Часть 6

POV Александр Я проснулся от ощущения, что в моём животе кто-то открыл филиал ада! Нет, не просто что-то кольнуло. Не дискомфорт. А будто маленький, но очень злой бухгалтер с высокомерным лицом Маргариты Рудольфовны сидел внутри и методично степлером скреплял мои внутренности. Я открыл глаза. Потолок. Моя квартира. Моя спальня. Тело — не моё. Ах да. Доброе утро, Александр. Ты всё ещё Катя Пушкарёва. Ну Кристина, только выйди на связь! Я попытался сесть и тут же издал звук, который ни один уважающий себя мужчина не должен издавать даже при просмотре счетов за отопление. — А-а-а… — протянул я и схватился за живот. — Что это за х… диверсия? С дивана в гостиной донёсся шорох. Через секунду в дверях появилась Катя. Точнее, моё тело. В моей футболке. С моими волосами, которые она, кажется, пыталась пригладить, но они всё равно выглядели так, будто всю ночь спорили с подушкой и проиграли. Катя сонно моргнула. — Что случилось? Я посмотрел на неё с укором человека, которого только что предали все органы сразу. — Катя, у меня внутри кто-то строит торговый центр без разрешения. Она замерла. Потом прищурилась. — Где именно? — В районе… — я махнул рукой куда-то вниз живота, стараясь сохранять достоинство. Получилось так себе. — В стратегически важной зоне. Катя сделала шаг ближе, посмотрела на меня, потом на моё — её — лицо, потом снова на меня. И тут её выражение стало подозрительно понимающим. — Ой. — Что «ой»? — насторожился я. — Мне не нравится это «ой». Это женское «ой». После него обычно следует информация, которую мужчина не готов принять. Катя поджала губы. На секунду она стала той самой Катей: немного смущённой, неуверенной, словно ей неловко даже объяснять очевидное. Но потом, видимо, вспомнила, что стоит передо мной в моём теле, и решила не упускать момент исторической справедливости. — Кажется, у тебя начались месячные. Тишина. Я медленно моргнул. — Прошу прощения? — Месячные, Саш. Кровь… когда… — Нет-нет, я услышал. Я просто надеялся, что вселенная сейчас скажет, что это шуткам, блять. Катя скрестила руки на груди. Моей груди. Выглядело это, кстати, возмутительно авторитетно. — Добро пожаловать. — Куда? — В реальность. Я снова схватился за живот, потому что внутри бухгалтер достал дырокол. — Катя, это не реальность. Это пытка с календарным расписанием. Она кивнула. — Примерно так, да. — И ты… каждый месяц?.. — Угу. — Добровольно? Катя посмотрела на меня так, будто я только что предложил ей отменить дождь приказом по компании. — Конечно, добровольно. Я каждое первое число пишу заявление: «Прошу выдать боль в животе, эмоциональную нестабильность и внезапную ненависть к белым брюкам». Я прижал ладонь ко лбу. — Я недооценивал женщин. — Запиши это, пожалуйста. Желательно крупными буквами. И поставь подпись. — Я бы поставил, но у меня сейчас руки заняты выживанием. Катя прошла к шкафу, открыла дверцу и начала что-то искать в моей квартире с такой уверенностью, будто жила здесь лет десять, а я был гостем. — Где у тебя аптечка? — В ванной. Верхняя полка. — А прокладки? Я замер. — Что? Она обернулась. — Прокладки, Саш. — Катя, это моя квартира. Тут есть виски, запасные галстуки и три вида кофе. Почему ты решила, что у меня есть… арсенал для критических дней? — Ну мало ли, может ты как Малиновский, дамский угодник. Она сказала это тихо, почти виновато, но с таким сухим сарказмом, что я почувствовал себя выставочным экспонатом. Катя покопошилась в своей сумке и достала упаковку этих страшных принадлежностей, аккуратно положив на край кровати. — Вот. Я посмотрел на упаковку так, как генерал смотрит на карту минного поля. — И что мне с этим делать? Катя села на край кровати. Вид у неё был осторожный, немного смущённый. Она явно не наслаждалась ситуацией настолько, насколько могла бы. Но глаза у неё всё равно смеялись. — Я могу объяснить. — Мне придётся… самому? — Нууу, ты сейчас в моём теле. Я закрыл глаза. — Прекрасно. Просто великолепно. Вчера я решал вопрос с контрактом, сегодня — с крылышками. — Не крылышками, а «с крылышками». — Катя, пожалуйста, не углубляйся в авиационную терминологию. Она фыркнула. Очень сдержанно. Но фыркнула. — Ладно. Вставай. Только медленно. Может кружиться голова. — Ещё и голова? — Я с трудом сел. — Великолепно. Абонемент «всё включено». — А ты думал, это просто романтическое название в рекламе? — Я вообще старался об этом не думать. — Вот в этом и проблема. Я попытался подняться, но новая волна боли заставила меня согнуться пополам. — Ох. Катя. Скажи честно: женщинам выдают медали? — Нет. — Почему? — Потому что если бы выдавали, мужчинам пришлось бы признать масштаб катастрофы. Я посмотрел на неё с уважением. — Это было сильно. — Спасибо. Я тренировалась годами. В основном молча, потому что все вокруг считали, что «ну подумаешь, живот болит». — Кто эти люди? Назови фамилии. Я лишу их премии задним числом. Катя улыбнулась. Неловко, но тепло. — Жданову и Малиновскому? Нет таких полномочий. Лучше просто выпей обезболивающее. — А оно поможет? — Иногда. — Иногда?! — Саша, не капризничай. Ты ещё не дошёл до стадии «плачу из-за рекламы йогурта». Я уставился на неё. — Это тоже бывает? Она пожала плечами. — Бывает. Особенно если йогурт с семьёй, а ты одна, у тебя дедлайн и колготки порвались. — Господи. — Да, примерно к нему обычно и обращаются. Катя принесла стакан воды и таблетку. Я взял их с видом человека, подписывающего капитуляцию. — Знаешь, — сказал я, запивая таблетку, — я всегда считал себя достаточно стрессоустойчивым. — Ты и сейчас стрессоустойчивый. Просто стресс впервые оказался внутри тебя, а не в отчёте отдела продаж. Я хотел ответить что-то язвительное, но живот снова напомнил о себе. Я лёг обратно и натянул одеяло почти до подбородка. Катя осторожно поправила подушку. В моём теле это выглядело странно: я сам себе почти заботливо поправлял подушку. Нервная система отказалась это комментировать. — Тепло помогает, — сказала она. — Грелка есть? — Есть. — Где? — На кухне. Нижний ящик. Рядом с формами для льда. Катя подняла брови. — Грелка рядом со льдом. Очень символично. — В моей жизни до тебя было меньше логики, чем ты думаешь. — Я уже заметила. Она ушла на кухню. Я лежал и слушал, как она возится с водой. Внутри всё тянуло, ныло и устраивало митинг без согласования. Я попытался принять это с достоинством. Через минуту понял, что достоинство переоценено. — Катя! — крикнул я. — Что? — Если я сегодня умру, скажи всем, что я держался мужественно. Из кухни донеслось: — Я скажу, что ты драматично лежал под одеялом и требовал посмертного повышения. — Это почти то же самое! Она вернулась с грелкой и положила мне на живот. Тепло разлилось медленно, но приятно. Я даже перестал строить мысленные планы мести биологии. — Так лучше? — спросила Катя. Я кивнул. — Немного. Но я всё равно считаю, что устройство мира требует пересмотра. — Согласна. Она села в кресло рядом, подтянув ноги. В моём теле она всё ещё выглядела неуверенно — как будто боялась занять слишком много места даже в чужой квартире, даже в чужом