3. Свидание вслепую

— Ты спятила. Ильве сидела на моей кровати, скрестив ноги по-турецки и потягивая айран из высокого стакана, пока я перерывала шкаф в поисках чего-то, что можно надеть на «рабочую встречу, которая не свидание». — Ты уже третий раз перебираешь одни и те же вещи. У тебя в шкафу не появилось ничего нового за последние десять минут. — Заткнись. — Он тебе нравится.       Я замерла с чёрным топом в одной руке и кремовой блузкой в другой. — Он мне не нравится. Я его ненавижу. Это деловая встреча. — Деловая встреча в «Микле»? — Ильве сделала глоток и театрально закатила глаза. — «Микла» — это не для деловых встреч. «Микла» — это для предложений руки и сердца, для годовщин и для интрижек, которые должны выглядеть респектабельно. Ты выбрала самый романтичный ресторан Стамбула для деловой встречи. Признайся хотя бы себе.       Я бросила блузку на кровать и схватила чёрный топ. — Это я его выбрала, да. Потому что, если уж играть роль счастливой пары, то играть на своей территории. Я знаю «Миклу» — мы там проводили благотворительный вечер фонда. Я знаю планировку, знаю официантов, знаю, где камеры наблюдения. А он нет. — Камеры наблюдения? — Ильве поперхнулась айраном. — Ты собираешься грабить ресторан? — Я собираюсь контролировать ситуацию. — Я стянула домашнюю футболку и надела топ. — Если кто-то нас сфотографирует, я хочу знать, с какого ракурса. Если он попытается меня отравить... — Отравить?! — ...я хочу знать, через какую дверь бежать в туалет.       Ильве отставила стакан и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Она была старше на десять лет и всегда считала себя вправе изображать материнскую заботу, хотя наша мать умерла почти девять лет назад, и заботу мы дарили друг другу по очереди. — Фадиме, — сказала она мягче. — Ты боишься не его. Ты боишься себя.       Я замерла перед зеркалом. Чёрный топ сидел идеально — строгий, но подчёркивающий всё, что нужно. Тёмно-серые брюки, туфли на каблуке. Волосы я решила оставить распущенными — пусть видят, что мне плевать на «идеальную укладку». Каре, как всегда, лежало ровно, но сегодня я взъерошила чёлку. — Я не боюсь, — сказала я. — Боишься. Ты боишься, что он тебе понравится. А он тебе уже нравится, просто ты не хочешь это признавать. И именно поэтому ты пытаешься превратить свидание в военную операцию.       Я посмотрела на своё отражение. Карие глаза, которые всегда выдавали меня с головой. Да, они горели. Но это был не страх — это был адреналин. Азарт охотника. — Это не свидание, — повторила я. — Это разведка боем. Ильве пожала плечами и вернулась к своему айрану. — Как скажешь, сестрёнка. Только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждала.       Ровно в 18:55 я вошла в лобби отеля «Мармара Пера». До «Миклы» нужно было подняться на лифте на последний этаж. Я специально приехала пораньше — не для того, чтобы ждать его, а чтобы занять лучший столик. Тот, что в углу у окна, с видом на Золотой Рог и на лестницу. Спиной к стене, лицом к залу. Базовая тактика.       Но когда лифт открылся на верхнем этаже, и я вошла в ресторан, мой план рухнул мгновенно. Он уже был там. Исмаил Фуртуна сидел за тем самым столиком, который я хотела занять. Спиной к стене, лицом к входу. В тёмно-синем костюме, белой рубашке без галстука, с бокалом воды со льдом в руке. Он выглядел так, будто провёл здесь весь день. Так, будто этот ресторан принадлежал ему.       