Часть 5

POV Александр В понедельник я пришёл в Зималетто на полчаса раньше обычного. Не потому что вдруг проникся дисциплиной помощника президента, просто хотелось войти спокойно, без лишних свидетелей, без этих взглядов, которыми здесь умели раздевать до костей быстрее, чем модель на примерке. На мне были тёмные брюки по фигуре — нормальные, современные, без намёка на «я нашла это в сундуке у прабабушки и решила не спорить с судьбой». Белая блузка сидела ровно, без нелепых оборок, лоферы не скрипели и не пытались убить меня на каждом шагу. Волосы — короткое каре — непривычно касались шеи, и я уже третий раз за утро ловил себя на желании их откинуть, как будто у меня всё ещё были мои волосы, мои плечи, мои руки. Но руки были Катины. Тонкие. Чужие. Слишком аккуратные. Я поправил ремешок сумки на плече и посмотрел на своё отражение в стеклянной двери. То есть не на своё. На Катю. И, надо признать, Катя выглядела… хорошо. Не «ой, какая миленькая». Не «надо же, если постараться, из неё что-то можно сделать». Нет. Она выглядела собранно. Уверенно. По-деловому. Так, будто пришла не извиняться за своё существование, а работать. Постарался я очень даже неплохо в общем. Если Зималетто развалится, придётся тоже пойти в модельеры. Стоило мне войти в офис, как в приёмной наступила та самая тишина, которая громче любого крика. Сначала меня заметила Маша Тропинкина, которая на удивление, пришла сегодня без опоздания. Она несла папки, но увидев меня, застыла так резко, что верхняя папка съехала на пол. — Катя?.. — выдохнула она. Я поднял бровь. — Доброе утро, Маша. Да, это всё ещё я. Фамилию не меняла, паспорт при себе. Маша моргнула. Потом ещё раз. Потом машинально нагнулась за папкой, но взгляд от меня не отвела. Из коридора появилась Света Локтева с кружкой кофе. Увидела меня, остановилась, как перед витриной с новой коллекцией, и медленно опустила кружку. — Ой… — сказала она. — Девочки… Вот это «девочки» прозвучало как сирена воздушной тревоги. Через минуту из разных углов компании начали стекаться они. Женсовет. Маша Тропинкина — с глазами, полными священного ужаса и профессионального интереса. Света Локтева — уже готовая всё запомнить и пересказать с интонациями. Амура Буйо — величественная, как редактор модного журнала, который случайно спустился к смертным. Татьяна Пончева — с таким лицом, будто сейчас будет вынесен бухгалтерский приговор. Шура Кривенцова — прищурилась, оценивая меня с головы до ног. И, наконец, Ольга Вячеславовна — единственная, кто смотрел не только на одежду, но и на меня. На выражение лица. На осанку. На взгляд. Хорошая женщина. Наблюдательная. И зачем она с этими базарными бабами водится… — Срочный сбор, — торжественно объявила Света, хотя собрались они уже и так. — У нас событие. — Какое ещё событие? — спросил я, проходя к ресепшену. — Катенька, ну ты посмотри на себя! — всплеснула руками Маша. — Ты такая… такая… — Одетая? — подсказал я. — Другая! — нашлась Маша. — Спасибо. Очень точное наблюдение. — Брюки, — задумчиво сказала Шура. — Причём нормальные. — По фигуре, — добавила Света. — Белая блузка, — сказала Татьяна Пончева с подозрением, будто белая блузка могла быть финансовой махинацией. — Лоферы, — протянула Амура и обошла меня сбоку. — Очень неожиданно. — А волосы! — Маша даже прижала ладони к груди. — Каре! Катя, ты что, влюбилась? Я медленно поднял на неё глаза. Вот оно. Любимый женский логический ряд: сменила причёску — значит, либо влюбилась, либо разводится, либо у неё нервный срыв. Четвёртого не дано. — Маша, — спокойно сказал я, — если женщина подстриглась, это не всегда значит, что она влюбилась. Иногда это значит, что у парикмахера были свободные окна. Света прыснула, но тут же прикрыла рот ладонью. Амура задумчиво склонила голову. — Нет, но надо признать: стало лучше. Раньше было… ну… — Бабушкино, — честно сказала Шура. — Шура! — одёрнула её Ольга Вячеславовна. — А что? Все думали, я сказала. Я всё ещё продолжал стоять около рабочего места Маши. Очень хотелось сказать им, что все они — ходячая комиссия по общественному осуждению, которой срочно не хватает протокола, печати и таблички «Не проходите мимо чужой самооценки». Но я был в теле Кати. А Катя так не говорила. Катя бы смутилась. Катя бы покраснела. Катя бы начала оправдываться: «Ой, девочки, да ничего особенного… просто решила попробовать… Я сделал вдох. И почти справился. Почти. — А кто тебя надоумил? — спросила Света. — Сама ты бы… Она осеклась. Потому что я посмотрел на неё. Не Катин взгляд — мягкий, виноватый, немного испуганный. Мой. Холодный. Прямой. С прицелом. Света сглотнула. — То есть… я хотела сказать… — Что сама я бы не додумалась? — уточнил я. В комнате стало тихо. Даже принтер за спиной, кажется, решил не вмешиваться. Маша нервно потеребила край жилетки. — Катенька, ну мы же любя… Я усмехнулся. Вот это бессмертное «любя». Универсальная лицензия на хамство. Можно сказать человеку что угодно — про лицо, фигуру, одежду, походку, возраст, зарплату и перспективы — а потом добавить «любя», и вроде бы ты уже не грубиянка, а почти благотворительный фонд. — Любя, — повторил я. — Потрясающее слово. Им, видимо, можно оправдать всё. — Катя… — осторожно сказала Ольга Вячеславовна. Но меня уже понесло. Не сильно. Ровно настолько, чтобы не выдать себя окончательно. Но достаточно, чтобы в помещении стало заметно прохладнее. Я отшёл чуть подальше. Каблуков не было, слава богу. В лоферах стоять было удобно. И это давало дополнительную уверенность. — Давайте я сразу отвечу на все вопросы, чтобы не отрывать вас от работы, — сказал я. — Да, я сменила одежду. Нет, это не трагедия. Да, брюки по фигуре. Нет, это не повод объявлять чрезвычайное положение и полоскать меня в туалете. Да, я подстриглась. Нет, это не означает, что я тайно вышла замуж, вступила в секту или получила наследство от итальянского стилиста. Света открыла рот, но я поднял палец. Она закрыла. Приятно. Очень приятно. Слишком приятно. Надо быть осторожнее, Александр. — И самое главное, — продолжил я, — я была бы признательна, если бы мой внешний вид обсуждался не как повестка дня совета директоров. Особенно в моём присутствии. Татьяна Пончева поджала губы. — Ну мы же не со зла. — А я и не со зла отвечаю, — сказал я. — Я профилактически. Шура хмыкнула. Кажется, ей понравилось. Амура прищурилась. — Катя, ты сегодня какая-то… — Выспавшаяся? — предложил я. — Резкая. — Бывает. Одежда по фигуре иногда способствует появлению позвоночника. Маша ахнула. Света уставилась на меня с восторгом, который пыталась замаскировать испугом. Ольга Вячеславовна смотрела внимательно. Слишком внимательно. Я