сильном голосе. Но когда она говорила, в её тоне появилась спокойная ирония. — Зато теперь ты поймёшь, почему фраза «ты просто нервничаешь» может быть опасна для жизни говорящего. — Я уже понял. Более того, готов подписать приказ: всем мужчинам компании раз в месяц выдавать симулятор менструальной боли. Катя оживилась. — С премией женщинам за консультации? — С двойной. — И с правом не улыбаться клиентам, если хочется их ударить папкой? — С правом. — Тогда, может быть, ты всё-таки выживешь. Я повернул голову и посмотрел на неё. — Ты сейчас издеваешься надо мной? Катя смутилась. Прямо заметно: плечи чуть сжались, взгляд ушёл в сторону. — Немного. Но… по-доброму. — По-доброму… это когда человеку приносят кофе. — Тебе нельзя много кофе. — Почему? — Может усилить спазмы. Я закрыл глаза. — Значит, вселенная отняла у меня тело, контроль и кофе. — Зато дала тебе бесценный опыт. — Катя, если ещё раз услышу слово «бесценный», я продам этот опыт на чёрном рынке. — Ты, кстати, долго не залеживайся. Андрей тебя с потрохами съест, если я, то есть ты, не придешь сегодня на работу. — Мне с этим ещё и работать? — Мир несправедливая штука, правда? — усмехнулась Катя. — Тогда сегодня будет двойное убийство, если Жданов и Малиновский подойдут ко мне с какой-нибудь чепухней. Она тихо рассмеялась. И почему-то от этого стало легче. Не от боли, конечно. Боль всё ещё была здесь, уверенная в себе, как новый заместитель директора. Но рядом сидела Катя — пусть в моём теле, с моим лицом, с моей привычкой хмуриться, которую она, кстати, использовала совершенно неправильно. И объясняла мне то, что сама переживала много лет, будто извиняясь за неудобства. Хотя извиняться должна была, по-моему, исключительно природа. — Катя, — сказал я после паузы, — если я когда-нибудь говорил тебе или кому-то ещё что-то вроде «ну что ты такая раздражительная»… Она посмотрела на меня. — Говорил. — Часто? — Пару раз попадал в цикл. — Тогда я официально признаю: я был идиотом. Катя на секунду растерялась. Потом осторожно улыбнулась. — Это тоже запишем крупными буквами? — Да. Но не сегодня. Сегодня я страдаю. — Конечно. Великий Александр страдает. — Не просто страдает. Я прохожу женский курс молодого бойца. — Первый урок: всегда носи с собой запасную прокладку. — Второй? — Не спорь с женщиной, у которой болит живот. — Третий? Катя задумалась, а потом сказала с самым серьёзным лицом: — Шоколад не еда. Это медикамент. Я медленно повернул к ней голову. — В шкафу на кухне есть плитка горького шоколада. Катя встала. — Вот теперь ты говоришь разумные вещи. — И Катя… Она остановилась в дверях. — Что? — Если я начну плакать из-за йогурта, уничтожь доказательства. Она улыбнулась уже совсем открыто. — Обещаю. Но если это будет реклама со щенком — я плачу вместе с тобой. И, честно говоря, в тот момент я впервые за утро подумал, что, возможно, шанс выжить у меня всё-таки есть. Я стоял перед зеркалом в ванной и смотрел на Катю, Катя смотрела на меня… Как в кино каком-то. То есть, если быть точным, я смотрел на себя в её теле, а из коридора на меня смотрела настоящая Катя в моём теле, держа в руках чашку с кофе и выражение лица человека, который уже заранее приготовился наслаждаться спектаклем. — Я не пойду, — сказал я. Катя отпила чай. — На работу? — Особенно туда, где сидит твой Жданов. Я поправил очки на переносице. Очки Кати. Они снова сползли. Я уже начинал подозревать, что у них есть собственная воля и цель — унизить меня перед человечеством. — Я не могу работать в таком состоянии, — заявил я. — У меня живот болит, спина ноет, настроение нестабильное, и я только что чуть не расплакался, потому что не смог найти вторую туфлю. Катя спокойно кивнула. — Доброе утро, женская версия понедельника. — Катя, это не понедельник. Это стихийное бедствие с графиком. Я развернулся к шкафу и снова уставился на вещи. Юбка. Блузка. Кардиган. Ещё одна юбка. Платье, которое на вешалке выглядело безобидно, а в моих глазах — как сложная инженерная конструкция. Я ткнул пальцем в сторону шкафа. — Почему здесь всё требует решения? — Потому что это одежда. — Нет. Это не одежда. Одежда — это костюм. Рубашка. Галстук. Всё понятно: верх, низ, узел, пошёл побеждать рынок. А тут… — я достал блузку и потряс ею. — Тут загадка. — Это блузка. Сам же её покупал. — Это ловушка с пуговицами. Катя поставила чашку на комод и подошла ближе. — Надень вот эту. Она удобная. — Удобная? — переспросил я с недоверием. — Катя, сегодня я не верю словам «удобная», «быстро» и «ничего страшного». — Очень мудро. Женская жизнь тебя уже чему-то учит. Я смерил её взглядом. Она стояла в моём теле, в моей футболке, с моими широкими плечами и выглядела предательски бодро. Конечно, ей-то хорошо. У неё сегодня живот не пытался объявить независимость. — Между прочим, — сказал я, — ты сейчас в моём теле. Ты можешь пойти в Зималетто вместо меня. Катя моргнула. — В смысле? — В прямом. Ты это я. Вот и иди. Доводи Андрея, делай строгий вид, издевайся над Клочковой. Главное не улыбайся слишком виновато, а то догадаются. Она скрестила руки на груди. — А ты будешь где? — Дома. Под одеялом. Веду переговоры с грелкой. — Очень деловой план. — Абсолютно. Я даже могу назвать это удалённой работой. — Саш, сегодня совещание. — Прекрасно. Перенесём. — Нельзя. — Почему? — Потому что ты сам вчера сказал: «Это совещание переносить нельзя ни при каких обстоятельствах». Я замолчал. Потом медленно посмотрел на неё. — Я себя ненавижу. — Зато последовательно. Я снова повернулся к зеркалу. Катя в отражении выглядела уставшей, бледной и немного раздражённой. То есть как я себя и чувствовал. Удивительное совпадение. Я осторожно приложил ладонь к животу. — Скажи мне честно. Если я приду на работу и просто лягу под столом, это будет считаться управленческой позицией? — Зависит от того, насколько уверенно ты это сделаешь. — Я могу уверенно страдать. — Это уже начало. Катя протянула мне блузку. — Надевай. Я взял её с таким видом, будто подписывал мирный договор на унизительных условиях. — Если кто-нибудь сегодня скажет мне «вы плохо выглядите», я уволю. — Ты не можешь увольнять людей из моего тела. — Почему? — Потому что ты будешь выглядеть как Катя Пушкарёва, которая внезапно решила устроить кадровую чистку. И это не в моих полномочиях. — И что? Возможно, это будет её новый этап личностного роста. Катя прищурилась. — Мой личностный рост не должен начинаться с массовых увольнений. — Жаль. Я уже вдохновился. Я ушёл в ванную переодеваться. Через пять минут понял, что блузка застёгивается не так, как должна застёгиваться нормальная человеческая одежда. Пуговицы были маленькие, упрямые и явно работали против меня. — Катя! — позвал я. — Что? — Эта вещь саботирует процесс! Она вошла и увидела, как я стою в наполовину застёгнутой блузке, с перекошенным воротником и лицом человека, который проиграл текстилю. Катя прикрыла рот рукой. — Не смейся, — предупредил я. — Я не смеюсь. — Один из главных акционеров модного дома не может обуздать блузку на пуговицах, Александр Юрьевич, как же