Наши взгляды встретились, и он улыбнулся. Вежливо, сдержанно — но я заметила искру в его голубых глазах. Он знал, что переиграл меня. Я подошла к столику, стараясь сохранять спокойное выражение лица, хотя внутри меня кипела ярость. — Вы опоздали, — сказал он, поднимаясь, чтобы отодвинуть для меня стул. — На пять минут. И я не опоздала — я приехала раньше назначенного времени. — А я приехал ещё раньше. — Вижу. — Я села, проигнорировав его попытку помочь мне со стулом. — Вы всегда занимаете лучшие места? — Всегда. Привычка. Бизнес — это контроль пространства.       Он сел напротив, и я впервые смогла рассмотреть его при нормальном освещении. В особняке Кочари были приглушённые люстры и тени сада. Здесь, в мягком вечернем свете ресторана, с панорамой Стамбула за спиной, он выглядел... иначе. Менее пугающе. Более человечно. Но всё равно как айсберг. — Вы взяли мой столик, — сказала я. — Тот, который я планировала занять. — Я знаю. Именно поэтому я его и взял. — Вы невыносимы. — Мне говорили. — Он подвинул ко мне меню. — Закажите что-нибудь. Здесь отличные морепродукты.       Я открыла меню, хотя не собиралась ничего заказывать. Мой желудок был скручен в тугой узел, и я сомневалась, что смогу проглотить хоть кусочек. — Я думала, мы будем обсуждать контракт, — сказала я. — Будем. После ужина. Я не веду деловые переговоры на голодный желудок. — А я не ужинаю с врагами. — И тем не менее вы здесь. — Он отпил воды и посмотрел на меня поверх бокала. — Расслабьтесь, Фадиме. Мы в ресторане с мишленовскими звёздами, а не в окопах.       Я заказала белое вино. Просто чтобы занять руки. Он по-прежнему пил воду. — Почему вы не пьёте? — спросила я. — Алкоголь замедляет реакцию. — Реакцию на что? — На всё.       Это был странный ответ. Я запомнила его, чтобы обдумать позже. Но сейчас, когда вино было заказано, а официант ушёл, мне нужно было взять разговор под контроль. — Контракт, — напомнила я. — Вы обещали прислать его. Я не получила ни одного документа. — Я передумал. — Что? — Я передумал насчёт контракта. — Он поставил бокал и сложил руки на столе. Длинные пальцы, никаких колец. — Письменный документ — это улика. Если он попадёт не в те руки, это разрушит нашу легенду. Мы не можем рисковать. Я прищурилась. — Логично. Но как тогда мы зафиксируем договорённости? — Устно. Здесь и сейчас. Я предлагаю условия, вы вносите правки, мы приходим к соглашению. Без бумаг, без следов.       Я откинулась на спинку стула, изучая его лицо. Он был спокоен. Слишком спокоен. Это могло означать две вещи: либо он действительно всё продумал, либо он блефует. Исмаил Фуртуна не производил впечатления человека, который блефует. — Хорошо, — сказала я. — Начинайте. — Условие первое: срок действия соглашения — три месяца с сегодняшнего дня. Если за это время мы не находим способ разорвать договор, условия пересматриваются. — Принимается. — Условие второе: мы появляемся вместе на всех публичных мероприятиях, где присутствуют члены наших семей или их деловые партнёры. Список мероприятий согласовывается заранее. Минимум — одно в неделю. — Согласование за сколько дней? — За три. — За пять. У меня плотный график. — За четыре. — В его глазах снова мелькнула та самая искра. — Компромисс, Фадиме. Это то, на чём строятся деловые отношения. — За четыре. Хорошо. Он кивнул и продолжил: — Условие третье: на публике мы ведём себя как пара. Держимся за руки, улыбаемся, обмениваемся любезностями. Допускается лёгкий флирт. Никаких поцелуев без предварительного согласования. — Согласование поцелуев? — я не смогла сдержать усмешку. