Глава 12. Благодарность

Линч с трудом поднялся, посмотрев на Джона. Тот выглядел плохо: почти всё лицо было вымазано кровью, не переставая текущей из-под чёлки, раненная рука была иссушенной до половины плеча и иссушалась дальше, кожа была бледно-синей, дыхание ненормально тяжёлым для бессознательного. Нужно было спешить. Егор подхватил его под мышки и почти ползком потащил к порталу. Истерические слёзы лились из покрасневших глаз, всхлипы, стоны и вскрики сдавленно вырывались из тощей груди, ватные ноги и руки не слушались, обвисали тяжёлым грузом и отказывались подниматься. Портал, казалось, совсем не приближался, но когда он наконец оказался в жалком метре, внутри журналиста полыхнула надежда. Мимолётно, всего на секунду. Она оказалась быстро перекрыта переживаниями, волнением и не сдерживаемой истерикой. Линч с очередным отчаянным воплем упал в фиолетовый свет портала. Ему было плохо, а от телепортации ещё хуже, но он этого не различал. Егор жалобно всхлипнул, вылетев из портала, и его вырвало на сухую траву. Во рту появился солёный привкус. Он чуть не упал лицом в свой вчерашний суп с чем-то красным, но вовремя отстранился и пополз к писателю. Журналист попытался вновь его поднять, но без толку. Силы совсем закончились. Он крепко сжал лямки чужой майки и стал трясти друга. Голова кружилась, глаза неприятно щипали, слёзы мешали что-либо видеть, опухшее лицо горело и полыхало, тошнота вновь подступала к горлу, сердце, казалось, упало куда-то глубоко и далеко, оставив в груди щемящую пустоту. Линч хриплым, писклявым, совсем поломанным и заплаканным, вовсе не своим голосом кричал: — Если бы я знал! Если бы я знал, что ты тогда чувствовал, Джон! Я бы помог! Я бы помог тебе, но я не знал! — слова сами срывались с опухших покрасневших губ, Егор себя не слышал. Всё заглушал противный звон в ушах и пульсирующие в голове слова друга: «Я всегда теряю самое дорогое, что получаю. Льюис, Хьюго, Дастин… Да и Сара почти… Я не хочу пережить это снова» Теперь журналист понимал его слова так хорошо, как никогда бы не смог. Понимал, насколько откровенным был тогда писатель. Он разделся и вложил эту голую, беззащитную и искреннюю душу в чужие ладони, а в ответ его просто проигнорировали и закинули отданное в самую глубь кармана. Линч впервые почувствовал себя сволочью. Самой настоящей, хуже браконьеров, маньяков-насильников и серийных убийц. Он вспомнил свой ответ: «Я не могу обещать, но… постараюсь» Это были худшие слова, которые можно было подобрать. Стоило солгать. Даже если ложь была бы очевидна, она могла дать заблудившемуся сердцу маленький лучик надежды, направить по неровной тропинке к выходу из тёмного леса. Егор возненавидел себя так же сильно, как Джон ненавидел себя за смерти друзей. Журналист отпустил лямки чужой майки. Он понял, что дотащить друга не сможет, но сможет довести. Линч шатко побежал в деревню, к Трофею. Он зашёл в дом, сдёрнул с кровати писателя одеяло и подбежал к коню. Забросил вещь на Трофея, сам кое-как залез на него и прискакал обратно к Джону. Егор разложил одеяло на земле. Пыхтя, стараясь не стошнить и не упасть в обморок, затащил писателя на ярко-оранжевую ткань. Привязал лианой кончики одеяла к седлу, забрался на коня и потихоньку поехал к дому. Журналист чувствовал, что может в любой момент грохнуться с Трофея, что может не успеть помочь другу, попросту потеряв сознание от переутомления. Поэтому он старался не закрывать глаза, как можно меньше моргать и чаще кусать губы, старался говорить. Линч шептал, неразборчиво бормотал себе под нос всего два слова: — Ещё немного. Подъехав к дому, Егор, пытаясь слезть с коня, свалился на кочковатую тропинку. Он жалко простонал что-то неразборчивое, поднялся и упёрто поплёлся к Джону. Развязал уголки одеяла и за