так? — Может я плохо одеваю, но зато могу хорошо раздевать. Хочешь проверить? Катя смутилась и покраснела, но ничего не ответила. — У тебя плечи смеются. Моими плечами. Она всё-таки тихо фыркнула. — Дай сюда. Катерина аккуратно поправила воротник и застегнула пару пуговиц. — Невероятно, — пробормотал я. — Ещё вчера я работал в министерстве. Сегодня меня одевают на работу. Кристина, где тебя черти носят? — Развитие бывает разным. — Это не развитие. Это падение цивилизации. Катя отступила на шаг, оценила результат и кивнула. — Нормально. — «Нормально»? Мне нужно выглядеть убедительно. — Ты идёшь в моём теле. Для начала постарайся выглядеть не так, будто собираешься объявить войну блузке. — Она первая начала. Потом настала очередь юбки. Я посмотрел на неё. Юбка посмотрела на меня. Мы оба всё поняли. — Нет, — сказал я. — Да, — сказала Катя. — У меня болит живот. Я имею право на брюки. — У меня есть брюки. — Где?! — Там, где ты их повесил. Катя достала из шкафа аккуратные тёмные брюки. Я взял их почти с благодарностью. — Катя Пушкарёва, вы только что спасли рабочий день. — Запомни этот момент. Обычно меня за такие вещи не благодарят. Я хотел ответить колко, но поймал её взгляд. Она сказала это легко, с иронией, но где-то внутри всё равно мелькнула привычная неуверенность. Словно она тут же пожалела, что привлекла к себе внимание. Я смягчился. — Значит, начнут благодарить. Катя опустила глаза. — Посмотрим. — Я серьёзно. — Я заметила. Это пугает больше, чем твои жалобы на прокладки. — Не надо произносить это слово так буднично. Я ещё психологически не готов. — Александр, ты уже почти взрослая женщина. — Я помощник президента компании в кризисе. — Сейчас ты женщина с месячными, которая опаздывает на работу. Я замер. — Сколько времени? Катя посмотрела на часы. — Если выйдешь через пятнадцать минут — успеешь. — Пятнадцать?! Я резко попытался развернуться, но живот тут же напомнил: резкие движения отменены. — О-о-о, нет, — прошипел я, сгибаясь. — Нет. Нет. Мы никуда не идём. Всё. Компания справится без меня. Жданов тоже. Особенно твой полоумный Жданов, который хочет трахнуть меня на каждом углу! — Компания без тебя справится, — спокойно сказала Катя. — А вот ты без драматической паузы видимо нет. Я сел на край кровати и схватился за грелку, которую предусмотрительно держал рядом. — Я не могу работать в таком состоянии, — повторил я уже почти трагически. — Я буду сидеть на совещании и думать только о том, что у меня внутри маленький злой орк крутит гаечный ключ. — Тогда не думай об орке. — А о чём думать? — О финансовых показателях. — Катя, сейчас финансовые показатели кажутся мне менее реальными, чем этот орк. Она села рядом. — Слушай. Возьми таблетку, положи в сумку прокладки, салфетки, шоколад и воду. На работе — не геройствуй. Если станет хуже, уйдёшь в кабинет, закроешь дверь и пять минут посидишь спокойно. На крайний случай, у Пончиты всегда найдешь какую-нибудь конфетку или булочку. — Пять минут? Я планировал лечь на ковёр и отменить капитализм. И чтобы я путался с женсоветом? Да типун тебя на язык! — Это тоже вариант, но ковра в кабинете всё равно ведь нет… Катя улыбнулась. — И ещё. Не пей литр кофе. — Ты жестока. — Я практична. — Практичная жестокость худшая разновидность. Она встала и принесла мою — то есть её — сумку. Начала складывать туда всё с такой методичностью, будто готовила экспедицию в Арктику. Прокладки. Обезболивающее. Бутылка воды. Шоколад. Влажные салфетки. Какая-то маленькая косметичка. Я наблюдал за этим с нарастающим ужасом. — Это сумка или мобильный штаб выживания? — Да. — Что «да»? — Оба варианта. Она протянула мне сумку. Я взял её и чуть не уронил. — Почему она такая тяжёлая? — Потому что женщины носят с собой то, чего у мужчин обычно «вдруг нет». — Например? — Всё. Я вздохнул и подошёл к зеркалу. Передо мной стояла Катя: очки, аккуратная блузка, тёмные брюки, волосы собраны кое-как, но терпимо. Взгляд — мой. Угрюмый, обиженный на устройство мира и слегка напуганный. — Я выгляжу как человек, который готов к рабочему дню? — спросил я. Катя в моём теле встала рядом, посмотрела в зеркало и сказала: — Ты выглядишь как женщина, которая уже всё поняла про жизнь. — То есть плохо? — То есть реалистично. Я взял пиджак, потом передумал, потом снова взял. — Если Милко что-нибудь скажет про мой внешний вид… — Он скажет. — Тогда я его убью. — Нельзя. — Уволю? — Тоже нельзя. Не входит в полномочия. — Посмотрю так, чтобы он сам ушёл? Катя задумалась. — Это можно. Я потренировался перед зеркалом. Катя поморщилась. — Нет. Это не мой взгляд. Это взгляд Александра, который случайно оказался в кабинете Жданова и застал его с моделью. — А какой взгляд твой? Она чуть наклонила голову, поправила очки на моём носу и тихо сказала: — Такой, будто ты очень хочешь стать невидимой, но если тебя тронут — ты всё-таки укусишь. Я посмотрел на неё. — Это грустно. — Зато эффективно. Иногда. — Сегодня будет эффективно всегда, — сказал я. — Потому что если меня тронут, я не укушу. Я устрою презентацию на тему: «Почему мужчины не должны говорить женщинам, что они преувеличивают». Катя рассмеялась. — Вот это уже похоже на план. Мы вышли в прихожую. Я надел пальто, взял сумку, проверил, не забыл ли телефон, ключи и остатки собственного достоинства. Достоинство, кажется, осталось где-то между грелкой и блузкой. У двери я остановился. — Катя. — Что? — Если я сегодня на совещании начну говорить слишком резко… — Ты всегда говоришь слишком резко. — Тогда если я начну говорить катастрофически резко. — Сошлёшься на усталость. — А если кто-то спросит, что случилось? Катя пожала плечами. — Скажи: «Рабочие обстоятельства». Я мрачно кивнул. — Да. Очень рабочие. Прямо производственный процесс внизу живота. — Александр. — Что? — Не говори так в офисе. — Жаль. Формулировка сильная. Она открыла дверь. Я сделал шаг в коридор, потом остановился и с тоской посмотрел обратно на квартиру. На диван. На плед. На грелку. На прекрасную жизнь, в которой можно было не идти в Зималетто и не делать вид, что ты адекватный секретарь, когда твой организм решил провести внутренний аудит. — Я не могу работать в таком состоянии, — в третий раз сказал я. Катя мягко, но с явным удовольствием подтолкнула меня к лифту. — Можешь. — Не могу. — Можешь. — Катя, я страдаю. — Все страдают. Просто сегодня ты — с аксессуарами. Я посмотрел на сумку. — Это не аксессуары. Это комплект выживания. — Вот именно. Так что иди и выживай. Двери лифта открылись. Я вошёл внутрь с лицом обречённого героя, которого ведут не на работу, а на публичное выступление перед советом директоров и собственными гормонами. Катя нажала кнопку первого этажа. — И помни, — сказала она, — если станет совсем плохо, позвони мне. Я кивнул. — А если я позвоню и скажу, что увольняюсь? — Я скажу, что ты драматизируешь. — Предательство. — Нет. Поддержка в твоём же стиле. Лифт поехал вниз. Я прислонился к стене, прижал сумку к боку и тихо пробормотал: — Компания ещё не готова к этой версии Александра. Катя улыбнулась моим лицом. — Зато эта