошмар. — Коля, мы уже живём в юридическом кошмаре с офисом у родителей Кати и контрабандными тканями на границе. Ещё один кошмар просто встанет в очередь. Катя тихо сказала: — Я не справлюсь. Коля тут же повернулся к ней: — Справишься. Она посмотрела на него. — Ты просто говоришь, потому что ты мой друг. — Нет, — сказал Коля. — Если бы ты не справлялась, я бы сказал: «Катя, не лезь, ты сейчас уронишь компанию на себя». Но ты справишься. Она моргнула. — Правда? — Правда. Ты этот план сделала. Ты знаешь цифры. Ты знаешь, где долги, где поставщики, где слабые места, где можно выиграть время. Ты просто выглядишь так, будто хочешь извиниться перед стулом за то, что на нём сидишь. Я поднял бровь. — Хорошо сказал. Катя возмутилась: — Коля! — Что? Это тоже комплимент. Почти. Я наклонился вперёд. — Катя, послушай. Президент Зималетто сейчас нужен не для того, чтобы красиво ходить по коридору и раздавать улыбки. Нужен человек, который понимает, как компания может выжить. На данный момент это ты. — Но совет… — Совет любит уверенность, цифры и ощущение, что кто-то держит руль. Уверенность мы тебе нарисуем. Цифры даст Коля. Руль уже у тебя в руках, просто ты пока смотришь на него и спрашиваешь, можно ли подержать. Коля кивнул: — Я подготовлю расчёты по полугодовому плану. По месяцам. Первый месяц — стабилизация, второй — поставщики и производство, третий-четвёртый — продажи и коллекция, пятый — закрытие самых опасных долгов, шестой — выход на управляемое состояние. — Не на процветание, — уточнила Катя. — Именно на управляемое состояние. Чтобы компания перестала падать. — То есть через полгода Зималетто не станет сказочным дворцом, но перестанет быть горящим сараем, — сказал я. Коля подумал. — Грубовато, но да. Катя неожиданно улыбнулась. — Мне нравится формулировка. — Запишем в презентацию? — спросил Коля. — «Цель: перестать быть горящим сараем». — Не надо, — сказала Катя. — Павел Олегович не оценит. — А я бы оценил, — сказал я. — Наконец-то честный корпоративный слайд. Мы какое-то время молчали. На столе лежали документы Никамоды, отчёты по бирже, графики платежей, папка по тканям из Узбекистана и пирожки. Смешная компания для спасения Зималетто. Но другой у нас не было. Я взял лист с Катиным планом и постучал по нему пальцем. — Значит, так. Коля готовит документы для совета. Катя дорабатывает антикризисный план. Я как акционер начинаю готовить почву для созыва совета ближе к марту, когда вернутся Павел Олегович и Маргарита Рудольфовна. Если к тому моменту мы всё ещё будем в режиме «душа не по адресу», будем действовать через моё тело. То есть через Катю. Катя нервно сглотнула. — Это страшно. — Да, — сказал я. — Но знаешь, что страшнее? — Что? — Вернуть Зималетто тем, кто уже почти довёл его до разделки. Коля тихо добавил: — И потерять всё, что уже удалось удержать. Катя посмотрела на нас обоих. Потом взяла один из листов, выпрямилась моим телом, моими плечами, но уже с каким-то своим внутренним стержнем — и сказала: — Тогда я доработаю план. До марта мы должны быть готовы. Я усмехнулся. — Вот. Уже звучишь как президент. Коля посмотрел на неё и кивнул: — Только президенту надо научиться не краснеть, когда его хвалят. Катя тут же покраснела. Коля показал на неё пальцем: — Вот! Я же говорил. — Коля, — сказала она угрожающе, — я сейчас твою папку с биржевыми операциями уроню в кофе. Он побледнел. — Всё. Молчу. Это запрещённый приём. Я рассмеялся. И впервые за долгое время подумал, что у Зималетто, возможно, правда есть шанс. Плохой, нервный, обложенный долгами, тканями на границе и обменом телами. Но шанс. А в кризисе шанс — это уже почти роскошь. Колю мы проводили ближе к ночи. Точнее, сначала мы попытались его проводить, но он трижды возвращался: первый раз — за папкой с прогнозом по кредиторам, второй — за шарфом, третий — потому что вспомнил, что оставил на столе пирожок с картошкой и счёл это почти преступлением. — Коля, — сказал я, стоя в прихожей в Катином теле, — если ты вернёшься четвёртый раз, я решу, что ты привязался к моей квартире. — Я привязался к документам, — серьёзно ответил он. — Это звучит хуже. Катя в моём теле стояла рядом, сонная, уставшая и всё равно какая-то собранная. За вечер она выслушала столько цифр, планов, угроз и моих