понял, что переборщил. Катя не стала бы так. Даже обновлённая Катя. Я чуть смягчил голос. — Девочки, правда. Я понимаю, что вы удивлены. Но мне не очень приятно быть экспонатом. Я просто поменяла имидж. Не личность. Не должность. Не отношение к вам. Последнее было ложью. Моё отношение к ним за последние пять минут уверенно двигалось в сторону «разогнать приказом». Но приказов у Кати не было. Были отчёты, звонки и вечная обязанность быть удобной. Ольга Вячеславовна первой кивнула. — Катя права. Мы увлеклись. Маша тут же засуетилась. — Катенька, прости. Просто ты правда очень хорошо выглядишь. Мы от неожиданности. — Спасибо, Маша, — сказал я уже спокойнее. — Но всё равно интересно, — тихо добавила Света. — Кто помогал? Я посмотрел на неё. Света подняла руки. — Всё, молчу. Амура подошла ближе и поправила на мне воротник блузки — без спроса, конечно, но с профессиональным видом. Я едва сдержался, чтобы не перехватить её руку. — Цвет тебе идёт, — сказала она. — И каре открывает лицо. Правильно. Давно надо было. — Запишем в протокол, — пробормотал я. — Что? — Говорю, спасибо. Шура фыркнула уже открыто. — Нет, ну мне новая Катя нравится. Кусается. — Это временно, — сказала Татьяна Пончева. — Ей просто самой ещё непривычно в новом виде. — Татьяна, — я повернулся к ней, — я бы на твоём месте закрыла рот не только перед булками, но и перед сплетнями. Татьяна застыла. — К…Кать?.. — стушевалась она. — Ещё раз: мы не в музее, я не экспонат. Вот теперь молчание было другим. Не оценивающим. Растерянным. Да, дамы. Катя Пушкарёва не только постриглась. Она ещё и работает быстрее, чем вы успеваете сплетничать. Хотя, справедливости ради, это было нетрудно. Из кабинета показался Милко, но, увидев наш маленький утренний трибунал, тут же исчез обратно. Умный человек. Маша осторожно улыбнулась. — Катя, но ты правда красивая сегодня. Я хотел ответить что-нибудь язвительное. Например: «А вчера, значит, была приложением к калькулятору?» Но сдержался. Потому что это было сказано уже иначе. Без насмешки. Просто тепло. И, что хуже всего, мне стало немного неловко. Потому что это тело принадлежало Кате. Эта новая блузка, это каре, эти брюки — всё было на ней. А я просто временно пользовался результатом чужой храбрости. Или, если быть честным, чужой жизни, которую я пока пытался не разрушить окончательно. — Спасибо, Маша, — сказал я. Тише, чем собирался. Ольга Вячеславовна улыбнулась краем губ. — Ну что, девчонки, собрание окончено. Все по местам. — А протокол? — шепнула Света. — Протокол в голове, — ответила Шура. — Там места много. — Не у всех, — не удержался я. Шура расхохоталась. Маша опять ахнула, но уже без ужаса. Женсовет начал расходиться. Не сразу, конечно. Сначала ещё раз оглянулись. Потом ещё. Света, уходя, показала мне большой палец. Амура бросила напоследок: — Катя, если что, с аксессуарами помогу. — Если что, я позову, — ответил я. И ушёл в свой кабинет. В офис вернулись звуки понедельника: звонки, шаги, шелест бумаг, приглушённые голоса. Но что-то изменилось. Не глобально. Не так, чтобы Зималетто вдруг стало цивилизованным местом, где люди занимаются работой, а не чужими юбками. Нет. Просто на меня посмотрели иначе. Не на бедную Катю, которую можно обсуждать при ней же, потому что она всё равно проглотит. А на человека, который может ответить. Я открыл почту и увидел двенадцать новых писем. Прекрасно. Понедельник начался. Я поправил рукав белой блузки, бросил взгляд на отражение в чёрном экране монитора и тихо сказал себе: — Ну что, Пушкарёва… живём. И почти сразу поправился мысленно: Нет, Александр. Не забывайся. Ты не Пушкарёва. Типун тебе на язык. В выходные я узнал две вещи. Во-первых, тело Кати Пушкарёвой очень даже хорошо переносит кофе литрами. Во-вторых, Зималетто не просто в кризисе, оно стоит на краю финансовой пропасти, машет рукой кредиторам и почему-то делает вид, что это у него фотосессия на фоне живописного обрыва. Компания временно принадлежит Никамоде. Прекрасно звучит, правда? Зималетто, гордость отечественного гламура, фактически заложен компании, которую открыл Андрей. А руководит этой самой Никамодой Катя. То есть официально — Пушкарёва. Неофициально — единственный человек, который, судя по документам, вообще понимал, что происходит. И вот тут начинается самое смешное. Катя, находясь в моём теле, в выходные любезно предоставила мне отчёты вместе со своим Николаем. Все. Полностью. С расшифровками, таблицами, пояснениями, платежными календарями, долговыми обязательствами, договорами, служебными записками, актами сверки и ещё примерно килограммом бумаги, от которой у нормального человека начинает дёргаться глаз. У меня не дёргался. Я, к сожалению, люблю цифры. Цифры не лгут. В отличие от людей, которые их подписывают. Ну и от Андрюшеньки в целом я такое ожидал. Мы сидели над этими отчётами в субботу до глубокой ночи и я постепенно переставал удивляться. Потом снова начинал. Потом опять переставал. Потому что у Зималетто был не кризис управления. У «Зималетто» был карнавал идиотизма во главе Малиновского и Жданова. Особенно эти липовые отчёты. На бумаге всё выглядело почти прилично. Почти. Если смотреть издалека, при плохом освещении и после сотрясения мозга. Продажи просели. Кредиты висят. Поставщики и кредиторы нервничают. Банк уже не просто намекает, а практически стучит костяшками пальцев по крышке гроба. Но при этом компания продолжает тратить деньги так, будто завтра Андрей лично обнаружит нефтяное месторождение под производством. Реклама. Вот первый чудесный пункт. Расходы на рекламные кампании завышены так, будто мы не платья продаём, а запускаем международную космическую программу. Наружка, журналы, какие-то «имиджевые размещения», мероприятия, партнёрские материалы. Имиджевые. Моё любимое слово. Оно обычно означает: «Эффекта никто не измерял, зато счёт пришёл вовремя». Я смотрел на эти суммы и думал: интересно, кто именно решил, что компании, у которой кассовый разрыв дышит в затылок, жизненно необходимо оплачивать глянцевые развороты, которые читает три с половиной человека, включая редактора и его маму? Дальше — представительские расходы. Рестораны. Подарки партнёрам. Цветы. Корзины. Коньяк. Ужин «по итогам переговоров». Ужин «перед переговорами». Ужин «для поддержания контакта». Судя по документам, контакты у нас поддерживались исключительно через желудок. Причём желудки были очень дорогие. Я даже отложил один счёт отдельно. Просто полюбоваться. Сумма за один вечер такая, что на неё можно было закрыть часть задолженности перед мелким поставщиком, который уже третью неделю пишет письма с вежливым отчаянием. Но нет. Поставщик