версия Александра наконец-то готова понять половину сотрудников. Я хотел возразить. Но живот снова неприятно потянуло, сумка с «мобильным штабом» стукнула по бедру, очки сползли на нос, а впереди ждал офис, полоумный Жданов, тупой Малиновский, истеричный Милко, совещание и необходимость изображать Катю Пушкарёву, которая не только работает, но ещё и не падает лицом в отчёты. Поэтому я сказал единственное, что мог сказать настоящий мужчина в кризисной ситуации: — После этого дня мне положен шоколад. Много. И без вопросов. Хорошо хоть Кира уехала в командировку. А то досталось бы и ей. Господи, да за что мне всё это? Я вошёл в компанию с лицом женщины, которая несёт в сумке стратегически важную провизию и тяжёлое знание о несправедливости мироздания. Очки сползали. Живот ныл. Туфли, которые утром показались терпимыми, теперь явно готовились стать главным аргументом в пользу увольнения всех дизайнеров обуви. Я шёл по коридору и мысленно повторял: Не убивать Милко. Не грубить людям. Не говорить вслух «у меня производственный процесс внизу живота». Просто дойти до кабинета. Сесть. Выжить. И тут из-за угла появился Жданов. Мой «дорогой друг», который, судя по выражению лица, увидел не Екатерину Валерьевну, а внезапно материализовавшийся романтический шанс. Ну ёбен бобен. — Катенька, — протянул он с той самой улыбкой, за которую в обычном состоянии я бы дал ему премию за харизму и штраф за самоуверенность. Я остановился. Внутри меня сразу проснулись три личности. Первая — моя истинная, который хотел сказать: «Жданов, убери этот взгляд, пока я не вспомнил, где у нас лежат степлеры». Вторая — я как Катя Пушкарёва, тело которой привычно напряглось от такого внимания. Третья — женщина с месячными, которой сейчас было вообще не до президентских улыбок. — Андрей Павлович, — сказал я голосом Кати и попытался пройти мимо. Он шагнул рядом, легко перекрывая дорогу. — Куда так быстро? Даже не поздороваешься нормально? Нормально? Я встал в шесть утра от боли, полчаса воевал с блузкой, десять минут учился не ненавидеть прокладки, а теперь меня в коридоре ловит собственный босс и пытается флиртовать. День определённо развивался как плохой анекдот. — Я опаздываю, — сухо сказал я. — Работы много. — Работа подождёт. Я чуть не рассмеялся. Работа подождёт? Она у него всегда ждет. — Очень смелое заявление для руководителя компании, — заметил я. Андрей улыбнулся шире. — Мне нравится, когда ты так отвечаешь. Я моргнул. Нет, это уже было не смешно. То есть смешно, конечно. Но тем самым смехом, после которого обычно вызывают юриста. — А мне нравится, когда люди соблюдают дистанцию, — сказал я и сделал шаг в сторону. Жданов, кажется, решил, что это часть игры. Потому что вместо того, чтобы отойти, он наклонился ближе. — Катя, нам надо поговорить. — О работе? — Не только. Я посмотрел на него поверх очков. Если бы у меня сейчас были мои глаза, мой рост и мой голос, Андрей бы уже инстинктивно сделал шаг назад. Но у меня были Катин нос, Катин подбородок и Катина внешность человека, которого можно перебить, подвинуть и не заметить. И это внезапно очень разозлило. — Андрей Павлович, — произнёс я максимально вежливо. — Если это не по работе, то не сейчас. — Сейчас, — мягко сказал он и взял меня за локоть. — Пойдём. Я застыл. Рука на локте была не грубой. Не силой. Но уверенной. Слишком уверенной. Как будто отказа не предполагалось. Интересно, подумал я, сколько раз Катя оказывалась в таких ситуациях и молчала, потому что «неудобно»? Хотя… она ведь в него влюблена. В животе неприятно потянуло. Настроение окончательно вышло из чата. — Руку, — сказал я тихо. Андрей не сразу понял. — Что? — Руку уберите. Он отпустил. Но лицо его стало озадаченным, будто автомат с кофе внезапно попросил уважать личные границы. — Катя… — Я сама дойду, — отрезал я. Он поднял ладони в примирительном жесте. — Хорошо. Как скажешь. И всё равно пошёл рядом. До кабинета Кати, то есть моего, мы дошли под взглядами пары сотрудниц, которые сделали вид, что срочно читают документы на стенде. Документов там, к слову, не было. Только объявление о корпоративном семинаре. Но сплетни, как известно, не требуют фактов — им достаточно коридора и двух людей рядом. Андрей открыл дверь кабинета. — Прошу. Я вошёл первым, потому что очень хотел поскорее оказаться за столом. За любым столом. Желательно с баррикадой из папок. Кабинет был вроде и огромным, а вроде и маленьким, аккуратным и каким-то слишком честным для Зималетто. На столе — бумаги ровными стопками, карандаши в стакане, калькулятор, ежедневник. Всё говорило: «Здесь человек работает, пока остальные красиво изображают управленцев». Я сел за стол, положил сумку рядом и тут же почувствовал облегчение. Не физическое — живот всё ещё был против меня. Моральное. Между мной и Ждановым появилась мебель. Мебель — великая вещь. Иногда она заменяет дипломатию. Андрей закрыл дверь. Я посмотрел на дверь. Потом на него. — Зачем закрыли? — Чтобы нам не мешали. — Откройте. Он усмехнулся. — Катя, ты сегодня какая-то… резкая. — День такой. — Я заметил. Он подошёл ближе к столу, опёрся руками о край и наклонился. Слишком близко. Я откинулся на спинку кресла. — Андрей Павлович, если Вы пришли обсуждать отчёты, давайте отчёты. Если нет, то надо подготовиться к совещанию. Хотя оно будет состоять только из Вас и Романа Дмитриевича в этом кабинете. И вообще у меня дела. — У тебя? — Он улыбнулся. — С кем? С обезболивающим и надеждой на скорую смерть, подумал я. — С рабочими задачами. — Ты всегда такая серьёзная. — А Вы всегда так заходите в кабинеты и закрываете двери? Он чуть прищурился. — Раньше тебе это не мешало. Вот тут у меня внутри что-то щёлкнуло. Не гормонально. Административно. — Раньше, возможно, я была слишком вежлива, — сказал я голосом Кати, но интонацией Александра. — Сегодня эксперимент закончился. Андрей выпрямился. — Катя, я просто хотел поговорить. — Тогда говорите словами. На расстоянии. Он явно не ожидал. Перед ним сидела Катя, которая обычно смущалась, терялась, опускала глаза и пряталась за папками. А сейчас она смотрела так, будто могла этими папками подписать приказ о ликвидации его самоуверенности. Жданов смягчил голос. — Ты мне нравишься, Катя. Ты это знаешь. Я почувствовал, как поднимается волна раздражения. Нет, даже не раздражения. Абсурда. Жених Киры, Андрей, стоит передо мной, в моём же офисе, и признаётся в симпатии женщине, в теле которой сейчас нахожусь я. При этом настоящий объект этих слов — Катя — сидит где-то в моём теле и, вероятно, пьёт чай, не подозревая, что её личная жизнь сейчас проходит через меня, как через неудачно выбранного переговорщика. — Андрей Павлович, — осторожно сказал я, — это не лучший момент. — А когда будет лучший? — Когда Вы перестанете воспринимать слово «нет» как приглашение продолжить разговор. И… напомню, у Вас невеста, которая в отличие от Вас работает. Он нахмурился. — Я давлю? Я посмотрел на него. Молча. Достаточно долго. Он отвёл взгляд первым. — Понял, — сказал он тише. — Прекрасно. Значит, прогресс