комментариев, что нормальный человек уже лежал бы лицом в пирожках. Но Катя держалась. Коля поправил очки, посмотрел на неё и сказал: — Пушкарёва, только не начинай ночью переписывать план. — Я не буду. Он прищурился. — Ты врёшь. — Коля. — Ты всегда так говоришь, а потом в три часа ночи присылаешь мне таблицу с подписью: «Я только чуть-чуть поправила». — В этот раз не пришлю. — Потому что ты сейчас в теле Александра и ещё не научилась быстро печатать его руками? Катя смерила его моим взглядом. — Я уже почти научилась. — Вот этого я и боюсь. Я открыл дверь шире. — Всё, Зорькин. Иди. Пока ты не начал ночевать на коврике с отчётом под головой. Коля шагнул за порог, но задержался. — Саш, — сказал он уже мне, — если что-то понадобится по документам, звони. Я дома всё ещё пересмотрю. — Нет, — хором сказали мы с Катей. Коля моргнул. Катя добавила: — Спать. Я кивнул: — Это приказ будущего президента Зималетто. Пока неофициальный, но уже довольно убедительный. Коля смутился, улыбнулся и наконец ушёл. Я закрыл дверь. В квартире стало тихо. Так тихо, что сразу стало слышно, как где-то на кухне часы делают вид, будто они важнее кризиса Зималетто, Никамоды, тканей из Узбекистана и обмена телами. Катя медленно выдохнула. — Я устала. — Поздравляю. Это означает, что ты человек, а не бухгалтерский терминатор. Она устало улыбнулась. — Спасибо за вечер. — Не благодари. Я всего лишь выслушал историю о том, как мою компанию спасали через компанию без реального офиса, биржу, твою квартиру и пирожки. Мой внутренний акционер до сих пор сидит в углу и тихо курит. Катя посмотрела на меня виновато. — Саша… — Спокойно. Я не обвиняю тебя. Если бы не ты и твой карманный гений в очках, Зималетто уже бы, наверное, продавали по деталям вместе с манекенами. Она кивнула, но я видел: усталость накрывает её с головой. — Иди спать, — сказал я. — А ты? — Я в гостиной. Она сразу напряглась. — Нет, это твоя квартира. Твоя спальня. Я могу лечь на диване. Я медленно посмотрел на неё. — Катя, ты сейчас находишься в моём теле. Если я позволю своему телу спать на диване, а сам в твоём теле пойду в спальню, это будет звучать как начало очень странного юридического спора. — Но… — Без «но». Ты неделю живёшь здесь, спальня уже фактически оккупирована. Я переночую в гостиной. Диван видел худшее. — Что, например? Я подумал. — Меня после корпоративов. — Тогда он правда многое пережил. — Вот. Не будем рушить его биографию. Катя тихо засмеялась, потом пожелала спокойной ночи и ушла в спальню. Я остался в гостиной. Достал из шкафа плед, который когда-то был нормальным, а теперь выглядел так, будто прошёл через несколько философских кризисов. Разложил диван. Поставил рядом телефон. Сел. И только тут понял, насколько устал. Не физически даже. Хотя физически тоже: день в Катином теле — это отдельный вид спорта, особенно если в программе шопинг, оптика, парикмахер, финансовый апокалипсис и пирожки. Устал я от другого. От ощущения, что всё, что я считал понятным, за последние дни превратилось в комедию с плохими спецэффектами. Моё тело спит в моей спальне. Я лежу на своём диване в теле Кати Пушкарёвой. Один из главных активов Зималетто юридически завязан на компанию, офис которой находится в квартире её родителей. А где-то ходит Кристина — моя сумксшедшая сестрица, которая напоила нас каким-то чаем, после которого мы с Катей поменялись телами. Великолепно. Просто идеальный вечер для человека, который раньше думал, что его главная проблема — совет директоров. Я лёг, уставился в потолок. И почему-то стал думать о Кате. Не о теле. С телом сейчас и так всё было слишком сложно. О самой Кате. О том, как она сегодня смотрела на себя в зеркало после новой оправы и стрижки. Как будто впервые разрешила себе не прятаться. О том, как она мямлила, когда речь заходила о её внешности, и как вдруг становилась точной, спокойной, почти жёсткой, когда говорила о долгах, кредиторах и плане спасения Зималетто. Вот это мне в ней и импонировало. Ум. Не показной, не громкий, не тот, которым машут перед лицом, как дорогими часами. А настоящий. Цепкий. Катя могла выглядеть как человек, которого случайно забыли в архиве, но мозги у неё работали так, что половине наших уверенных красавцев в дорогих костюмах стоило бы