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Я не хочу, чтобы вы ударили меня по лицу, если я решу, что для убедительности нужно изобразить страсть. — Я не бью по лицу без предупреждения. Я бью в пах. Он даже не вздрогнул. — Принято к сведению. Тогда пункт четвёртый: никакого физического насилия. В пах, по лицу или куда-либо ещё. — Согласна. Если вы не дадите мне повода. — Я не дам.       Официант принёс моё вино и закуски — крошечные тарталетки с креветками, которые выглядели как произведения искусства. Я сделала глоток. Вино было холодным и сухим, именно таким, какое мне было нужно. — Условие пятое, — продолжал Исмаил. — Мы не вмешиваемся в личную жизнь друг друга. У вас могут быть свои отношения, у меня — свои. Но они должны быть абсолютно непубличными. Никаких скандалов, никаких фотографий в прессе. — У меня нет отношений, — сказала я быстрее, чем подумала. И сразу пожалела. Он чуть приподнял бровь. — Я не спрашивал. — Я просто... чтобы вы знали. Для ясности. — Для ясности: у меня тоже нет. По крайней мере, публичных. — Он сделал глоток воды. — Это всё. Остальное — по ситуации. — У меня есть встречные условия. — Слушаю.       Я поставила бокал на стол и подалась вперёд, сокращая дистанцию. Теперь нас разделяло меньше метра. — Условие первое: вы не командуете мной. Ни на публике, ни в частной жизни. Я не ваша подчинённая, и вы не будете обращаться со мной как с персоналом. — Принимается. Но взаимно. — Взаимно. — Условие второе: если я говорю «нет», это значит «нет». В любой ситуации. Без споров, без давления. — Обижаете. — В его голосе прозвучала странная, почти оскорблённая нотка. — Я не из тех мужчин. — Я вас не знаю. Поэтому предупреждаю заранее. — Принимается. Что-то ещё?       Я заколебалась. Третье условие было рискованным, но я должна была его озвучить. — Условие третье: если кто-то из нас находит способ разорвать договор в одностороннем порядке, он сообщает об этом второму заранее. Никаких ударов в спину. Никаких сюрпризов.       Он долго смотрел на меня. Дольше, чем требовалось для простого «да». Его голубые глаза изучали моё лицо с интенсивностью, от которой у меня перехватило дыхание. — Вы боитесь, что я вас предам, — сказал он наконец. Это был не вопрос. — Я боюсь, что любой человек на вашем месте попытается меня предать. Это бизнес. Вы сами сказали. — Я не предаю партнёров. — Он произнёс это тихо, но так твёрдо, что я почти поверила. — Даже временных. Даже фиктивных. Предательство — это... непрофессионально. — Значит, принимается? — Принимается. Он протянул руку над столом — так же, как в саду. Я посмотрела на его ладонь, потом на его лицо. — Мы снова будем жать руки? — Таков ритуал. Вы предлагаете скрепить сделку кровью? — У меня маникюр.       Он улыбнулся. Настоящей улыбкой, не вежливой и не холодной — той, что на мгновение осветила его лицо и сделала почти красивым. Я видела эту улыбку впервые, и она ударила меня под дых сильнее, чем любой из его колких комментариев. — Тогда рукопожатие, — сказал он. Я пожала его руку. Снова тёплая ладонь, снова крепкое, но не агрессивное пожатие. И снова я отдёрнула пальцы раньше, чем следовало. — Сделка заключена, — объявил он. — Теперь, может быть, поужинаем? Я заказал сибаса. — Вы заказали, даже не спросив меня? — Я спросил у официанта, что здесь лучшее. Он сказал — сибас. Я заказал две порции. Если вы не едите рыбу, я закажу что-то другое. Я ела рыбу. Чёрт бы его побрал.       Ужин прошёл на удивление... нормально. Мы разговаривали. Не о договоре, не о семьях, не о войне кланов — о чём-то другом. О книгах (оказалось, он читает Орхана Памука, я — Элиф Шафак, и мы чуть не поссорились из-за того, чей взгляд на Стамбул правдивее). О путешествиях (он объездил полмира по работе, но нигде не был по-настоящему, потому что «бизнес-поездки — это аэропорты и переговорные, а не города»). О музыке (он слушал джаз, я — турецкий рок, и здесь мы оба согласились, что вкусы друг друга ужасны).       