подождёт. Главное, чтобы кто-то очень важный съел утку под правильным соусом. Потом аренда. Тут я сначала решил, что ошибся строкой. Проверил. Не ошибся. Мы платим за площади, часть которых используется нерегулярно, часть — неэффективно, а часть, судя по описанию, существует только для того, чтобы там красиво стоял воздух. Складские расходы — отдельная песня. На складе зависли ткани, фурнитура, остатки коллекций, образцы, какие-то партии, которые закупались «с перспективой». Перспектива, видимо, умерла, но её продолжили хранить за деньги. Я листал инвентаризационные ведомости и чувствовал, как во мне просыпается не просто финансист. Во мне просыпается человек с топором. Очень деликатным, корпоративным топором. Дальше — подрядчики. О, подрядчики. Вот где начинается настоящая мода. Одни и те же услуги проходят через разные компании. Стоимость скачет. Обоснования туманные. Договоры продлеваются автоматически. Акты подписываются без нормальной детализации. Услуги консультантов. Каких консультантов? Кого они консультировали? По какому вопросу? Почему результат консультации не виден нигде, кроме строки расходов? Если человек получил от компании деньги за «стратегическое сопровождение», я хочу видеть стратегию. Не улыбку, не презентацию на двадцать слайдов с голубыми стрелочками, а конкретный результат. Иначе это не сопровождение. Это проституция для бюджета. Отдельно меня порадовали расходы на показы. Я понимаю, Зималетто солидная модная компания. Показы нужны. Красота продаёт. Образ продаёт. Иллюзия продаёт. Но иллюзия не должна стоить дороже, чем реальность. Декорации, свет, звук, визажисты, модели, площадки, приглашения, фуршеты, транспорт, подарочные наборы для гостей. Всё это выглядит эффектно, пока не открываешь таблицу движения денежных средств. А там не эффектно. Там холодно и пусто. Катя всё это видела раньше. Она не просто знала, что компания в беде. Она держала эту конструкцию на себе. Молча. Сутками. С этими своими папками, таблицами, расчётами, объяснительными записками. Пока Андрюша Жданов изображал президента компании и пудрил мозги совету директоров… Катерина пересчитывала, перекрывала, переносила платежи, договаривалась, прикрывала дыры. И, что самое абсурдное, ещё успевала быть помощницей Жданова. То есть подавать кофе, соединять звонки, напоминать о встречах и терпеть отношение уровня «Катя, вы же у нас умная, придумайте что-нибудь». Придумайте что-нибудь. Гениальная управленческая стратегия. Теперь в теле Кати был я. И у меня, в отличие от неё, не было привычки спасать всех тихо, чтобы никого не расстроить. Я разложил отчёты по блокам. Первое — немедленная заморозка необязательных расходов. Реклама без прямой отдачи — стоп. Имиджевые размещения — стоп. Представительские расходы без утверждения финансового директора — стоп. Подарки, корзины, ужины, цветы, «маленькие знаки внимания» — пусть вниманием будет своевременная оплата счетов. Второе — аудит подрядчиков. Все договоры на стол. Все акты — с детализацией. Все автоматические продления — под пересмотр. Если поставщик полезен — работаем. Если поставщик просто давно дружит с кем-то в компании — поздравляю, дружба теперь переходит на безналичную форму без участия Зималетто. Этим как раз вроде Кира занимается. Запрошу у неё. Третье — склад. Инвентаризация. Что можно продать — продаём. Что можно использовать в следующей коллекции — используем. Что лежит мёртвым грузом — списываем, утилизируем, отдаём, но не платим дальше за хранение корпоративного кладбища ткани. Четвёртое — платежный календарь. Настоящий жёсткий календарь. Кому платим в первую очередь. С кем договариваемся о рассрочке. Где можно получить отсрочку. Где нельзя затягивать ни дня, потому что потом будет дороже. Пятое — персональная ответственность за бюджеты. Вот это им особенно понравится. Я уже представляю лица. Каждый руководитель отдела принесёт мне свои расходы и объяснит, зачем они нужны. Не общими словами. Не «это важно для имиджа». Не «мы всегда так делали». Цифрами. Результатом. Обоснованием. Я хочу услышать, почему компания должна оплатить именно это, именно сейчас и именно в таком размере. И если ответ будет «ну…» — расходы не будет. Очень простая система. Даже странно, что она никому не приходила в голову раньше. Хотя нет, не странно. Катя единственный человек, который тут был в адеквате, но её мозговая активность была слишком перегружена. Надо наведаться к своей сестрёнке. Я остановился перед дверью кабинета Киры и поймал себя на совершенно идиотской мысли: я собираюсь постучать. В кабинет собственной сестры. Раньше я входил без предупреждения. Иногда — с кофе, иногда — с очередной проблемой в виде похождений Жданова, иногда — просто чтобы вывести её из равновесия. Кира злилась, делала вид, что занята, читала мне нотации, но всё равно слушала. Потому что я её брат. Человек, которого она могла ненавидеть пять минут, но не могла не впустить. Теперь я стоял в коридоре в теле Кати Пушкарёвой. В новой одежде, с нормально уложенными волосами. С папкой в руках и лицом женщины, которую Кира терпеть не могла. Я поднял руку и постучал. — Войдите, — прозвучало из-за двери. Холодно. Сухо. По нашему. Я вошёл и аккуратно прикрыл за собой дверь. Кира сидела за столом, как всегда безупречная: спина прямая, взгляд точный, губы чуть сжаты. Она подняла глаза от документов — и сначала посмотрела на моё лицо, потом на моё одеяние, а потом снова на волосы. Я почти физически почувствовал, как она оценивает Катю. И от этого стало неприятно. — Пушкарёва, — протянула Кира. — Какая неожиданность. Я сделал шаг вперёд. — Кира Юрьевна, мне нужны отчёты по аудиту подрядчиков. Она не ответила сразу. Вместо этого медленно откинулась на спинку кресла и снова осмотрела меня с головы до ног. На её лице появилась тонкая улыбка. — Надо же, — сказала она. — Новый имидж. Почти не узнать. Я промолчал. — Вам идёт, — добавила Кира после паузы. — Правда, удивительно, как много может сделать хорошая одежда. Иногда даже создаёт иллюзию уверенности. Вот она. Кира. Как будто комплимент. На самом деле — пощёчина в белой перчатке. Я сжал пальцы на папке, заставляя себя не отвечать её же тоном. Потому что мой тон она узнала бы быстрее, чем я успел бы закрыть рот. — Спасибо, — сказал я ровно. — Но я пришла по рабочему вопросу. Кира чуть приподняла брови. — По рабочему вопросу? Вы? Ко мне? — Да. — Неужели Вы отложили свою собачью верность Андрею и пришли ко мне? Меня будто задело током. Не потому что она сказала про меня. А потому что сказала это Кате. Легко, привычно, с таким презрением, будто давно носила эти слова при себе. Я вдруг понял: Катя