есть. Андрей вздохнул и прошёлся по кабинету. Потом снова повернулся ко мне, уже без прежней улыбки. — Просто ты сегодня другая. Я чуть не сказал: «Вы даже не представляете насколько». Вместо этого поправил очки и произнёс: — Люди иногда меняются. — За одну ночь? — Бывает. Особенно если утром начинается с боли, неудобной одежды и попыток мужчин объяснить тебе твоё настроение. Он моргнул. — Что? — Ничего. Рабочее. Андрей снова сделал шаг ближе, но на этот раз остановился у стула напротив. Хорошо. Обучаемый. — Можно я сяду? — Если стул не будет переходить границы. Он усмехнулся, уже чуть виновато. — Ладно. Заслужил. Он сел. Я, наконец, смог выдохнуть. Живот заныл сильнее, и я незаметно прижал ладонь к низу живота. Андрей заметил. — Тебе плохо? — Мне прекрасно. Просто организм решил провести внутреннее совещание без повестки. — Может, врача? — Нет. — Чай? — Нет. — Кофе? Я посмотрел на него с такой тоской, что он даже растерялся. — Кофе нельзя, — сказал я трагически. — Почему? — Потому что жизнь жестока, Андрей Павлович. Он усмехнулся. — Ты правда сегодня необычная. — Повторяете. Плохой признак для президента. — А ты стала язвительной. — Я всегда была. Просто раньше говорила это мысленно. Он посмотрел на меня внимательнее. — Мне нравится. — Андрей Павлович. — Всё-всё, молчу. Я достал из сумки ежедневник, чтобы создать видимость работы и психологическую стену из канцелярии. Из сумки вместе с ежедневником на стол вывалилась плитка шоколада. Андрей посмотрел на неё. Потом на меня. — Завтрак? — Медикамент. — Понял. — Не поняли, но приняли правильное решение не уточнять. Он поднял руки. — Сдаюсь. Я открыл ежедневник. — Если разговор закончен, мне нужно готовиться к совещанию. Андрей задержался взглядом на моём лице — Катином лице — и вдруг сказал уже совсем иначе: — Катя, прости. Я поднял глаза. Он выглядел не как самоуверенный Жданов-президент, а как человек, который наконец-то заметил, что за его «знаками внимания» может стоять не романтика, а чужое напряжение. — Я не хотел тебя поставить в неудобное положение. Хотел или не хотел — поставил, подумал я. Но вслух сказал: — В следующий раз сначала спрашивайте, удобно ли человеку разговаривать. И не закрывайте дверь без согласия. Андрей кивнул. — Хорошо. — И не берите за локоть. — Хорошо. — И не говорите «работа подождёт», когда компания в кризисе. Он поморщился. — Это было лишнее. — Это было лицемерно. — Уже больнее. — Ничего, потерпите. Говорят, это развивает характер. Он тихо рассмеялся. — Вот теперь точно узнаю Катю. Я едва не поперхнулся воздухом. Если бы ты знал, кого ты сейчас узнаёшь. В дверь постучали. Я почти с благодарностью посмотрел на неё. Дверь стала моим любимым сотрудником дня. — Да! — сказал я слишком быстро. В кабинет заглянула Светлана. — Кать, я чай сладкий сделала, сейчас принесу. — Спасибо, — ответил я. Андрей поднялся. — Не буду мешать. — Благодарю за понимание. Он направился к двери, но у выхода обернулся. — Катя. Я напрягся. — Да? Он мягко улыбнулся. — Если тебе правда плохо, скажи. Совещание можно начать без тебя. Я прищурился. — Пять минут назад работа должна была подождать ради личного разговора. Теперь совещание может начаться без меня? — Я быстро учусь. — Посмотрим. Он открыл дверь и вышел. Я остался один. Секунду сидел неподвижно. Потом медленно вытащил из сумки телефон и написал Кате: — Жданов только что пытался флиртовать с тобой. То есть со мной. То есть с нами. Я установил границы. Кажется, он выжил. Я тоже, но это неточно. Ответ пришёл почти сразу: — Он сильно приставал? Я посмотрел на закрытую дверь, на шоколад, на ежедневник и на своё отражение в тёмном экране монитора. Написал: — Не сильно. Но достаточно, чтобы я захотел провести для руководства тренинг «Личное пространство: оно существует». Катя ответила: — Я бы пришла. В первом ряду. С блокнотом. Я усмехнулся. Потом добавил: — И ещё. Теперь я понимаю, почему ты иногда ходишь по офису так, будто хочешь стать невидимой… Ответ: — Иногда это правда удобно. И… Саш, сделай так, чтобы Жданов не рассматривал меня как объект воздыхания. Я больше этого не хочу. Я посмотрел на экран и вдруг почувствовал уже не сарказм, а злость. Тихую, холодную, очень деловую. Невидимой она больше не будет. По крайней мере, пока в её теле нахожусь я. Я отломил кусок шоколада, сунул в рот и пробормотал: — Ну что, Зималетто. Сегодня у вас день корпоративного просвещения. Без кофе, зато с последствиями. В итоге совещание было решено провести в кабинете Жданова. Ну конечно, над женщинами могут только издеваться. Я вошёл туда с папкой, ежедневником, всё ещё болью в животе и настроением налоговой проверки. Андрей сидел во главе стола и выглядел так, будто заранее чувствовал: сейчас его будут лишать иллюзий. Малиновский развалился в кресле рядом — красивый, довольный собой, в дорогом костюме и с выражением лица человека, который пришёл не на совещание, а посмотреть, как кто-нибудь другой будет страдать. — Катенька, — начал Андрей осторожно, — Вы хотели срочно обсудить финансовую ситуацию? Я поправил очки. — Да, Андрей Павлович. И сразу предупреждаю: разговор будет неприятный. Рома оживился. — О, прекрасно. Я люблю, когда неприятное говорит женщина. Сразу кажется, что это не катастрофа, а воспитательный процесс. Я посмотрел на него. — Роман Дмитриевич, вы сегодня в роли свидетеля или в роли расходной статьи? Рома моргнул. Андрей подавился воздухом. — Катенька… — Я просто уточняю, — невинно сказал я. — Для протокола. Рома медленно улыбнулся. — А мне нравится новая Катя. Колючая. Опасная. Почти как ежик с дипломом экономиста. — Почти как человек, который посмотрел ваши маркетинговые расходы, — ответил я. Улыбка Ромы чуть дрогнула.Вот теперь можно начинать. Я разложил бумаги на столе. — Итак. Первое. Липовые отчёты больше не имеют смысла. Андрей выпрямился. — Катя… — Нет, я понимаю, зачем они делались, — перебил я. — Прикрыть кассовые разрывы, показать акционерам красивую картинку, выиграть время. Но время закончилось. Теперь эти отчёты не спасают компанию, а только делают яму глубже и аккуратнее оформленной. Рома поднял палец. — Я бы сказал: дизайнерски оформленной. — Вот именно, — кивнул я. — Очень в стиле Зималетто. Эстетика есть, денег нет. Андрей закрыл глаза. — Катенька, Вы нас без ножа режете. — Пока без ножа, — сказал я. — Нож будет в разделе «реклама». Рома прижал руку к груди. — Я чувствую личное нападение. — Это не личное. Это финансовое. Хотя местами очень хочется сделать личным. Я достал следующий лист. — Рекламные расходы за последние месяцы раздуты. Часть кампаний не дала измеримого результата. Часть вообще невозможно нормально оценить, потому что отчётность составлена в стиле «все молодцы, было красиво». Рома наклонился к Андрею и шепнул достаточно громко: — Она точно не заболела? Раньше Катя говорила тише и добрее. — Я слышу, — сказал я. — Простите, Екатерина Валерьевна, — моментально выпрямился Рома. — Просто Вы сегодня излучаете аудит. — Спасибо. Я старалась. Андрей потер переносицу. — Конкретно что Вы предлагаете? — Сократить