них же потащил друга в дом. Журналист кое-как затащил писателя на кровать и достал его нож. Дрожащие от усталости и волнения руки не слушались, но он смог отрезать кусок простыни и обвязать чужую горячую голову, а также кровоточащую рану на руке. Смог найти бутылёк с забродившим соком яблок и полить им на раненые места. Смог найти ещё и бутылёк с водой, споить его бессознательному телу Джона. Линч смог помочь другу. Он устало рухнул острыми коленями на холодный дощатый пол и положил голову на чужую грудь, прислушиваясь к бешеному, но постепенно успокаивающимся ритму сердца. Под звуки чужой жизни Егор закрыл глаза и уснул. Журналист проснулся от громкого вздоха прямо над ухом. Он испуганно вскочил и уставился на источник звука. Джон, потягиваясь и зевая, медленно просыпался под лучами дневного солнца. Он открыл один глаз, затем второй и, улыбнувшись, сказал: — Спасибо. — За что? — недоумевал Линч, по-детски невинно хлопая глазками. — Ну не Трофей же меня вытащил из Ада. — Я, — Егор запнулся, обдумывая всё сказанное и услышанное, — пойду приготовлю зайца. А ты умойся, — он встал с колен, взял со стены тушу и вышел из дома. Щёки и глаза ещё немного щипало, с губ не сходил солёный привкус. Журналист неотрывно смотрел на поджаренного зайца, висевшего на палке над потухнувшим костром. Он витал в своих мыслях, пока голодная слюна стекала по подбородку. Линч опомнился и вернулся в реальность, когда рядом послышался шелест травы и глухие шаги по ней. Это подходил писатель от реки. Его лицо и руки наконец были чистыми, чего нельзя было сказать о тряпках на предплечье и голове. Джон сел напротив Егора и протянул, уже вернувшую свою живость и нормальный вид, руку. Писатель пояснил: — Можно зажигалку? Журналист растерянно полез в карман. Он быстро нашёл нужную вещь и вложил её в чужую, вновь тёплую ладонь. Джон стянул с руки повязку, включил зажигалку и поднёс пламя к ране. Кожа начала стягиваться, краснеть и уродоваться. Прямо как в первую ночь, когда Линч также держал зажигалку у плеча писателя. Но тогда он не видел его лица, а в этот раз мог рассмотреть все эмоции в мельчайших подробностях. На удивление, Джон был спокоен, даже умиротворён. Лишь изредка подрагивали ресницы и дёргались уголки губ, но писателю будто и не было больно. Егор мог лишь завидовать такому спокойствию, утирая с щёк высохшие дорожки слёз и громко шмыгая носом. Закончив, Джон протянул зажигалку обратно. Журналист потянулся за ней, только коснулся холодного металлического корпуса, как оказался втянут в объятия. Тёплые руки обвивали худые талию и плечи, томное дыхание повисло прямо над чувствительным ухом. Линч сдался под этим несильным, но навязчивым натиском и уткнулся лбом в чужое плечо, сжал майку на спине. Он понял, насколько сильно ему на самом деле не хватало этого тепла. Насколько сильно он, ещё при пробуждении писателя, хотел так же обнять его и по-девчачьи разрыдаться. Эмоции почти впервые брали над ним верх. Такой властный, захватывающий и непреодолимый контроль. Егору хотелось испытывать это вечно. Счастье, облегчение, надежда, радость, будто сахарная сладость и ещё сотни прекрасных чувств взрывались в нём, заполняли израненную душу. Журналист сильнее и крепче сжимал чужую майку, боясь потерять, ненароком забыть, но всему рано или поздно приходит конец. Джон отстранился. Он тепло, по-отцовски любя улыбнулся и запустил длинные пальцы в чёрные волосы. Линч невольно прикрыл глаза. Пальцы трепали и без того запутанную шевелюру, выметая все ненужные мысли из головы, заставляя мурчать, как наевшийся сметаны кот. Но и они вскоре исчезли. Писатель кинул Егору его зажигалку, придвинулся к костру и стал отрывать куски мяса от зайца, есть их. Журналист убрал зажигалку обратно в карман и тоже приступил к обеду.