Где-то между закусками и десертом я поймала себя на том, что смеюсь. Не вежливо хихикаю, не саркастически усмехаюсь — смеюсь в голос над его шуткой про политиков и их любовь к разрезанию красных ленточек. И он тоже смеялся. Тихо, сдержанно, но в его голубых глазах больше не было льда.       Это было опасно. Очень, очень опасно. — Мне нужно в дамскую комнату, — сказала я, поднимаясь. В туалете я оперлась на раковину и посмотрела на своё отражение. Щёки раскраснелись. Глаза блестели. Я выглядела как женщина на свидании. — Это не свидание, — сказала я своему отражению. Отражение мне не поверило.       Когда я вернулась, он стоял у окна и смотрел на город. Солнце садилось, окрашивая Босфор в оранжевый и розовый, и его светлые волосы отливали золотом. — Красиво, — сказала я, подходя ближе. — Да. Я видел закаты в десятках городов, но стамбульские — особенные. Может быть, потому что это дом. Он повернулся ко мне, и наши лица оказались слишком близко. Я не заметила, как подошла так близко. Наши плечи почти соприкасались. — Спасибо за ужин, — сказала я. — Было... неплохо. — Неплохо? — он усмехнулся. — Я старался произвести впечатление. — Вы старались занять мой столик. — Это часть стратегии. — Впечатляет.       Мы стояли лицом к лицу, слишком близко, слишком долго. Я чувствовала запах его парфюма — тот самый, древесный, с нотками бергамота. Я видела крошечный шрам над его левой бровью, которого не замечала раньше. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, в то время как моё собственное сбилось. — Я вызову такси, — сказал он, отступая первым. — Уже поздно. — Я сама вызову. — Я настаиваю. Это часть сделки: я провожаю вас до дома. — Этого не было в условиях. — Добавим.       Он вызвал машину, и мы спустились вниз в молчании. В лобби было тихо, только звук наших шагов по мраморному полу. У дверей он остановился. — Фадиме. Я обернулась. — Да? — То, что вы сказали в саду. Что не прикоснётесь ко мне, даже если я буду последним мужчиной на земле. — Он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза. — Я надеюсь, до этого не дойдёт. Потому что, кажется, я был бы не против, если бы вы прикоснулись.       Я открыла рот, чтобы ответить, но мой мозг отключился. Все колкости, все остроумные ответы, все язвительные замечания, которые я приготовила на такой случай, испарились. — Спокойной ночи, — сказал он и открыл для меня дверь такси.       Я села в машину, чувствуя себя так, будто меня ударили по голове. Водитель что-то спросил, я назвала адрес и всю дорогу до Ускюдара просидела, глядя в окно и видя там только его лицо.       Дома меня ждала Ильве. Она спала на моём диване, укрывшись пледом, с книгой на груди. Я разбудила её, и она тут же села, протирая глаза. — Ну? Как прошло? Я сбросила туфли и рухнула в кресло. — Мы заключили устный договор. Три месяца. Публичные появления, никаких поцелуев без согласования, никаких ударов в спину. — И? — И он сказал, что был бы не против, если бы я к нему прикоснулась. Ильве уставилась на меня, забыв про сон. — Он так и сказал? — Слово в слово. — И что ты ответила? — Ничего. Я просто ушла. Сестра закрыла лицо рукой. — Фадиме, ты идиотка. — Я знаю, — сказала я и закрыла глаза.       Но даже с закрытыми глазами я видела его. Его руки на столе. Его улыбку над бокалом воды. Его глаза цвета зимнего Босфора. И я знала, что не усну этой ночью тоже.