бесполезные рекламные траты. Оставить только то, что даёт возврат: продажи, заявки, реальные контакты с оптовиками. Все имиджевые кампании на паузу. Рома возмутился: — Но имидж это душа бренда! — А зарплата сотрудникам есть тело бренда, — парировал я. — Душа без тела долго не протянет. Андрей снова тихо простонал: — Катенька, ну нельзя же так логично. Это неприлично. — Можно. Просто непривычно. Я перевернул страницу. — Второе. Помещения. Андрей напрягся. Рома мгновенно стал смотреть в окно, как будто там происходила премьера новой коллекции. — У нас есть площади, которые не приносят прибыли, — продолжил я. — Складские помещения используются неэффективно. Некоторые точки обходятся дороже, чем дают компании. Аренда, обслуживание, коммунальные расходы… всё это тянет деньги. — Но нам нужны площади, — сказал Андрей. — Нужны прибыльные площади, — ответил я. — Или стратегически важные. Всё остальное лишь роскошь, которую компания сейчас не может себе позволить. Рома грустно вздохнул. — Вот так всегда. Начинается кризис и первым делом убивают красивые пространства. — Нет, первым делом убивают иллюзию, что красивое пространство само заработает деньги. Рома посмотрел на Андрея. — Она опасна. Я предлагаю срочно вернуть прежнюю Катю. Я чуть наклонил голову. — Прежняя Катя всё это тоже видела. Просто вы её не слушали. В кабинете стало тише. Эта фраза вышла сама. И, судя по лицам Андрея и Ромы, попала точно туда, куда надо. Андрей отвёл взгляд. — Мы слушали, — сказал он не слишком уверенно. — Нет, Андрей Павлович. Вы кивали. Рома тихо присвистнул. — Без ножа, Андрей. Она нас уже без столовых приборов режет. Чисто взглядом. Я продолжил, пока они не успели уйти в драму. — Третье. Франшизы. Андрей поднял голову. — Франшизы? — Да. У Зималетто есть имя, узнаваемость, производственная база, дизайн-команда. Вместо того чтобы самим открывать и тянуть новые точки, можно продавать право работать под брендом. Региональные партнёры берут на себя часть расходов, мы получаем паушальный взнос, процент, расширение рынка и меньшую нагрузку. Рома оживился. — Вот это мне нравится. Звучит как деньги, которые делают другие люди. — Именно так маркетинг и любит формулировать бизнес, — сказал я. — Катя, вы сегодня прямо мой идеал женщины, — заявил Рома. — Сначала унижаете, потом приносите прибыль. — Роман Дмитриевич, если вы ещё раз назовёте меня своим идеалом, я внесу вас в раздел «необязательные расходы». Андрей впервые за совещание усмехнулся. — Рома, не спорь. Она сегодня может. — Я уже понял. Я сижу тихо, чтобы меня не оптимизировали. Я достал ещё одну таблицу. — Четвёртое. Производство униформы. Андрей нахмурился. — Униформы? — Да. Корпоративная одежда. Отели, рестораны, банки, авиакомпании, салоны, сети магазинов. Это стабильные заказы. Не такие эффектные, как подиум, зато регулярные. Рома сделал трагическое лицо. — Катя, вы хотите, чтобы Зималетто шило форму для администраторов? — Я хочу, чтобы Зималетто платило зарплату дизайнерам, швеям и менеджерам, — ответил я. — А если для этого нужно шить красивые жакеты для администраторов отеля, я переживу эту эстетическую травму. Андрей задумался. — В этом есть смысл. — В этом есть деньги, — уточнил я. — Смысл обычно появляется после них. Рома поднял ладони. — Всё, я официально боюсь Екатерину Валерьевну. Андрей, если она захочет моё кресло, скажи, что я ушёл в декрет. — Вам не положено, — сказал я. — После Ващих отчётов, Катя, мне положено всё. Даже моральная компенсация. Я сделал пометку в ежедневнике. — Моральная компенсация Роману Дмитриевичу: не увольнять сегодня. — Щедро, — кивнул он. — Почти по-человечески. Совещание длилось ещё минут двадцать. Я резал расходы. Андрей страдал. Рома шутил, но всё чаще шутил уже нервно. В какой-то момент живот скрутило так, что я замолчал на середине фразы. Андрей сразу заметил: — Катя, вам плохо? — Нет, — сказал я слишком резко. — То есть да. То есть мне нужно выйти на минуту. Рома поднял брови. — Если это из-за наших финансов, я тоже хочу выйти. — Вам нельзя, — сказал я, собирая часть бумаг. — Вы пока под наблюдением. Я вышел из кабинета Андрея и направился к туалету с достоинством человека, который старается не показывать, что внутри него идёт забастовка органов. В туалете я умылся холодной водой, посмотрел в зеркало и прошептал: Александр, держись. Ты переживал кредиторов, переживёшь и это. Отражение Кати выглядело неубеждённым. Я поправил очки, выдохнул и пошёл обратно. И уже у двери кабинета услышал голоса. Сначала хотел войти сразу. Но потом прозвучало моё нынешнее имя. — Катя сегодня какая-то бешеная, — сказал Рома. — Красивая, конечно, по-своему. Но бешеная. Я замер. Андрей ответил тише: — Она не бешеная. Она устала. — Андрюша, женщины просто так не становятся такими резкими, — уверенно заявил Рома. — Тут либо деньги, либо нервы, либо давно не было нормального секса. Я почувствовал, как во мне медленно просыпается желание оптимизировать Романа Дмитриевича навсегда.Андрей устало сказал: — Рома, не начинай. — А что не начинай? Ты сам говорил, до Нового года у вас с ней в отеле всё было. Значит, контакт налажен. Надо срочно закреплять отношения. Переспи с Катей снова и она перестанет нас резать этими своими таблицами. Я стоял за дверью и смотрел в стену. В животе ныло. В голове звенело. Внутри я окончательно перестал быть просто раздражённым и стал опасно спокойным. Андрей сказал: — Это не так работает. — Да ладно тебе. Работает почти всегда. — Рома. — Что? Я забочусь о компании. Если Екатерина Валерьевна после ночи любви отменит хотя бы один пункт оптимизации, это будет стратегический вклад в бюджет. — Ты идиот, — резко сказал Андрей. — Я романтик с маркетинговым мышлением. — Ты идиот, — повторил Андрей. — И Катя не инструмент для успокоения финансового отдела. Прекращай уже. Я неожиданно чуть расслабился. Не простил. Но отметил. Рома вздохнул: — Ладно, ладно. Просто она сегодня такая… ну, понимаешь. Как будто внутри маленький налоговый инспектор с бензопилой. Так она скоро и твоему отцу доложит о реальных делах компании. Это если она действительно честная. А так, сожрет нас с потрохами и с Зорькиным поделится. Я посмотрел вниз на живот. Близко, Роман. Очень близко. — Она права по расходам, — сказал Андрей после паузы. — И мы правда её не слушали. — Ого, — протянул Рома. — Президент взрослеет. Кто эта женщина и что она с тобой сделала? — Заткнись. Вот на этом месте я открыл дверь. Оба замолчали. Рома повернулся ко мне с лицом невинного человека, который только что пытался спасти компанию через чужую личную жизнь. Андрей выглядел так, будто понял: я мог что-то услышать. — Продолжим? — спросил я. Рома кашлянул. — Конечно, Екатерина Валерьевна. Мы как раз обсуждали Вашу выдающуюся аналитическую работу. — Надеюсь, только её. Рома улыбнулся. — Исключительно. Я вообще сегодня чист как отчёт, который Вы ещё не проверили. — То есть недолго. Андрей опустил взгляд в бумаги. — Катя, давайте по пунктам. Что из списка нужно делать немедленно? Я сел. — Немедленно: остановить