слышала подобное не раз. Возможно, от Киры. Возможно, от многих. А я не замечал. — Сейчас речь не об Андрее Павловиче, — ответил я. Кира усмехнулась. — Разумеется. У вас ведь всё никогда не об Андрее. Даже когда всё именно о нём. Я подошёл ближе к столу. — Мне нужны отчёты по аудиту подрядчиков. Все договоры, все акты с детализацией. И отдельно все автоматические продления. Кира посмотрела на меня внимательнее. — Простите? — Договоры с подрядчиками. Акты выполненных работ. Расшифровка по позициям, срокам, суммам, ответственным лицам. И полный список договоров, которые продлеваются автоматически. — Катя, — Кира произнесла имя так, будто пробовала на вкус что-то неприятное. — Вы сейчас пытаетесь отдавать мне распоряжения? — Я формулирую запрос. — Запросы отправляют письменно. — Отправлю письменно. Но документы нужны сегодня. Кира медленно положила ручку на стол. В кабинете стало тише. Я слишком хорошо знал этот её взгляд. Кира так смотрела, когда решала, стоит ли вступать в бой сразу или сначала дать противнику самому вырыть себе яму. — С каких пор Вы занимаетесь аудитом подрядчиков? — спросила она. — С тех пор как появилась необходимость проверить расходы. — Интересно… — Это моя работа. — Ваша работа, Катя, — Кира наклонила голову, — насколько я помню, заключается в том, чтобы быть незаметной, исполнительной и бесконечно преданной своему шефу. Я почувствовал, как внутри поднимается раздражение. Хотелось сказать: «Кира, хватит». Именно так. Без отчества. Без этой дурацкой дистанции. Голосом брата, которого она знала всю жизнь. — Я никого не оправдываю, — сказал я. — Правда? — Кира улыбнулась. — Тогда это что-то новое. Как и внешний вид. Она снова скользнула взглядом по моей одежде. — Хотя, должна признать, перемены впечатляют. Ещё немного и можно будет подумать, что за этим образом стоит человек с характером. Я выдержал паузу. — Он и стоит. Кира замерла на секунду. Кажется, ответ прозвучал слишком по-моему. Я увидел, как у неё слегка изменился взгляд. Внимание стало острее. Она не могла понять, что именно её зацепило, но зацепило. Я отвёл глаза к папке, чтобы не дать ей времени ухватиться за ощущение. — Кира Юрьевна, — продолжил я уже спокойнее, — мне нужны документы. Полный пакет. Без выборок и без пересказов. — А если я откажу? — Тогда я запрошу их официально через Андрея Павловича. — Ну-ну — с ядом произнесла она, я заставил себя не моргнуть. — Как удобно. Всегда можно спрятаться за его фамилией. — Я не прячусь. — Вы? — Кира коротко рассмеялась. — Катя, Вы столько времени стояли за его спиной, что, боюсь, уже сами не понимаете, где находитесь. Вот тут мне стало по-настоящему неприятно. Потому что она была несправедлива к Кате. — Возможно, раньше я многое делала неправильно, — сказал я медленно. — Но сейчас я прошу документы, которые нужны компании. Кира изучала меня. — Вы сегодня странная. — Бывает. — Нет, не бывает, — сухо сказала она. — Вы обычно мнётесь у двери, извиняетесь за то, что дышите, и смотрите так, будто заранее виноваты. А сегодня приходите, стучите один раз, входите почти как хозяин кабинета и требуете договоры. Я почувствовал, как сердце ударило сильнее. Она замечала. Конечно, замечала. Это же Кира. Я немного опустил плечи, смягчил голос, заставил себя стать ближе к Кате — той Кате, которую Кира привыкла видеть. — Я не требую, — сказал я. — Я прошу предоставить отчёты. Пожалуйста. Кира прищурилась. — Вот теперь больше похоже. Унизительно. Но полезно. Она нажала кнопку селектора. — Амура, подготовьте мне папки по подрядчикам за последний год. Да, все договоры. Приложения тоже. Акты выполненных работ — только с детализацией. И выгрузку по автоматическим продлениям отдельно. Сегодня. Кира отпустила кнопку и посмотрела на меня. — Копии получите у секретаря. — Мне нужны все договоры на стол, — повторил я. — Я должна сверить условия с актами. — Катя, не увлекайтесь. — Кира Юрьевна, если в договорах есть автоматические продления, о которых забыли, компания может платить за услуги, которые ей уже не нужны. Если акты закрывались общей суммой без детализации, мы можем не видеть завышения. Если подрядчики дублируют функции друг друга, это прямые потери. Кира молчала. Вот теперь она слушала по-настоящему. Я видел это по глазам. Презрение никуда не делось, но рядом с ним появилось профессиональное внимание. — Кто вас надоумил? — спросила она. — Никто. — Не верю. — Ваше право. — Очень смело для помощницы Андрея. Я чуть усмехнулся, не удержавшись. — Возможно, помощницы иногда знают больше, чем принято думать. Кира резко подняла взгляд. Снова опасно. Я понял это сразу. Надо было остановиться. Она медленно сказала: — Берегитесь, Катя. Новый одежда и новая причёска могут вскружить голову. Но если Вы решили играть во взрослые игры, Вас не спасёт ни Ваша преданность Андрею, ни этот внезапный… — она сделала короткую паузу, подбирая слово, — лоск. Я выпрямился. — Мне не нужно, чтобы меня спасали. — Вот как? — Да. В этот момент в кабинет постучали, и секретарь внесла первую стопку папок. За ней — вторую. Потом третью. Кира жестом указала на свободную часть стола. — Сюда. Папки легли передо мной тяжёлой, неприятно правдивой горой. Договоры. Акты. Приложения. Дополнительные соглашения. Всё то, что Жданов раньше мог пролистать по диагонали, подписать, отложить, поручить кому-то другому. Всё то, за что потом расплачивались люди вроде Кати. Кира взяла верхнюю папку и положила её ближе ко мне. — Все договоры на столе. Автоматические продления пришлют отдельной выгрузкой в течение часа. — Спасибо, Кира Юрьевна. Она посмотрела на меня с ледяной любезностью. — Не благодарите. Я просто хочу посмотреть, что именно Вы собираетесь с этим делать. Я взял папку. — Проверять. — Вы? — Да. — Ну что ж, — сказала Кира. — Надеюсь, вместе с внешностью вам кто-то обновил и мозги. А то было бы обидно потратить столько усилий только на то, чтобы выглядеть чуть менее жалко. У меня свело челюсть. Я понял, что ещё секунда — и я отвечу. Не как Катя. Как Александр. Резко, зло, с той братской жестокостью, которую мы с Кирой иногда позволяли себе, потому что знали: родство выдержит. Но Катя не могла так ответить. Катя бы проглотила. А я вдруг не захотел, чтобы она снова проглатывала. Я поднял глаза и сказал тихо: — Колкость засчитана. Документы я забираю. Кира застыла. На её лице мелькнуло что-то вроде удивления. Совсем коротко, почти незаметно. — Какая дерзость, — произнесла она. — Нет, — ответил я. — Просто работа. Я собрал папки, насколько позволяли руки, и направился к двери. Уже на пороге услышал её голос: — Катя. Я обернулся. Кира смотрела на меня внимательно, слишком