снять пиджаки и тихо уйти учиться. Она видела связи. Помнила цифры. Не теряла суть. И при этом всё время сомневалась в себе так, будто ей кто-то с детства внушил: «Катя, не занимай много места, ты всем мешаешь». Глупость какая. Она как раз занимала слишком мало места. Гораздо меньше, чем заслуживала. Я перевернулся на бок и усмехнулся сам себе. Если быть совсем честным, Катя мне всегда нравилась. Не в том смысле, в котором обычно нравятся красивые женщины на приёмах — когда всё понятно с первой минуты: платье, улыбка, жест, игра. Там всё лежит на поверхности, бери и не думай. С Катей было иначе. В ней было что-то цепкое. Я бы даже сказал неудобное. Она не бросалась в глаза, но почему-то задерживалась в памяти. Её можно было не заметить в комнате — в этих круглых очках, странных кофтах, с вечной неуверенной улыбкой. Но потом она говорила что-то по делу, и оказывалось, что все остальные до этого просто шумели. Меня это всегда задевало. В хорошем смысле. Раздражало даже. Потому что слишком тихая девушка внезапно оказывалась умнее, чем весь наш глянцевый офисный спектакль. А теперь я видел её ещё ближе. Слишком буквально, к сожалению. Я провёл рукой по волосам — по её новым волосам. Каре чуть ниже плеч мягко скользнуло по пальцам. — Прекрасно, Саша, — пробормотал я в темноту. — Лежишь в теле женщины, которая тебе нравится, и размышляешь, как бы она обратила внимание на тебя как на мужчину. Психиатр бы взял отпуск. Но мысль никуда не делась. Я бы не был против. Нет. Если убрать весь этот цирк с телами, чайными проклятиями и корпоративной катастрофой, я бы правда хотел, чтобы Катя посмотрела на меня не только как на акционера, начальника, язвительного спасателя гардероба или временного жильца её организма. А как на мужчину. Не на того, кто смеётся громче всех. Не на того, кто умеет давить голосом на совете директоров. А просто на человека, рядом с которым ей может быть спокойно. Хотя, учитывая мой характер, «спокойно» — это, возможно, слишком амбициозная заявка. Я потянулся за телефоном. Хватит лирики. Лирика опасна. После неё люди начинают писать сообщения, которые утром стыдно читать. Надо было звонить Кристине. Я открыл список вызовов и нажал на её номер. Гудки. Один. Второй. Третий. Никто не ответил. — Конечно, — сказал я в потолок. — Зачем брать трубку, если ты всего лишь зачинщик катастрофы, который устроил обмен телами. Обычная светская мелочь. Я позвонил ещё раз. Гудки. Тишина. Потом автоответчик. Я сбросил. Третий звонок. С тем же успехом я мог звонить в чайник. Хотя чайник, благодаря Кате, теперь хотя бы работал стабильно. Я набрал сообщение: «Кристина, перезвони. Срочно. Я тебя убью!» Посмотрел на текст. Стер. Написал заново: «Кристина, надеюсь ты нашла эту Лиду и вас переехала случайно машина, иначе почему ты не выходишь на связь уже несколько дней?!». Отправил. Потом всё-таки добавил: «В твоих интересах выйти скорее на связь, иначе как только я услышу твой голос, то убью тебя со всеми тяжкими мотивами!». Экран остался равнодушным. Ни ответа. Ни прочитано. Ничего. Я положил телефон на грудь и закрыл глаза. Из спальни не доносилось ни звука. Катя, кажется, уснула почти сразу. Моё тело, по крайней мере, наконец получило отдых. Надеюсь, она не храпела. Точнее, надеюсь, я не храпел. Хотя теперь уже сложно было распределить ответственность. Я лежал в гостиной, в темноте, под старым пледом, в чужом теле, с чужими волосами на щеке и с чужой жизнью, которая за последние дни стала слишком близкой. А где-то впереди ждали март, совет директоров, Павел Олегович, Маргарита Рудольфовна, правда о Никамоде, контрабандные ткани, антикризисный план Кати и вопрос, вернусь ли я когда-нибудь обратно в своё тело. Но перед самым сном я почему-то думал не об этом. Я думал о том, что Катя сегодня впервые посмотрела на себя без привычного испуга. И о том, что однажды — когда мы разберёмся с этим кошмарным чаем, вернём тела на места и вытащим Зималетто из болота, — мне очень хотелось бы, чтобы она так же посмотрела на меня. Не как на проблему. Не как на саркастического акционера. А просто как на мужчину. Телефон молчал. Кристина не отвечала. Я усмехнулся в темноту. — Ну конечно. Главный злодей всегда исчезает перед объяснениями. И наконец провалился в сон.