неэффективные рекламные кампании, пересмотреть договоры аренды, подготовить предложение по франшизам, собрать список потенциальных клиентов на униформу. И отдельно прекратить играть в красивую отчётность. Андрей тихо сказал: — Катенька, Вы нас без ножа режете. — Андрей Павлович, если мы сейчас не порежем расходы, потом нас порежут кредиторы. Несмотря на Никамода. — Аргумент принят. Рома поднял руку. — А можно оставить хотя бы один красивый бессмысленный проект? Для души. — Можно. Рома просиял. — Правда? — Если оплатите его лично. — Жестокая женщина. — Экономная. — Это хуже. К концу совещания у Андрея был вид человека, который только что познакомился с реальностью и не нашёл её приятной. У Ромы — вид человека, который пережил нападение таблиц. У меня — вид Кати, которая хочет шоколад, грелку и юридическое право бить маркетологов папкой по голове. — Итак, — подвёл итог Андрей, — Катя готовит конкретный план по оптимизации. Рома список рекламных кампаний с реальными показателями. Я говорю с арендодателями и финансовым блоком. — А липовые отчёты? — спросил я. Андрей посмотрел на меня. — Заканчиваем. Но… только в марте ещё раз сделаем его? Нельзя ведь так резко пугать… Сашка сожрет меня с потрохами Я кивнул, но мысленно ухмыльнулся. — Хорошо. Рома вздохнул. — Исторический момент. Запомните этот день: Зималетто решило попробовать честность. Рискованный ребрендинг. — Можете использовать это в презентации, — сказал я. — Я запишу. «Честность: новая коллекция сезона. Дорого. Больно. Не всем идёт». Совещание закончилось. Рома сбежал первым, бормоча, что ему нужно попрощаться с любимыми рекламными бюджетами. Я собрал бумаги и вернулся в свой кабинет. Через пару минут туда зашёл Андрей. Один. Я поднял глаза. — Что-то забыли? Он закрыл дверь, но на этот раз не до конца. Видимо, обучаемость всё-таки присутствовала. — Хотел сказать спасибо. — За что? — За то, что не дала нам окончательно утонуть в красивой лжи. Я устало откинулся на спинку кресла. — Поблагодарите, когда это сработает. — Сработает. Он подошёл ближе, но остановился у стола. Правильно. Хороший мальчик. — Катя, — сказал он мягче, — я правда соскучился. Я напрягся. — Андрей Павлович… — По тебе. — Не надо. Он будто не услышал. Или сделал вид, что не услышал. — По твоему голосу. По тому, как ты смотришь, когда злишься. По тебе самой. Я медленно положил ручку на стол. — Андрей. Он обошёл стол быстрее, чем я успел встать. — И по твоему телу тоже, — сказал он почти шёпотом. А потом наклонился и поцеловал меня. Это длилось секунду. Может, меньше. Но этой секунды хватило, чтобы во мне проснулись одновременно Александр, Катя, финансовый директор, налоговая инспекция и все женщины, которым когда-либо приходилось объяснять очевидное. Я резко оттолкнул его ладонью в грудь и встал. — Стоп. Андрей замер. — Катя… — Я сказала: стоп. Он отступил.Я смотрел на него через Катину оправу, но голос у меня стал почти моим. — Андрей Павлович, если человек говорит «не надо», это не художественный приём. Это значит «не надо». Он побледнел. — Прости. Я… я думал… — Вот именно. Вы думали. За двоих. Он провёл рукой по лицу. — Я не хотел… — Хотели. Просто решили, что Вам можно. Тишина стала такой плотной, что в ней можно было подписывать приказы. Андрей опустил глаза. — Прости. — Проясним один момент: твоему отцу всё равно рано или поздно придется рассказать. Либо это сделаешь ты, либо это сделает Александр Юрьевич, когда принесёт доказательства. А он это сделает. Я сдавать Вас не собираюсь, но и молчать тоже, если меня спросят. Теперь насчет компании. Не нужна мне эта компания, не собираюсь я присваивать её себе и делить с Николаем. Я слышала, что вы там обсуждали с Малиновским. Использовать людей, Андрей Павлович, очень подло и низко. Вся Ваша любовь и знаки внимания по отношению ко мне фарс и выгода. Так что давайте сделаем так: я закрываю на это глаза, Вы дожидаетесь, когда Кира Юрьевна возвращается из командировки и налаживаете с ней отношения. Я не собираюсь быть Вашей любовницей. Всё. Баста. Он кивнул. — Да. Конечно. У двери остановился. — Катя, я правда… — Выйдите, — повторил я. Он вышел. Я остался стоять посреди кабинета, стиснув зубы. Живот болел. Голова болела. Самоуверенность… Она ушла. Я сел, достал шоколад, отломил кусок и написал настоящей Кате: — Сегодня твоя личная жизнь чуть не стала причиной корпоративного конфликта. Подробности вечером. Я жив. Жданов — пока тоже. Ответ пришёл быстро: — Это звучит страшно. Я посмотрел на дверь. — Ты даже не представляешь. Домой я приехал поздно. В квартиру вошёл как ветеран трёх войн: финансовой, гормональной и межличностной. Катя в моём теле сидела на кухне, пила чай и листала какие-то бумаги. Увидев меня, сразу насторожилась. — Ну? Я снял пальто, поставил сумку на стул и сказал: — Катечка Валерьевна, у меня к тебе претензия. Она моргнула. — Ко мне? — Да. Почему Вы не предупредили, что ваша жизнь в Зималетто это не работа, а полоса препятствий с элементами домогательств, финансового абсурда и Ромы Малиновского? Катя осторожно улыбнулась. — Рома что-то сказал? — Рома предложил Андрею срочно с тобой переспать, потому что ты, по его мнению, злая от недостатка секса. Катя замерла. Потом закрыла лицо ладонью. Потом начала смеяться. Сначала тихо. Потом уже не сдерживаясь. — Это не смешно, — сказал я строго. Она смеялась ещё сильнее. — Саш… прости… просто… — она вытерла глаза. — Ты в моём теле услышал от Ромы, что мне нужен секс с Андреем для стабилизации бюджета? — Примерно так. Я чуть не ввёл новый регламент: «Маркетологам запрещено думать после обеда». Катя снова прыснула. — А Андрей? Я помрачнел. — Андрей задержался в твоём кабинете. Катя перестала смеяться. — И? — Сказал, что соскучился. По тебе. И по твоему телу. Она покраснела. Даже в моём теле это выглядело странно. — И что ты сделал? — Он меня поцеловал. Я его оттолкнул и объяснил, что «не надо» означает «не надо», а не «продолжайте, о господин президент». Катя смотрела на меня несколько секунд. Потом вдруг улыбнулась. Неуверенно. Тепло. И очень благодарно. — Спасибо. Я сел напротив. — За что? — За то, что держишь с ним дистанцию. В моём теле. — Катя, это даже звучит ужасно. — Знаю. Но всё равно спасибо. Я вздохнул и потянулся к чайнику. — Не за что. Хотя, если честно, сегодня я понял, что тебе надо было не отчёты составлять, а броню носить. Она пожала плечами. — Иногда папка с документами тоже броня. — Слабая броня. — Зато привычная. Я посмотрел на неё. — Привыкай к новой. Пока я в твоем теле, если Жданов подойдёт ближе положенного, он получит лекцию. Если Рома откроет рот, получит таблицу расходов. Если Милко скажет что-то про внешний вид, получит взгляд, от которого сам себя переоденет. Катя засмеялась. — Знаешь, Александр, ты прямо совершенствуешь меня. — Я всегда был решительным. — Да, но теперь это полезно не только тебе. Я хотел возразить, но не стал. Вместо этого достал из сумки остатки шоколада и положил на стол. — Это медикамент. Не спорь. Катя взяла кусочек. — Я и не собиралась. Мы сидели на кухне, пили