внимательно. — Передайте Андрею, — сказала она, — что если он опять пытается спрятать свои проблемы за Вашей юбкой, у него ничего не выйдет. — Передам, — сказал я. И вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. В коридоре я остановился на секунду, прижимая к себе папки. Руки Кати чуть дрожали. Или мои. Я уже не всегда понимал, где заканчивается одно и начинается другое. Кира ударила точно. Как всегда. Только впервые мне было больно не за себя. А за Катю. Теперь ещё надо зайти к Жданову, забрать договор с Айти-коллекшн. Я шёл к кабинету Жданова за договором. Всего лишь за ним! Мне нужно было просто забрать бумагу, передать в оплату, чтобы пришедшие ткани не зависли мёртвым грузом на складе и поставщики не начали звонить каждые пятнадцать минут с вопросом, когда им, наконец, переведут деньги. Я уже привыкал к тому, что на Катю смотрят сквозь человека. Как на функцию. Как на ходячую бухгалтерскую программу с косичкой и портфелем. Кто-то прятал улыбки. Кто-то не прятал. Кто-то говорил «Катенька» так, будто этим словом можно одновременно попросить услугу и поставить на место. Мне казалось, я понимаю, как устроен офисный снобизм. Оказалось — нет. Даже обновленные внешние данные не могут пробудить в людях банальное уважение. Все так и хотят уколоть, как-то задеть. У двери кабинета президента я остановился и поднял руку, чтобы постучать. Но изнутри донёсся голос Малиновского. — Андрюша, ты драматизируешь. Никто не говорит, что тебе надо на ней жениться. И уж тем более отменять из-за нее свадьбу. Рука зависла в воздухе. Я медленно опустил её. Голос Романа был слишком довольным. Так обычно говорят мужчины, которые уже придумали гениальный план, не имеющий ничего общего ни с гениальностью, ни с планом. — Ром, я сказал: хватит, — ответил Жданов. В его голосе слышалось раздражение. Усталость. И та самая нотка человека, который уже знает, что его уговаривают на мерзость, но всё ещё пытается доказать самому себе, что окончательно не согласился. Я прислонился плечом к стене. Не из любопытства. Из профессиональной необходимости. В конце концов, если президент компании обсуждает что-то, что может повлиять на оплату тканей, финансовое состояние компании или судьбу человека, в чьём теле я сейчас нахожусь, у меня есть право потратить минуту на пассивный аудит идиотизма. — Хватит? — переспросил Малиновский. — Андрей, ты вообще понимаешь, в каком мы положении? У нас все завязано на Катю. На её подписи, на её лояльность, на её вечное «Андрей Павлович, я всё сделаю». Тем более после вашей ночи! Я почувствовал, как пальцы сжали папку. На её подписи. На её лояльность. Прекрасно. Вот, значит, как здесь называют доверие. — Она не дура, Ром, — сказал Жданов. — Да я и не говорю, что дура. Она у нас уникальная. Мисс железные зубы, Гарри Поттер в юбке и финансовый гений в одном флаконе. Малиновский рассмеялся. Я не удивлялся тому, что Жданов — Казанова. Это было бы как удивляться, что вода мокрая. Андрей носил свой шарм как дорогой костюм: демонстративно, уверенно и с расчётом на то, что окружающие сами захотят оплатить химчистку. Но я действительно удивился другому. Тому, насколько спокойно они позволяли себе говорить о Кате. Не о сотруднике, не о финансовом директоре. Не даже о Пушкарёвой, если уж им так сложно вспомнить, что у человека есть имя. А вот так: «Мисс железные зубы», «Гарри Поттер в юбке». С таким непринуждённым презрением, будто она не вытаскивала их компанию из финансовой ямы, а мешала им красиво погибнуть. — Не смешно, — сухо сказал Жданов. Я чуть приподнял бровь. Интересно. Не защитил. Не осадил. Просто обозначил, что шутка неудачная. Как будто речь шла о плохом тосте, а не о человеке. — Да ладно тебе, — продолжил Малиновский. — Ты сам видел, как она на тебя смотрит. Ей достаточно, чтобы ты пару раз назвал её Катенькой не в рабочем смысле, придержал дверь, посмотрел проникновенно… Всё. Она растает. — Ты предлагаешь мне её продолжать соблазнять ради документов? — Я предлагаю тебе перестать изображать благородного героя. Ты и так пол-Москвы соблазнил без всякой производственной необходимости. А тут хоть польза будет. Я медленно вдохнул. Очень медленно. Чужая грудная клетка не справлялась с моим раздражением. У Кати, кажется, было слишком маленькое тело для такой концентрации злости. — Ром… — Что? — перебил Малиновский. — Тебе не надо совершать подвиг. Не надо спать с ней, если прям совсем тяжело. Хотя, кто знает, может, выключишь свет, снимешь очки… Тем более, во второй раз уже не так страшно ведь. — Заткнись, — резко сказал Жданов. Вот теперь голос Андрея изменился, в нём появилась сталь. Запоздалая, но всё же сталь. Я застыл у двери. Малиновский помолчал секунду, потом фыркнул: — Ну всё, началось. Андрей Павлович у нас моралист. Прости, я забыл, у тебя же тонкая душевная организация. Ты женщин используешь только по любви, шампанскому и обстоятельствам. — Я сказал — заткнись. — Хорошо. Без пошлостей. Чистая стратегия. Катя должна быть эмоционально привязана к тебе. Чем сильнее, тем лучше. Ты даёшь ей надежду, она даёт тебе контроль. Элементарная сделка. Я закрыл глаза. Какие красивые слова для гнилой конструкции. Я знал Жданова. Не близко, но достаточно, чтобы понимать: он обаятелен, избалован, опасно привык получать желаемое. Его репутация не была тайной, и я не собирался делать вид, будто внезапно открыл Америку. Но Пушкарёва… Катя была не из их игры. В этом и заключалась мерзость. Они сидели в дорогом кабинете, среди кожи, стекла и презентационных папок, и обсуждали её чувства как ресурс. Как складскую позицию. Как ткань, пришедшую без оплаты. А я, находясь в её теле, слушал это и впервые за долгое время чувствовал не азарт, не злость конкурента, не холодный интерес к чужим ошибкам. Я чувствовал желание войти и испортить им весь спектакль. — Андрей, — снова сказал Малиновский, уже мягче. — Пойми. Если Катя решит, что ты её отталкиваешь, она может сорваться. Обидеться. Начать думать. А нам сейчас меньше всего нужна думающая Катя. Я усмехнулся. Тихо. Почти беззвучно. Какая трагедия для компании — думающая Катя. Я выпрямился, поправил на носу очки и посмотрел на дверь. Достаточно. Я постучал один раз. И, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Жданов стоял у стола, опершись ладонями о край. Малиновский развалился в кресле напротив, как человек, который только что спас мир советом соблазнить дурнушку. Оба повернулись ко мне. На лице Андрея мелькнуло раздражение, потом настороженность. У Малиновского — та самая улыбка, которой обычно прикрывают отсутствие совести. — Катя? — сказал Жданов. — Вы почему входите без разрешения? И… Что