чай и ели шоколад. Она смеялась над тем, как я пересказывал страдания Андрея: «Катенька, Вы нас без ножа режете», и особенно над тем, как Рома назвал честность рискованным ребрендингом. А я впервые за день почувствовал, что весь этот абсурд, возможно, имеет смысл. Потому что Катя смеялась. Не виновато. Не тихо. А по-настоящему! И если для этого мне пришлось пережить месячные, совещание, Малиновского и поцелуй Жданова — что ж. Я всё равно собирался внести это в счёт компании как вредные условия труда. На кухне постепенно стало тихо. Не резко — просто смех сошёл на нет, чай остыл, шоколадная обёртка перестала шуршать, а все слова вдруг куда-то делись. Я сидел напротив Кати. Точнее, напротив своего тела, в котором сейчас была Катя. И это должно было быть самым странным в этой ситуации. Но, как выяснилось, нет. Самым странным было то, что я смотрел на неё — на свои черты, свой подбородок, свои руки, свою рубашку — и всё равно видел Катю. Не внешность. Не лицо. Её. То, как она чуть опускала глаза, когда смущалась. То, как улыбалась уголком губ, будто заранее извинялась за собственную радость. То, как осторожно держала чашку обеими руками, хотя мои руки были явно способны удержать и чашку, и малый бизнес, и при желании Малиновского за воротник. Катя тоже смотрела на меня. На своё лицо. На свои очки. На тело, в котором сейчас сидел я — уставший, раздражённый, с больным животом и полным пакетом новых знаний о несправедливости мира. — Что? — спросил я, потому что тишина стала слишком заметной. Катя моргнула. — Ничего. — «Ничего» у тебя обычно означает «очень многое, но я пока не решила, можно ли это произносить». Она улыбнулась. — Ты сегодня слишком хорошо меня изучил. — Я сегодня был тобой. Это ускоренный курс. — С практикой? — С месячными, Ждановым и Малиновским. Я бы назвал это не практикой, а полевыми испытаниями. Катя тихо рассмеялась, но смех быстро оборвался. И снова стало тихо. Только часы на стене тикали слишком громко, будто специально пытались создать атмосферу. Наглые часы. Надо будет заменить. Катя опустила взгляд на стол. — Знаешь… — начала она и замолчала. Я ждал. Не перебивал. Хотя обычно перебил бы. Поправил бы. Подтолкнул. Сказал бы: «Ближе к сути, Катя». Но сегодня я уже слишком много раз почувствовал, каково это — когда за тебя решают темп. Поэтому я просто ждал. Она подняла глаза. — Мне было приятно, что тыза меня заступался. — Я не заступался. — Нет? — Я устанавливал санитарные нормы поведения в компании. Катя улыбнулась чуть шире. — Конечно. — Личное пространство. Дистанция. Запрет на идиотские советы Малиновского. Всё строго по регламенту. — Спасибо за регламент. — Пожалуйста. Я хотел сказать ещё что-то язвительное. Что-нибудь вроде: «Внесём в корпоративную культуру, если она у нас когда-нибудь появится». Но не сказал. Потому что Катя смотрела на меня так, что сарказм впервые за день решил промолчать. Редкий случай. Почти исторический. Её взгляд был неуверенным. Тёплым. Немного испуганным. И в нём было что-то такое, от чего у меня внутри всё странно сжалось — уже не от боли, не от спазма, не от всей этой биологической диверсии. И я вдруг понял, что мы оба наклоняемся друг к другу. Совсем немного. Так медленно, что любой здравомыслящий человек успел бы остановиться, кашлянуть, сделать вид, что хотел взять сахарницу. Но сахарница стояла в стороне. И никто из нас почему-то не потянулся к ней. — Александр… — тихо сказала Катя. — Да? — Это, наверное, очень странно. Я посмотрел на неё. На своё лицо, которое сейчас было совершенно не моим. — Катя, после сегодняшнего дня слово «странно» подало заявление на отпуск. Она фыркнула. Совсем тихо. Потом снова замолчала. Между нами оставалось какое-то смешное, невозможное расстояние. Несколько сантиметров. В обычной жизни — ничего. В этой — целая пропасть из чужих тел, недосказанных чувств, усталости, шоколада, отчётов и того самого неловкого знания, что если сейчас кто-нибудь войдёт, объяснить это будет невозможно даже с помощью презентации. Я не понял, кто двинулся первым. Может, она. Может, я. Может, мы оба просто устали держаться на расстоянии. Наши губы встретились осторожно. Нежно. Это был не тот поцелуй, в котором кто-то берёт инициативу и уверенно тащит другого за собой. Нет. Это был поцелуй двух людей, которые одновременно испугались и всё равно не отстранились. Сначала — едва касание. Тёплое. Неуверенное. Такое лёгкое, что можно было бы сделать вид, будто ничего не произошло. Но мы не сделали. Катя чуть выдохнула, и я почувствовал, как её пальцы — мои пальцы, господи, отдельный абсурд — осторожно коснулись моей руки на столе. Я накрыл их ладонью. Тоже осторожно. Без нажима. Просто чтобы она знала: я здесь. Я не ухожу. И я не собираюсь решать за неё. Поцелуй продолжился. Медленно. Тише, чем разговор. Честнее, чем все наши попытки спрятаться за сарказмом. В какой-то момент я забыл, насколько всё это неправильно устроено с технической точки зрения. Забыл, что целую собственное тело. Забыл, что сам выгляжу как Катя. Потому что на самом деле это была не внешность. Это была она. Её осторожность. Её тепло. Её смущение. Её смешная привычка не верить, что к ней можно потянуться просто потому, что хочется быть рядом. И, возможно, моя не менее смешная привычка понимать важные вещи только после того, как судьба ударит меня по голове чужой жизнью. Мы отстранились не сразу. Сначала поцелуй стал совсем лёгким. Потом превратился в паузу, где губы уже не касались, но расстояния всё ещё почти не было. Катя открыла глаза первой. Я — следом. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Она была красная до ушей. В моём теле это выглядело настолько неожиданно, что я чуть не улыбнулся. Но не стал. Побоялся испортить момент. Катя тихо сказала: — Это было… — Странно? — подсказал я. Она покачала головой. — Нет. Я тоже не сразу нашёл слово. А потом сказал честно: — Хорошо. Она опустила глаза, но улыбнулась. — Да. И снова стало тихо. Но теперь тишина была другой. Не неловкой. Не пустой. Она просто стояла между нами, как что-то новое, осторожное и пока ещё без названия. Я посмотрел на наши руки. Её пальцы всё ещё лежали под моей ладонью. — Катя, — сказал я негромко. — Да? — Если завтра мы проснёмся обратно в своих телах, давай договоримся заранее: никто не будет делать вид, что это был побочный эффект шоколада. Она тихо рассмеялась. — А если не обратно? Я вздохнул. — Тогда придётся признать, что у нас и без того достаточно сложные отношения с реальностью. Катя улыбнулась уже смелее. — И с личным пространством? — Личное пространство остаётся неприкосновенным, — строго сказал я. — Просто… возможно, иногда оно может быть сокращено по взаимному согласию. Она посмотрела на меня и кивнула. — По взаимному. Я сжал её пальцы чуть крепче. И впервые за весь этот безумный день мне не хотелось ни ругаться, ни причитать, ни требовать кофе, ни увольнять Малиновского профилактически. Хотелось просто посидеть на кухне. С Катей. В тишине. И не торопиться объяснять то, что наконец-то стало понятно без слов.