с Вашим внешним видом? Я прикрыл дверь за собой. Медленно. Аккуратно. Так, чтобы щелчок замка прозвучал достаточно отчётливо. — Простите, Андрей Павлович, — сказал я Катиным голосом. Тон получился тихим. Почти вежливым. Почти. — Я постучала. Видимо, вы были слишком заняты стратегией. И… с моим внешним видом ничего не случилось, мне надо было прийти на работу голой? Малиновский чуть заметно прищурился. Жданов выпрямился. — Какой стратегией? — уточнил Роман. Я посмотрел на него поверх очков. Очень хотелось ответить: «той, где надежду меняют на контроль». Но Катя Пушкарёва не должна была слышать этот разговор. Катя Пушкарёва должна была быть неловкой, старательной и предсказуемой. А Александр Воропаев слишком хорошо понимал цену преждевременного разоблачения. Поэтому я положил папку на стол. — Стратегией своевременной оплаты поставок, Андрей Павлович. Мне нужен договор с «Айти-коллекшн». Ткани пришли, счёт выставлен, бухгалтерия ждёт основание для оплаты. Если мы не проведём платёж сегодня, завтра поставщик начнёт задавать неприятные вопросы. — Договор у меня, — сказал Жданов после короткой паузы. — Но я ещё не подписал приложение. — Тогда подпишите, пожалуйста. Малиновский усмехнулся: — Катенька, а Вы сегодня какая-то строгая. Я повернул к нему голову. Медленно. Он всё ещё улыбался. Рассчитывал увидеть смущение, испуг, привычное Катину «ой, простите, Роман Дмитриевич». Не увидел. — Роман Дмитриевич, — сказал я мягко, — строгость — это когда документы подписываются вовремя, платежи уходят без просрочек, а сотрудники компании занимаются работой. Я сделал небольшую паузу. — Всё остальное обычно называют бардаком. Улыбка Малиновского стала тоньше. Жданов посмотрел на меня внимательнее. Слишком внимательнее. Я тут же опустил глаза — не от смущения, а чтобы не дать ему увидеть лишнее. В теле Кати приходилось играть с точностью до жеста. Её сила была спрятана. Моя — привыкла смотреть в лицо. — Катя, — сказал Андрей уже спокойнее, — оставьте папку. Я посмотрю. — Нет, Андрей Павлович. В кабинете стало тихо. Даже Малиновский перестал изображать веселье. Я поднял глаза. — Счёт нужно оплатить сегодня. Склад подтвердил получение тканей. Производство ждёт запуск. Если договор останется «на посмотреть», завтра мы будем не смотреть, а объяснять, почему сорвали график. Жданов нахмурился. — Вы мне сейчас ультиматум ставите? Я позволил себе маленькую, почти незаметную улыбку. Катя, вероятно, так бы не улыбнулась. Но день и без того был богат на открытия. — Нет, Андрей Павлович. Я напоминаю Вам, что компания работает не только на обаянии президента. Малиновский кашлянул. То ли подавился смешком, то ли впервые за утро понял, что «мисс железные зубы» умеет кусаться. Жданов смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как он пытается совместить привычный образ Пушкарёвой с тем, что сейчас слышит. Очки, нелепая чёлка, скромная поза — всё на месте. А интонация не та. Опасно. Я тут же смягчил голос: — Простите. Я просто очень волнуюсь за сроки. Если платёж не уйдёт, проблемы будут у всех. Это было почти по-Катиному. Почти. Жданов открыл верхний ящик стола, достал договор, пролистал страницы и поставил подпись на приложении. Затем протянул мне папку. — Держите. Я взял её обеими руками. — Спасибо, Андрей Павлович. Малиновский откинулся в кресле. — Катенька, вы сегодня прямо кремень. Железная леди. Я посмотрел на него. Без улыбки. — Лучше железная леди, Роман Дмитриевич, чем мягкий человек без позвоночника. Пауза получилась великолепная. Такая плотная, что её можно было бы использовать вместо ткани в новой коллекции. Жданов резко взглянул на Малиновского, потом на меня. Я снова опустил глаза и прижал папку к груди. — Я пойду. Бухгалтерия ждёт. Развернувшись к двери, я уже взялся за ручку, когда Андрей сказал: — Катя. Я остановился. — Да, Андрей Павлович? Он помолчал. Слишком долго для простого рабочего вопроса. — Вы давно стояли за дверью? Вот он. Первый нормальный вопрос за весь разговор. Я повернулся к нему вполоборота. Малиновский замер в кресле. На лице у него всё ещё держалась улыбка, но глаза стали холодными. Я посмотрел на Жданова и ответил ровно: — Достаточно, чтобы понять: договор с «Айти-коллекшн» действительно лучше не задерживать. Жданов понял. Не всё. Но достаточно. Малиновский тоже понял, что я не скажу прямо. Пока. Я открыла дверь — именно «открыла», потому что в этом теле даже привычные движения предательски меняли род, силу и темп, — и вышла в коридор. Только там позволил себе выдохнуть. Папка с договором была у меня в руках. Ткани оплатят. Производство не встанет. А ещё у меня теперь была информация. Очень неприятная и очень полезная. Я шёл по коридору и думал о том, что эта компания совершила удивительно редкую ошибку. Они приняли доброту за слабость. Некрасивую внешность — за отсутствие достоинства. Влюблённость — за управляемость. И, что особенно забавно, они решили строить план против Кати в тот самый момент, когда внутри неё оказался человек, который планы такого уровня обычно ломает ещё на стадии обсуждения. Я поправил очки и ускорил шаг. Сначала дела, потом домой.

Вечером моя квартира выглядела так, будто в ней поселились два человека, оба временно недовольные своим телом, жизнью и компанией. Катя сидела на диване, поджав под себя ноги. Выглядело это странно. Во-первых, мои ноги в таком положении обычно не складывались. Во-вторых, видеть собственное лицо, которое задумчиво грызёт ручку и смотрит на меня Катиниными тревожными глазами, было испытанием для психики. Я стоял у окна с чашкой кофе. После дня в Зималетто у меня было стойкое ощущение, что я прожил маленькую корпоративную войну, проиграл пару сражений с обществом, но захватил важные разведданные. — Ну? — не выдержала Катя. — Что там было? Я повернулся к ней. — С чего начать? С того, что ваши сотрудники смотрят на тебя как на бесплатное приложение к калькулятору, или с того, что Малиновский сегодня выдал лекцию на тему «Как окончательно потерять человеческий облик за три простых шага»? Катя нахмурилась. На моём лице это выглядело сурово. Почти угрожающе. — Александр Юрьевич. — Екатерина Валерьевна, я очень стараюсь рассказать мягко. Просто материал сопротивляется. Она отложила ручку. — Говори как есть. Я усмехнулся. — Как есть обычно платная услуга. Но для тебя сделаю скидку. Итак. Я пошёл к Жданову за договором с «Айти-коллекшн». Ткани пришли, оплату надо было проводить срочно, иначе завтра поставщик начал бы изображать оскорблённую девицу на выданье. — Договор подписал? — Подписал. Катя заметно выдохнула. — Слава богу. — Не спеши благодарить небеса. Сначала я случайно услышал занимательную беседу Андрея Павловича с Романом Дмитриевичем. Катя напряглась. — Про что? Я сделал паузу и сел напротив неё в кресло. Очень аккуратно. В этом теле резкие движения вообще были плохой идеей: то очки съезжали, то колени норовили удариться о стол… — Про тебя. Она опустила глаза. — Опять? Я знаю, что Роман Дмитрич иногда позволяет себе скабрезности в мою сторону. В этом «опять» было столько усталости, что у меня на секунду пропало желание шутить. Но только на секунду. Потому что если сказать всё прямо, Катя закроется, начнёт винить себя, а я был не для того сегодня терпел Малиновского, чтобы вечером добить её подробным протоколом мерзости. — Скажем так, — начал я, — Малиновский сегодня был в ударе. Если бы глупость светилась, кабинет Жданова можно было бы отключить от электросети и кормить от него всю Москву. Катя едва заметно улыбнулась. — Что он сказал? — Роман Дмитриевич считает, что ты, Екатерина Валерьевна, являешься ключевым активом компании. — Правда? — Да. Правда, формулировал он это менее уважительно. В его версии ты была чем-то средним между финансовым директором, вечным двигателем и… Гарри Поттером в юбке. Катя застыла. — Что? — Ещё была номинация «мисс железные зубы». Она моргнула. Потом отвела взгляд. — Понятно. Я поставил чашку на стол. — Нет, не понятно. То есть мне понятно, что Малиновский является человеком с редким даром превращать воздух в помои, но почему это считается нормой в компании, где ты тащишь на себе финансы, документы и, судя по всему, остатки здравого смысла? Катя пожала плечами. Моими плечами. Выглядело это слишком буднично. — Он всегда так шутят. — Нет, Катя. Так не шутят. Так проверяют, сколько раз можно ударить человека словом, прежде чем он начнёт считать это погодными условиями. Она молчала. Я видел, как ей больно. Даже в моём теле. Даже с моим лицом. Боль всё равно была её. И я, чтобы не дать этому провалиться в тишину, продолжил легче: — Зато я узнал, что у вас в Зималетто богатая мифология. Гарри Поттер, железные зубы, президент-Казанова, верный советник-змей-искуситель. Не хватает только дракона на складе тканей. Катя посмотрела на меня. — А Андрей? Я вздохнул. — Андрей был… сложнее. — Он смеялся? — Нет. Она подняла глаза. — Нет? — Нет. Малиновского он пару раз осадил. Особенно когда тот начал переходить совсем уж в подвальные жанры юмора. — Но? — Но он не встал и не сказал: «Роман, закрой рот, ты говоришь о человеке, который спасает мою компанию». Он скорее… пытался не согласиться с формой, не отменяя сути. Катя поняла сразу. Умная. Слишком умная для людей, которые считали её удобной. — Они обсуждали план? — тихо спросила она. Я кивнул. — Да. Она отвернулась. — Какой? Я сцепил пальцы. — План стар как мир и так же неприятен. Малиновский предлагал Жданову усилить твоё эмоциональное расположение к нему. Катя горько усмехнулась. — То есть соблазнить. — Я пытался подобрать выражение, в котором меньше хочется вымыть руки с хлоркой, но да. Она закрыла лицо ладонями. Моими ладонями. — Господи… Я прямо на расхват. Сначала в университете, теперь тут. На одни и те же грабли, Пушкарёва, на одни и те же… Я сразу сказал: — Катя. Она не ответила. — Посмотри на меня. Она медленно опустила руки. — Это не потому, что ты смешная, наивная или какая-то не такая. Это потому, что они в панике. А люди в панике хватаются за всё, что кажется им рычагом. Ты не слабое место. Ты единственный человек, без которого их красивая конструкция развалится. Катя смотрела на меня очень внимательно. — Ты правда так думаешь? — Я не думаю. Я констатирую. Она немного выпрямилась. — А договор? — Договор я забрал. Предварительно вошёл в кабинет без разрешения. — Саша! — Что? Я постучал. — И дождался ответа? — Я же сказал: постучал. Не будем придираться к мелочам. Катя впервые за вечер тихо рассмеялась. Я удовлетворённо кивнул. — Там был великолепный момент. Жданов спросил: «Катя, Вы почему входите без разрешения?» А я чуть не ответил: «Потому что за дверью стратегический бордель, а мне нужны документы». — Саш! — Но не ответил. Видишь, какая выдержка. Железная. Почти зубы. Она снова улыбнулась, но улыбка быстро погасла. — Он понял, что ты слышал? — Подозревает. Не уверен. — И что ты сказал? — Что мне нужен договор с «Айти-коллекшн», потому что ткани пришли, платёж нужно проводить сегодня, а компания работает не только на обаянии президента. Катя замерла. — Ты так и сказал? — Почти дословно. — Андрею Павловичу? — Да. — В моём теле? — Формально твоим голосом. Содержательно с болью за производство. Она смотрела на меня так, будто я только что подарил ей не договор, а маленькую личную революцию. — Я давно хотела так сказать, — призналась она. — Но не могла. — Почему? — Потому что он сразу начинает давить. «Катя, потом», «Катя, не сейчас», «Катя, вы преувеличиваете». А если я настаиваю, он смотрит так, будто я мешаю великому делу. — Великому делу по хождению вокруг стола? — Примерно. Я усмехнулся. — Тогда у меня для ещё одна хорошая новость. Катя насторожилась. — Какая? — Я начал проверять документацию. Она резко оживилась. — Какую? Вот тут я впервые за вечер увидел не обиду, не усталость, не смущение, а настоящую Катю Пушкарёву — собранную, деловую, умную. Даже в моём теле она будто стала выше. — Расходы по последним поставкам, договоры с подрядчиками, маркетинговые счета, представительские траты, авансы, непонятные «консультационные услуги», которые пахнут так, будто их оказывали в ресторане с винной картой. Катя подалась вперёд. — Серьёзно? — Абсолютно. — Я просила Андрея Павловича разрешить мне это сделать. — И? — Он отказал. — Разумеется. Она нахмурилась. — Сказал, что сейчас не время раскачивать лодку. — Любимая фраза людей, которые уже просверлили в лодке дырку. Катя встала и начала ходить по комнате. В моём теле это выглядело энергично и даже немного угрожающе. Я отметил, что со стороны я, оказывается, могу производить впечатление человека, готового немедленно уволить половину совета директоров. Приятное открытие. — Там точно есть лишние расходы, — сказала она быстро. — Я видела странные платежи, но у меня не было доступа ко всем приложениям. Особенно по рекламным подрядчикам и командировочным. И ещё эти счета на мероприятия… — Уже выписал отдельно. — И аренда оборудования? — Тоже. — И счета Малиновского? Я посмотрел на неё. — Катя, счета Малиновского можно изучать как отдельный жанр фантастики. Она почти улыбнулась. — Я знала. — Вот видишь, ты знала, но тебя не слушали. Теперь слушать будут. — Почему? — Потому что сегодня в твоем теле я был достаточно неприятен, чтобы меня услышали. Она остановилась напротив меня. — Спасибо. Я отмахнулся. — Не благодари. Я просто не люблю, когда деньги утекают в канализацию, особенно если канализация носит дорогой костюм и шутит про Гарри Поттера. Катя села обратно на диван. Несколько секунд она молчала. Потом тихо сказала: — Я всё равно не понимаю, как они могли. — Могли что? — Опять план. Опять использовать. Я думала… — она запнулась. — Я думала, Андрей Павлович мне доверяет. Я посмотрел на неё и впервые за вечер не стал сразу язвить. — Возможно, доверяет. Она горько усмехнулась. — Странное доверие. — Очень. Но люди вроде Жданова иногда искренне не понимают разницы между «я ценю человека» и «я хочу, чтобы человек был полезен мне на моих условиях». — Но ведь фактически он согласился на план Малиновского. — Тогда он идиот. — Александр. — Что? Я стараюсь быть мягче. В моей внутренней редакции было хуже. Катя опустила глаза. — Мне обидно. — Это нормально. — И стыдно. — А вот это лишнее. Стыдно должно быть не тебе. Стыдно должно быть двум взрослым мужчинам, которые сидят в кабинете президента и обсуждают, как превратить чувства сотрудницы в инструмент управления. Она тихо спросила: — И что теперь делать? Я откинулся в кресле. Вот к этому вопросу я был готов. — Теперь, Екатерина Валерьевна, мы перестаём быть жертвами чужих планов и делаем свой. Катя насторожилась. — Какой? Я улыбнулся. — Не волнуйся. Юридически почти чистый. Морально гораздо лучше, чем у Малиновского. Эстетически спорный, но перспективный. — Александр. — Предлагаю создать видимость, что мы с тобой пара. Она замерла. — Что? — Видимость. Не реальность. Имитация. Театральная постановка в двух телах и одном деловом скандале. Катя смотрела на меня так, будто я предложил ей поджечь «Зималетто» и назвать это оптимизацией отопления. — Ты с ума сошёл? — Сегодня я носился с документами, общался с Малиновским и пил чай без сахара. Вопрос сложный. — Зачем? — Чтобы позлить Жданова. — Александр! — И не только. Хотя, признаю, этот пункт доставляет мне особое эстетическое удовольствие. Я поднял палец. — Смотри. Жданов уверен, что ты эмоционально привязана к нему. Малиновский уверен, что этим можно управлять. Вся их гениальная схема держится на том, что Катя Пушкарёва будет сидеть у окна, вздыхать по Андрею Павловичу и подписывать бумаги от избытка нежности. Катя смутилась. Даже в моём теле она умудрилась смутиться. — Я не так… — Катя. Она замолчала. — Я не издеваюсь. Я говорю о том, как они это видят. Так вот. Мы ломаем им картину. Внезапно Катя не страдает по Жданову. Катя общается с Александром Воропаевым. Более того, Александр Воропаев оказывает ей внимание. — Но я сейчас и есть Александр Воропаев. — Детали, которые публике знать необязательно. — А ты сейчас я. — Именно поэтому всё особенно удобно и особенно абсурдно. Она потерла переносицу. На моём лице это выглядело очень по-деловому. — Подожди. Ты хочешь, чтобы я, находясь в твоем теле, изображала, что ухаживаю за тобой, находящимся в моём теле? — Формулировка пугающая, но точная. — Это безумие. — Нет. Безумие когда Малиновский разрабатывает романтическую стратегию. Наш вариант контрразведка. Катя молчала. Я продолжил уже серьёзнее: — Жданов начнёт нервничать. Если в нём есть хоть капля искреннего отношения к тебе, она проявится. Если нет, тоже полезно узнать. Малиновский потеряет уверенность. Их план перестанет быть безопасным. Они будут вынуждены реагировать, а человек, который реагирует, часто ошибается. — А компания? — Параллельно мы проверяем документацию. Ищем лишние расходы. Фиксируем всё, что можно использовать для давления. Вы — в моём теле — получаете доступ туда, куда Катю не пускали. Я — в вашем теле — вижу, как обходятся с вами изнутри и могу выбивать документы под видом вашей обычной исполнительности, только с зубами. Она задумалась. — С железными? — Разумеется. Бренд уже создан, надо монетизировать. Катя фыркнула, но тут же стала серьёзной. — А если Андрей Павлович разозлится? — Отлично. — Саш. — Катя, он уже участвует в плане, где ваши чувства рассматривают как рычаг. Его раздражение — не самый страшный риск. — А если он подумает, что я… что Катя… действительно с тобой? — Это и требуется. Она посмотрела на меня внимательно. — Ты хочешь его ревности? — Я хочу его правды. Катя замолчала. Я видел, как в ней борются обида, надежда, страх и профессиональный интерес. Последний, к счастью, побеждал чаще, чем она сама думала. — Что именно мы должны делать? — спросила она наконец. Я улыбнулся. — Ничего неприличного. Не пугайся. Пара взглядов. Пара фраз. Я могу утром прийти в Зималетто с букетом. — Нет! — Хорошо. Без букета. Слишком тонко для нашей аудитории. — Слишком заметно! — Тогда кофе. — Я не пью кофе так часто. — Теперь пьёшь. В рамках операции. Она покачала головой. — Это ужасно. — Это эффективно. — Это детский сад. — Катя, мы имеем дело с мужчинами, которые придумали план «соблазнить финансового директора, чтобы она подписывала документы». Детский сад — их родной язык. Надо говорить понятно. Она рассмеялась. На этот раз по-настоящему. И мне стало легче. Потому что если Катя смеётся, значит, Малиновский со своими кличками не победил. Жданов со своими сомнениями не победил. Вся эта гнилая корпоративная игра ещё не успела сделать из неё человека, который верит, что заслуживает такого обращения. — Ладно, — сказала она. — Допустим. Но без глупостей. — Определи «глупости». — Без объятий на глазах у всего офиса. — Жаль. Я уже видел, как Малиновский роняет чашку. — Александр. — Хорошо. Без объятий. Пока. — И без цветов. — Цветы вычёркиваем. — И без того, чтобы ты говорил Андрею Павловичу что-нибудь вроде: «Катя теперь под моей защитой». Я помолчал. — А если очень хочется? — Нет. — Жестокая вы женщина, Екатерина Валерьевна. Она посмотрела на меня уже мягче. — Просто я не хочу выглядеть смешно. Я наклонился вперёд. — Катя. Смешно сегодня выглядели они. Когда взрослые мужчины сидели и всерьёз обсуждали, как управлять вами, не заметив, что вы умнее их обоих. Наша задача не выглядеть смешно. Наша задача заставить их понять, что удобная Катя Пушкарёва закончилась. Она долго смотрела на меня. Потом кивнула. — Хорошо. Попробуем. Я поднял чашку с остывшим кофе. — За нашу фиктивную личную жизнь и настоящую финансовую проверку. Катя взяла свою чашку. — За то, чтобы найти лишние расходы. — И лишних идиотов. — Александр. — Хорошо. Начнём с расходов. Мы чокнулись чашками. И я впервые за весь день подумал, что, возможно, этот абсурд с обменом телами был не только наказанием. Иногда, чтобы увидеть правду, нужно оказаться на чужом месте. А иногда — в чужой юбке, в чужих очках и с договором «Айти-коллекшн» в руках.